Этический идеал

 

Домашняя
Гностики Епифания
О любви
Этический идеал

 

 

 

Ниже приводится серия выдержек, призванных проиллюстрировать гностический этический идеал, представленный Климентом Александрийским в его основном произведении (подробнее см. предисловие к публикации Стромат). 

 

Семь книг Стромат или «гностических заметок, посвященных истинной философии», не являются цельным трактатом. Скорее, их можно назвать собранием сочинений разных лет, своего рода Variorum, составленных и отредактированных самим автором. Текст Стромат обладает большой степенью повторяемости: одни и те же идеи, иногда почти буквально, встречаются в различных книгах, внутри одной книги или даже в пределах одной главы.

Предметы, которых Климент касался в своих трудах, в основном связаны с представлениями о тайной жизни, тайном знании и эзотерической традиции этого знания, которая ведет к истинному гносису, который он противопоставляет различным вариантам ложного гносиса.

 

Так понятый гносис является вершиной знания. Несмотря на несистематичность своего труда, Климент довольно часто рассуждает о необходимости систематического изучения различных наук, продвигаясь от простого к сложному. Схема эта достаточно традиционна: образование начинается с морального очищения, за ним следуют наставления в различных науках (физика, математика, астрономия), затем, философия и диалектика и, наконец, моральная философия и теология:

 

«По мере необходимости, гностик обращается к тому, что позволяет упражнять гносис, усваивая из каждой науки то, что ведет к истине. Так, изучая музыку, он постигает гармонические соотношения, посредством арифметики усматривает законы сложения и вычитания чисел, их взаимное отношение и то, как разнообразные вещи подпадают под одну и ту же пропорцию; посредством же геометрии он научается созерцать чистые сущности и постигает непрерывные протяженности и неподвижные тела, отличные от физических тел. А через науку астрономии, вознесшись разумом над землей, он поднимается к небесам и следует за их движением, исследуя вечные божественные явления и постигая их взаимное соотношение… Используя же диалектику гностик, вычленяя виды и роды, постигает разделение сущностей, дойдя до знания самых первых и наипростейших (Strom. VI, 80, 1–4)».

 

Подобное образование необходимо, однако должно рассматриваться как подготовительный этап, ведущий к истинному знанию – гносису:

 

«… философствующие эллины сознательно закрывают свои уши и не слышат истины … Эту чувственную и самолюбивую философию апостол называет “мудростью века сего”, поскольку учит она только об этом мире и о том, что в нем, во всем следуя указаниям тех, кто в этом мире правит. Поэтому эта частная философия очень элементарна, в то время как действительно совершенное знание выходит за пределы мира, обращаясь к умопостигаемому и более духовному … И не побоюсь сказать (ибо такова гностическая вера), что такой человек знает все и все понимает, достоверно схватывая то, что для нас труднодостижимо. Он есть подлинный гностик, и такими были Иаков, Петр, Иоанн, Павел и другие апостолы … Гносис ведь есть ни что иное, как нечто свойственное разумной душе, направленное на ее упражнение, чтобы благодаря гносису она смогла достигнуть причастности бессмертию (Strom. VI 67, 1 – 68,3)».

 

Климент говорит, что божественная мистерия, открытая Спасителем, дает ключи к неведомому и таинственному, к тому, что доселе было сокрыто. Однако, открывая, речения скрывают еще большее, явное в них есть знамение или символ тайного и сокрытого, причем того, что остается сокрытым и на что указывает символ, несравнимо больше – символ указывает на поистине неизмеримые и невыразимые глубины.

По этой причине гностик, будучи в мире, как говорит Климент, «не от мира сего». Его подлинное место неподобно этому миру, и для достижения его он должен полностью изменить свою человеческую природу. А если это так, то любой поступок, любое сказанное или написанное слово имеет для гностика ценность не само по себе, но с точки зрения отношения, в которое они ставят этот мир и тот. Произнесенным словам нельзя доверять, по крайней мере, их буквальному смыслу, поскольку ни одно из них не способно выразить то, к чему стремится гностик.

