Женни присела на деревянную скамейку, выкрашенную ярко-голубой краской. Горячий летний солнечный свет делал все вокруг радостным, неспешным и свободным...
-...И люди, проходящие мимо казались ей такими же свободными. Она чувствовала умиротворе-ние и любила это нежное и улыбчивое, как ребенок, утро. Женни казалось, что так может быть всегда, если Некто не изменит ее жизни по своей прихоти.
Она обернулась и увидела молодого мужчину, стоящего за ее спиной. Он произнес эти слова. Эти слова. Продолжение ее ощущений. В его глазах она увидела легкий оттенок грусти. Женни молчала.
Незнакомец, не спрашивая разрешения, присел рядом с ней.
- Доброе утро, Женни.
Ни тени сомнения в голосе.
- Доброе утро. Простите, но кто вы и откуда вам известно мое имя?
- Я - Писатель. А Женни - так зовут мою героиню.
Как будто все идет так, как надо.
- Героиню?
- Да, я пишу и уже очень давно об одной девушке, вымышленной, разумеется, жизнь которой мне бы хотелось воссоздать такой, какой она могла бы быть в действительности. Не преследуя никакой иной цели и не имея никакого иного смысла, мой труд вдруг как будто заснул неспокойным сном. Я понял, что упускаю что-то, что какие-то живые черты моей героини ускользают от меня. Я столько раз рисовал в во-ображении мою Женни, что, казалось, изучил черты ее лица, тела и души до мельчайших подробностей. И вот сегодня я увидел вас. Вы - самая ценная моя находка за последние много лет.
Находка?
- Неужели я могу вам чем-то помочь?
- Вы и не представляете себе, как много можете сделать для меня. Вы - вобрали в себя все внешние черточки моей Женни. И я чувствую это - только вы можете помочь мне открыть ее душу до самого дна. Если бы вы согласились помочь мне, вам не стоило бы это ни минуты усилия или беспокойства, а для меня это означало бы спасение труда, которым я жил долгие годы.
Мольба и трепет. Еще никто и никогда так не просил ее.
- И что же я могу для вас сделать?
- Приходите сюда, когда сможете. Я буду вас ждать.
Будет ждать ее. Всегда.
- Хорошо, мне это совсем не трудно. Здесь необыкновенно хорошо.
- Я буду вас ждать.
В глазах - мимолетная улыбка счастья.
В эту ночь ей приснился сон, похожий на видение, картинку, ситуацию, забытое, но непременно пе-режитое воспоминание, - он вспыхнул и завладел всеми ее чувствами... она слышала, видела и осязала его... Чужая, именно чужая, незнакомая комната в какой-то придорожной гостинице, чуть ли не постоялом дворе. Ночь. За окном - яркий оранжевый свет фонарей, окон соседних домов, фар машин. Тот оранже-вый мир, находящийся там, за стеклом, за стеной, безжалостно вторгся в эту темную комнату. На полу ле-жали оранжевые прямоугольники света, по потолку ползли отсветы проезжающих машин, сильный, неров-ный, прерывающийся, тревожный шум улицы, ее суета и отголоски назойливой людности, казалось, наве-ки поселились в этих стенах. Она сидела в этой вибрирующей, открытой всем ветрам, незащищенной ком-нате на кровати, на старом грубом шерстяном одеяле и курила. В комнате было душно, но за окнами еще душнее. Дым от сигареты неторопливой отчетливой струйкой вился в воздухе и замирал в пространстве. Она была погружена в странное состояние... не то нервное, не то сосредоточенно-задумчивое.
Она как будто ждала чего-то. Время ползло медленно, она чувствовала это. "Ну где же он?...", - спросила она себя и сама удивилась... кто, он?
И вот - стук в дверь - тихий, как будто звучащий за сотни километров отсюда. А потом - он, вплывший в комнату через закрытую дверь. Она рванулась к нему, к окну, так, как будто от этого зависела ее жизнь, и успела лишь увидеть его оранжевую тень далеко-далеко на улице.
Ее разбудил дикий, бессовестно орущий телефонный звонок. Она взглянула на часы, бледно святя-щиеся в темноте. Ей показалось, что зеленые электронные палочки-точки с механически убивающей точ-ностью отсчитывают время до конца света. Пять утра. Женни почти в панике схватила трубку.
- Женечка..., - голос с того света. Когда-то он был родным и любимым. Но это было, как будто не вчера, а в прошлой жизни.
- Ви-тя..., - она не смогла спросить, что случилось. Наверное, испугалась.
- Женечка, прости меня. Прости меня, солнышко...
- Что? Что? Что?
- Я уже не с тобой.
Гудки.
Она вскочила с постели. Натянула джинсы, футболку, выбежала, чуть не растянувшись на скольз-ком линолеуме, в коридор, сунула ноги в ботинки и хлопнула за собой дверью. Так вот почему он не остал-ся сегодня с ней...
Выйдя из машины, подвезшей ее до поворота у Витиного дома, Женни бросилась бежать. В не-скольких метрах от его подъезда она заметила машину скорой помощи. Вывернув на тротуар, красный крест на матово-белом заднем стекле растаял в темноте.
Все исчезло, и у нее никогда не будет ничего, кроме того голоса и красного креста в темноте.
Внутри нее не было страха. Никакого движения. Только тоска. Сосущая под ложечкой как голод, как ноющая боль, как смутное воспоминание, как затаенный грех... Осталась лишь ярко-голубая скамееч-ка. Призрачное средоточие лета, радости, свободы.