В каждом слове нужно суметь увидеть скрытый смысл, каждое выражение ценно содержащейся в нем метафоричностью и подтекстом, то есть способностью переносить из одной смысловой плоскости в иную. Словесное описание может только подойти к сущности, но неспособно ее выразить. Однако слово может на нее указать – и это указание единственно ценно. Таким образом, по Клименту, противоречивость и парадоксальность лежат в самом основании познания. Синтез и гармонизация противоположных начал очень занимают Климента, с завидной настойчивостью он говорит о гармонии знания и веры, истинной религии и эллинской философии, скрытого и явного, выразимого и невыразимого. Человеческие дела отличны от дел божественных, но, с другой стороны, человеческая праведность, образуя сложное единство, подобна божественной. Истина христианства исключительна, но, с другой стороны, истина едина, и в равной мере она присутствует и в эллинской философии, и в религиозных учениях других народов. Проблема заключается только в том, что она присутствует там как в разбитом зеркале, расколотая на части.

Однако из такого элитаризма не следует, что простые люди принципиально отличаются от гностиков. Дело не обстоит таким образом, что первым доступна только вера, вторым же в удел достается гносис. Напротив, гносис состоит именно в умении достичь гармонии веры и знания, то есть обрести внутреннее единство-во-множестве. Поэтому неверны мнения как тех, кто ратует за «простое христианство», так и тех представителей гностических сект, которые делят уделы избранных от природы и обреченных к погибели. На протяжении всего своего труда Климент отстаивает свое представление об истинном гносисе, равно как и философские основания такого учения.

Истинное откровение всегда сокрыто за некоторой вуалью. Оно содержит в себе некоторые апории, то есть то, на чем мысль спотыкается, пытаясь их истолковать. Когда же это не удается, она либо навечно застывает в своем недоумении, либо слепо принимает непонятное на веру, также закостеневая в своем догматизме, либо, наконец, от исходного доверия стремится взойти к пониманию смысла, начиная с попытки постичь таинственное значение символов. И именно этот путь, как говорит Климент, ведет к совершенному знанию. Непонятное и таинственное удивительно. Удивительное же или восхитительное вводит человека в особое состояние, которое дает ему новые, недоступные в обычном состоянии, возможности. В этом секрет психологической действенности мистерии.


 

Гносис – совершенное знание, открытое избранным

 

Из второй книги «Стромат» Климента Александрийского

 

 (45, 1) Добродетели находятся во взаимном согласии друг с другом. Нужно ли после этого снова повторять уже дока­занное, что вера находится в согласии с покаянием и надеждой, осмотрительность согласуется с верой, а неуклонное следование этим добродетелям, соединенное с обучением и упражнением в них, приводит наконец к любви, которая, в свою очередь, совершенствуется через гносис?

(2) Но необходимо при этом заметить, что мудрость в собственном смысле этого слова присуща лишь Богу. Поэтому та мудрость, которая наставляет в истине, является силою Бога. Именно через нее достижимо совершенство откровенного знания, гносиса.

(3) Философ любит истину и становится ее другом. Начиная с положения слуги, он через любовь возвышается до положения истинного друга. (4) Удивление называет началом всякого дела Платон в Теэтете.[1] И Матфей в своих Преданиях[2] говорит: «Дивитесь тому, что перед вами», считая, что удивле­ние это есть первая ступень к знанию того, что находится за его пределами. (5) Вот почему и в Евангелии от Евреев[3] написано: «Способный к удивлению воцарится, а воцарившийся достигнет успокоения».

(6) Не сведущий в науках, пока он остается неграмотным, не сможет стать философом. Ведь он не имеет представления о мудрости, а философия есть страсть к истинно сущему и исследованиям, которые ведут к нему. (7) И даже если в результате упражнений эти люди приобрели навык к добру, им все равно еще предстоит понять, как применять свой навык на деле и для чего он может быть полезен в соответствии с принципом уподобления Богу[4] (я имею в виду Бога Спасителя), служа Богу универсума через его первосвященное Слово, которое позволяет нам понять, что является воистину благородным и справедливым. Благочестие […] есть практика следования Богу.

(46, 1) Три отличительные черты свойственны нашему философу. Во-первых, он стремится к созерцанию, во-вторых, он исполняет заповеди и, в-третьих, он занимается воспитанием добродетельных мужей. Соединение трех этих качеств в одном лице присуще [истинному] гностику. Но если ему недостает хотя бы одного из трех этих качеств, то его гностическое состояние несовершенно. (2) Превосходно говорит на этот счет Писание: «И сказал Господь к Моисею, говоря: объяви сынам Израилевым и ска­жешь: Я Господь Бог ваш. (3) По обычаям земли Египетской, в кото­рой вы жили, не делайте, и по нравам земли Ханаанской, куда Я веду вас, не ходите. (4) Мои уставы исполнять будете и повеления Мои хранить, чтобы ходить в них. Я – Господь Бог ваш. (5) И со­блюдете все повеления Мои и исполните их. Исполнивший их че­ловек жив будет в них. Я – Господь Бог ваш».[5]

(47, 1) Вне зависимости от того, символизируют ли Египет и Ханаанская земля мирские заблуждения или же душевные страсти и пороки, божественное слово ясно от­крывает нам, чего следует избегать, а к чему напротив надлежит стремиться, поскольку принадлежит это скорее Богу, нежели миру. (2) Слова же: «Исполнивший их человек жив будет в них», – относятся как к вразумлению евреев, так и их соседей, то есть нас, и усовершению нашей жизни, которая, при условии дисциплины и совершенствования, означает жизнь как для них, так и для нас. (3) «И мертвые по прегре­шениям оживотворены Христом»[6] через завет, нам данный. (4) Писание не случайно неоднократно повторяет слова: «Я Гос­подь Бог ваш». Оно призывает нас обратиться, учит следовать Богу и заповедям, им данным. В нем содержится напоминание о необходимости искать Бога и, насколько возможно, стремиться познать его. В этом состоит величайшее созерцание, мистериальная практика (hJ ejpoptikh>) и подлинная наука, уже неопровержимая доводами разума. В этом состоит гносис, единственное знание мудрости, которое никоим образом неотделимо от праведного действия.

(48, 1) Гносис мнящих себя мудрыми, будь то эллинские философы или еретики-варвары, согласно апостолу, «надмевает»[7]. Однако существует и достоверный гносис. Таково научное доказательное знание, традиционно присущее истинной философии. Мы должны признать разумным то знание, которое в несомненном и неоспоримом ищет доказательств для сомнительного. (2) Вера же двояка: одна опирается на знание, другая – на мнение. Поэтому ничто не мешает нам и доказательства также разделять на два вида: на доказательства, основанные на знании и на мнении. Поэтому мы употребляем два различных термина: знание, гносис (gnw~siv) и предварительное знание, прогноз (pro>gnwsiv), при этом первый род знания является по своей природе полным, другой же – неполным и эллиптическим. (3) Есть ли у вас основания сомневаться в том, что приводимые нами доказательства сами по себе ведут к истине, при условии, что они заимствуются нами из Священных Писаний и «богопреподанной», по апостолу, мудрости[8]? (4) Уразу­мение же нами этой мудрости достигается послушанием заповедям Божиим, то есть в силу веры в Бога. И вера эта является боже­ственной мощью, которая имеет силу истины.

(49, 1) Все это находит подтверждение в Писании: «Если имеете веру как зерно горчичное, будете горы переставлять».[9] И еще: «По вере твоей да будет тебе».[10] Один по силе своей веры оказался исцеленным, другой, уже умерший, воскрес по силе веры того, кто поверил в его воскреше­ние.[11] (2) Доказательство, основанное на мнении, достигается риторическими доводами или же диалектическими силлогизмами. (3) Доказательство же, которое мы выше назвали научным, прививает веру через ссылки на Священное Писание, через раскрытие и разъясне­ние его людям, жаждущим знания. Это и есть истинный гносис. (4) Если аргумент, посредством которого доказывается что-либо, при­знается истинным на том основании, что он подтверждается Богом и пророчествами, то, как нетрудно заключить, и выводы, полученные на его основании, будут истинными. В этом смысле откровенное знание, гносис, также основано на истинном выводе.