Женни оказалась там точно таким же ласковым утром. Но она уже не верила в ласку.
Писатель ждал ее.
- Здравствуйте.
Села.
- Доброе утро, Женни.
Все та же улыбка и полугрусть. А вместе - она вдруг поняла, и это ударило ее - вместе это было ужасающее, отвратительно проникновенное сочувствие. Откуда он знает?... И еще, в глазах - то же знание: с ней случилось такое, но она все равно пришла.
- Так откуда? Откуда вы знаете?
- Я ничего не знаю и не хочу знать. Потому что знание - это скорбь.
Ну, вот, сбанальничал. Он простой смертный.
- Тогда что же это?... В ваших глазах?
- Сочувствовать - значит чувствовать, а не знать.
Чего, чего он хочет? Но еще слишком рано задавать этот вопрос.
- И что же вы чувствуете?
- Твою боль. Он сказал твою, а не вашу. Это совсем не трудно. Но не думай, что я вижу эту боль в твоих глазах. Кстати, ты смотрелась в зеркало?... Я так и думал. Твое лицо - расслабленная маска. На нем - полное отсутствие боли. Потому что боль находится в твоих снах. Ты ведь думаешь, что тебе все присни-лось.
Он знает или, черт с ним, чувствует правду. Только он может сказать ей правду.
- А... это не так?
- Не так. Все было реально. Поверь в это.
Боль. Снова боль.
- Зачем, зачем? Ну, что вам стоило сказать мне, что все было сном?... Как... вы можете улыбать-ся...
Женни вдруг заплакала. Слезы, слезы, руки, утирающие их, мокрые щеки, детство, почти что детст-во, только вот боль...
Он сидел неподвижно, без единого жеста или слова. Каменное сердце. Не надо ее жалеть.
- Ты заплакала. Я думал, что именно это и произойдет - потому и улыбался. Прости. Ты, конечно, подумала, что у меня каменное сердце. Но, поверь, слезы - сейчас это самое естественное для тебя. Будь, точнее, стань собой. Плачь. И, послушай меня, ты скоро все забудешь. Скорее, чем предполагаешь.
Цинизм. Везде, во всем, в каждом слове подлинный цинизм. А впрочем, он говорит так...
- Ваша речь... Я имею в виду, что вы говорите так, как будто...
- Как будто это говоришь ты?
Адская проникновенность. Он проникает в ее душу.
- Ну что-то вроде этого. Я почти ненавижу вас за это.
- Не бойся. Это не так уж страшно.
Их возникшее молчание не было ни тягостно, ни утомительно. Оно овевало их легким теплым ве-терком, шуршало над головами листвой берез, пряталось в темной кроне тенистых елей. Женни чувствова-ла это всем своим телом. А в душе осталось лишь сожаление о том, что нельзя было вернуть.
И когда он задал ей следующий вопрос, она убедилась, что ее мысли проходят через него. Или рож-даются в его голове.
- Ты хочешь вернуться в ту оранжевую комнату?
Там была тень. Тень, которую она не успела удержать. Неужели это шанс? Шанс вернуться на-зад и УСПЕТЬ...
Долгое, долгое молчание.
- Да, хочу.
Она снова оказалась в дрожащей, неспокойной комнате, комнате Тревоги. Села на кровать. Под ла-донями - то же шерстяное покрывало, жесткое на ощупь, отталкивающее. Женни легла на него спиной и раскинула руки.
Писатель стоял у окна, всматриваясь в ненастоящую улицу.
- Ты чувствуешь, как бьется твое сердце? Как кровь бежит по венам? Лежи и слушай этот ритм. Только он - настоящая жизнь. Все остальное - ложь.
Хочешь, я расскажу тебе, о чем ты думаешь, Женни?
Ты напряженно ждешь стука в дверь. Ты хочешь уловить самый первый его звук, чтобы успеть бро-ситься к двери и поймать того, кто стоит за ней. Сейчас ты боишься так, как еще никогда не боялась в жиз-ни. Потому что сегодня - единственная ночь, когда можно вернуться в прошлое и исправить то, что уже произошло. Ты надеешься, что на этот раз не опоздаешь и схватишь-таки мимолетную тень...
Но ты никогда не услышишь этого стука. Потому что тень, которую ты жаждешь поймать, уже здесь. Не он тебе приснился тогда. А я.
Беззвучная слеза стекла по ее виску.
Он приблизился к ней.
- Женни, моя Женни...
Когда он отодвинулся от нее и сел на край постели, Женни закурила.
Вдруг горячий пепел упал на ее кисть, она вскрикнула и дернула рукой.
Ни секунды дольше.
- А теперь - я хочу, чтобы вы рассказали мне все.
Он едва заметно усмехнулся.
- Самое время, Женни, самое время. Конец уже совсем близко, нас отделяет от него лишь пара минут...
Послушай... Ты и есть моя Женни. И всегда ею была. Истина в том, что я придумал тебя... твое лицо, тело, душу, судьбу... твою кровь и твои вены... даже твои слезы. Твои слова, жесты, мысли, чувства и сны... Все от и до, все мельчайшие детали тебя. Я создал в воображении весь твой мир. Твоя Вселенная - это книга, написанная мной. Она состоит из букв, слов и строчек, напечатанных безликим шрифтом и ни одно мгновение тебя никогда не вырвется за пределы обложки этой книги. Вот наступает конец, и ты перестаешь быть. Прощай, Женни. Я любил тебя...
Он исчез. И с ним исчезло все.
Только обожженная кожа на руке все так же незаметно болела.
18 - 21 июня 2000