 

Место гносиса в иерархии познавательных способностей

 

(76, 1) Научное знание – это предрасположенность к знанию (hJ ejpisth>mh ejpisthtikh> ejstin e[xiv), из которого последнее возникает и приводит к уяснению того, что уже не может быть опровергнуто рассуждением. Невежество же, напротив, подобно призрачным видениям, которые разрушаются силою разума. Приобретение тех зна­ний, которые могут быть опровергнуты или подтверждены разумным рассуждением, зависит от нас.

(2) Сходны с научным знанием опытное знание (ejmpeiri>a), теоретическое знание (ei]dhsiv), сопоставление (su>nesiv), умозрение (no>hsiv) и, наконец, откровенное знание (gnw~siv). (3) Теоретическое знание есть познание целого через различение видов. Опытное знание – это изучение свойств чувственно воспринимаемых предметов в их мельчайших деталях. Умозрение обращено на предметы, постигаемые одним лишь разумом. Сопоставление состоит в обнаружении взаимного соответствия отдельных частей или в точном изучении взаимного соответствия, или в способности обнаружить точные соответствия между вещами в сферах практической мудрости и научного знания и в умении подвести их под одно определение. Гносис же – это знание, про­никающее в самую сущность предмета, или ведение о нем, соглас­ное с его природой. Наконец, истина есть научное обнаружение действительно сущего. Состояние обладания истиной – это знание истинного.

(77, 1) Научное знание базируется на разуме, поэтому не может быть опровергнуто никакими иными рациональными доводами. (2) Когда мы воздерживаемся от какого-либо действия, то происхо­дит это либо вследствие невозможности, или по нежеланию его, или вследствие того и другого вместе. (3) Например, мы не летаем потому, что мы не можем и не хотим летать. Не плаваем же мы, по крайней мере, в настоящий момент, потому, что не хотим, хотя и имеем такую возможность. Мы не подобны Господа, хотя и хотим этого, но не можем. (4) «Ибо никакой ученик не выше учителя; довольно и того, если он как учитель».[12] Разумеется, не по существу, ибо невозможно, чтобы производное стало равным тому, что первично по своей природе, но потому, что мы облечены бессмертием и допущены к созерцанию сущего, названы сынами и познаем Отца явственно через то, что имеет непосредственное отношение к нему. (5) Итак, воля всему предшествует, умственные же силы лишь естественно служат ей. «Возжелай, – говорит Господь, – и сможешь».[13] У истинного гностика и воля, и суждение, и действие составляют одно целое. (6) Ибо если намерения человека направлено в одну сторону, то таковыми же будут и его учение, и суждения. Вот почему и слова его, и жизнь, и все поведение согласны с запове­дями. «Сердце правое ищет познаний (gnw>seiv[14] и вни­мает им. «Бог научил меня премудрости и познал я ведение (gnw~sin) свя­того».[15]

(97, 1) Истинный гностик, "образ и подобие Божие"[16], именно таков. Подражая Богу, насколько это возможно, не пренебрегая ничем из того, что может усилить это подобие, он воздержен, постоянен, старается жить праведно, господствует над своими страстями, делится с другими тем, что имеет, по мере сил распространяя вокруг себя добро и словом и делом.

 

Двойственная природа гносиса

 

Из шестой книги «Стромат» Климента Александрийского

 

(3,1) О гносисе мы говорим в двух смыслах. Прежде всего, это общедоступный гносис, который есть сознание, общее для всех людей, а также способность восприятия, которая дает знание отдельных предметов, встречающихся в повседневной жизни, способность, которую имеют не только разумные, но также и неразумные [существа], и которую, поэтому, вообще не следовало бы называть гносисом, поскольку подобного типа восприятие осуществляется естественным природным путем. (2) То же, что можно назвать гносисом в собственном смысле этого слова, характеризуется наличием суждения (gnw/mh) и разумного решения (lo/go»), поскольку гносис может возникнуть только благодаря приложению разумных сил, направленных на объекты мыслимые и питаемые чистой энергией души.

Две степени очищения

(60,1) Именно, подобно серебру, многократно очищенному в горниле, праведный становится монетой Господа с отчеканенным на ней образом царя. Соломон, говоря, что "язык праведника очищается серебром", – тем самым указывает на то, что наставление признается проверенным и мудрым, если оно многократно очищено землей, то есть, когда душа гностика многократно освещается, освобождаясь от земного огня, (2) и тело, в котором он обитает, становится столь же чистым как и святой храм. Но это первоначальное очищение души в теле, будучи первым, есть только первоначальное освобождение от скверны, и хотя некоторые считают его совершенным, – оно таковым кажется только простым верующим – иудеям и эллинам. (3) Однако гностик, превосходя то, что остальным кажется пределом совершенства, направляет свою праведность на совершение благих дел. Развив силу своей праведности добрыми делами, он становится совершенным, достигнув способности неизменно творить добро, уподобившись в этом Богу.

Происхождение гностического предания

(61,1) Если сам Христос именуется мудростью, и он сам действовал через пророков, уча через них гностическому преданию, которое по пришествии он лично открыл святым апостолам, то эта мудрость и есть гносис, будучи верным и точным знанием и постижением сущего, и будущего, и прошедшего, переданного и открытого сыном Бога. (2) А если созерцание есть цель мудрого, то стремящийся к божественному знанию, не достигнет его оставаясь  философом,  если не познает это самое пророческое откровение, позволяющее охватить настоящее, прошедшее и будущее – как оно есть, было и будет. (3) Этот гносис, через устное предание апостолов, сообщен немногим.  Значит, следует упражнять гносис и мудрость, ведущие к совершенному видению вечных и неизменных сущностей.

 

Образ совершенного гностика

 

Из шестой книги «Стромат» Климента Александрийского

 

(71,1) Гностик подвержен только тем страстям, которые необходимы для поддержания тела, таким как голод, жажда и им подобное. (2) Что касается самого спасителя, то было бы абсурдным считать, что и его тело, чтобы существовать, нуждалось в материальной поддержке. Он ел не ради поддержания тела, которое и так поддерживается святой силой, а для того, чтобы те, кто были с ним, не подумали, что он полностью от них отличен. Впрочем, некоторые все равно впоследствии решили, что он явился как видение. Он же был абсолютно бесстрастен (a)paqh/j), не подвластен никаким чувствам, наслаждению или боли. (3) Апостолы, благодаря гностическому наставлению Господа и в силу постоянства и неизменности расположения духа, были способны противостоять не только гневу, страху или желанию, но и таким душевным движениям, которые считаются хорошими, как, например, смелость, преданность, радость или веселие. И они остались такими же, в том же состоянии аскезы и после воскресения Господа. (4) Даже если считается, что вышеперечисленные чувства, контролируемые рационально, хороши, они все же неприемлемы для совершенного. Он не проявляет смелости, поскольку никогда не сталкивается ни с чем, вызывающим страх и не считает что-либо из случающегося в этой жизни действительно страшным (ничто не способно отвратить его от любви, которую от испытывает к Богу),  он не бывает весел (поскольку не имеет причин огорчаться, будучи убежденным в том что все, что происходит, происходит к лучшему), он свободен от гнева (ничто не в силах прогневить его, поскольку он вечно любит Бога и только к нему обращен, и поэтому не может ненавидеть что-либо из созданного Богом). (5) Он не ревнив (поскольку нет ничего, чего бы ему не доставало для того, чтобы быть хорошим и добрым, и не любит он никого в обычном смысле, но только как [отражение] творца в его творениях). (72,1) С ним не случается приступов вожделения, раздражения или других желаний, которые возникают в иных душах, поскольку он уже воссоединился с возлюбленным в своей любви, выбрав его по своей воле, и все более приближается в нему в своей аскезе, оставив ради этого все остальные блага, для того, чтобы жить подобно учителю в бесстрастии. (2) Слово Бога умопостигаемо, и разум присущ только человеку. Благой муж имеет образ и подобие Бога в его душе, но и сам Бог антропоморфен. Разум в каждом человеке – это форма (ei)=doj), которая его характеризует. Поэтому каждый, кто грешит против человека, поступает нечестиво и безбожно. (3) Абсурдно полагать, что гностик и совершенный не может избежать гнева или проявления смелости, поскольку в таком случае он не в силах будет противостоять обстоятельствам или бороться с опасностями. (73,1) И если мы лишим его способности радоваться, его захлестнет горе, и он закончит жизнь весьма скверно. Однако, как полагают некоторые, как возможно стремиться к прекрасному и благому, не обладая рвением?

Природа божественной любви

 (2) Действительно, если любая привязанность (oi)kei/wsij) к благому связана со стремлением, как возможно, оставаясь бесстрастным, стремиться к прекрасному? (3) Так говорящие видимо не понимают природы божественной любви. Ведь любовь отнюдь не есть стремление влюбленного, но любовная привязанность (sterktikh\ oi)kei/wsij), ведущая гностика "к единению веры"[17], вне пределов времени и пространства, (4) Благодаря любви оказавшись в средоточии того к чему он стремился, преодолев надежду гносисом и уже обладая предметом желания, он не желает ничего более. (5) Он пребывает в одном и неизменном состоянии гностической любви, более не проявляя рвения в своем стремлении к прекрасному, но в своей любви уже обладая им. (6) Зачем проявлять смелость или желание тому, кто в своей любовной привязанности достиг единения с бесстрастным Богом и через его любовь причислен к его друзьям?

 

Гностическая бесстрастность (апатия)

(74,1) Таким образом, мы должны признать, что гностик и совершенный избавлены от всех душевных страстей. Гносис порождает действие, а действие – особое состояние и предрасположенность, и такое состояние приводит к бесстрастности, а не просто умеренности, поскольку полное освобождение от желаний приносит плод бесстрастности.  (2) Гностик не приемлет того, что большинству кажется благом, например, те положительные чувства, которые проистекают из данной страсти, такие как радость (которая есть следствие наслаждения) или уныние (которое связано с горем), или осмотрительность (как следствие страха). Он никогда не воодушевляется (поскольку воодушевление связано с гневом), хотя некоторые считают его уже не злом, а благом.  

Созерцание – предел стремления гностика

(75,1) Совершенно невозможно предположить, чтобы тот, кто однажды стал совершенным через любовь и непрестанно и ненасытно вкушает беспредельную радость созерцания, был все еще способен получать удовольствие от мелкого и приземленного. (2) Ибо какая разумная причина может повернуть назад к благам этого мира того, кто достиг "недостижимого света",[18] даже если достиг он его не реально (во времени и пространстве), но предвосхитил в гностической любви, за которой следуют наследование и восстановление всего, утвержденного делами воздающего? (3) Поэтому, устремляясь к Господу через  любовь, которую он питает к нему, хотя и его скиния видима на земле, он не покидает эту жизнь (ведь это не позволено ему), но очищает свою душу от страстей (поскольку это даровано ему) и живет, умертвив свои желания и используя свое тело только с пределах самого необходимого и не позволяя ему разрушиться.    

Цель гностической жизни

(76,1) Зачем, действительно, упражнять мужество тому, кто не подвергается опасности и присутствует не здесь, но всецело соединен со своим возлюбленным. (2) Нужно ли ему благоразумие, если от него нет ему никакой пользы? Само наличие таких желаний, которые требуют благоразумия, чтобы их ограничивать, – есть отличительная черта не совершенного, но подверженного страстям.  (3) Мужество же – это способность преодолеть страх и робость. Но как возможно, чтобы друг Бога, тот, кого Бог выделил до основания мира и вознес на высоты сыновства, был подвержен желаниям или страху или был обуреваем страстями. (4) Поэтому решусь утверждать, что, будучи предопределенным совершать и стремиться к тому, что должно, он ограничен пределами того, что он знает и кого любит, и поэтому будущее его не является таким же неопределенным, как у большинства живущих по случаю, ведь благодаря гностической вере он ухватывает то, что от этого большинства скрыто.  (77,1) Через эту любовь будущее для него уже присутствует сейчас. Через пророчества и пришествие поверив в Бога, который не лжет, он уверовал в то, чем обладает и держит обещание (ведь тот, кто дал это обещание, есть истина) и достоверно постиг предельный смысл обещанного, через верность тому, кто дал обещание и свое знание. (2) Пребывая еще здесь, он уже способен явственно видеть образ грядущего, устремляясь в будущее посредством своей любви. (3) Поэтому, будучи убежденным в том, что он достигнет подлинного блага, он не будет просить того, что пребывает здесь, но обратится к вере, которая всегда и наверняка достигает своей цели. (4) И более всего прочего он будет молить о том, чтобы ему как можно скорее уподобиться самому ему, во славу Божию, которая совершенствуется через познание. (5) Ибо тот, кто подобен спасителю, сам посвящает себя спасению постольку, поскольку человеческая природа, выправляя себя неизменными заповедями, достойна вместить в себя этот образ. В этом и заключается почитание Бога через истинное благочестие, делами и знанием. (78,1) И Господь не замедлит ответить на его молитву: “Проси, – скажет он, – и я сделаю, помысли, и я дам.”

Содержание и границы гносиса

(2) Вообще говоря, неизменное не может ожидать от изменчивого твердости и постоянства, поскольку никакая сила привычки (h( e(ktikhÜ du/namij) не сможет сохранить неизменной высшую часть души, если она пребывает в состоянии изменчивости. (3) Действительно, каким образом тот, кто постоянно изменяется согласно внешним обстоятельствам и по случаю, может вообще иметь привычки и предрасположенность или же достигнуть научного знания? Не случайно привычки, предрасположенности и знания философы считают добродетелями. (4) Поскольку же человек не рождается с гносисом, но должен овладевать им (e)pi/kthto/j e)stin h( gnw=sij[19]), то изучение с самого начала требует соответствующего подхода к нему, воспитания и развития. И только затем, через постоянное упражнение, гносис превращается в предрасположенность, и наконец, достигнув совершенства в мистическом настрое, он держится неизменным силою любви. (5) Поскольку не только первопричину и причины, происходящие от нее, постиг он и уверен в своем знании их, твердо владея солидными, неизменными и неизменчивыми знаниями, но ему открыто знание благого и злого, и происхождение всего возникшего или, вообще говоря, всего того, что высказано Господом. Он достиг наиточнейшего и истинного знания, простирающегося от начала мира до его пределов, узнав об этом от самой истины,  не полагаясь как на истину просто на то, что ему самому кажется убедительным или же необходимым в согласии с эллинскими учениями, но принимая то, что ясно и отчетливо открыто Господом. (6) И хотя это сокрыто от остальных, он получил гносис, открывающий доступ ко всему. Эти речения возвещают нам о сущем, как оно есть, о будущем, как оно будет, о прошедшем, как оно было. (79,1) И в научном рассуждении, будучи единственно знающим, он начинает с рассуждения о благе, всегда исходя из предметов умопостигаемых, переходя затем от них как от архетипов к делам человеческим, подобно тому, как навигатор направляет корабль по звездам, готовый при необходимости предпринять любое действие и отразить любые трудности и опасности, когда этого не избежать, но никогда не делающий ничего поспешно или несоответствующим образом, такого, что опасно для него или же для других, способный предвидеть последствия и не теряющий самоконтроля, бодрствуя или во сне. (2) Привыкнув к жизни умеренной, он благоразумен, благонамерен и благочинен, довольствуется только немногим необходимым, не совершая ничего излишнего, но даже все это он воспринимает не как нечто важное для жизни, а только лишь как необходимое всем для поддержания тела. Важнейшим же для него является гносис.

 

О пользе наук и философии

(80,1) По мере необходимости, гностик обращается к тому, что позволяет упражнять гносис, усваивая из каждой науки то, что ведет к истине. (2) Так, изучая музыку, он постигает гармонические соотношения, посредством арифметики усматривает законы сложения и вычитания чисел, их взаимное отношение и то, как разнообразные вещи подпадают под одну и ту же пропорцию; посредством же геометрии он научается созерцать чистые сущности и постигает непрерывные протяженности и неподвижные тела, отличные от физических тел. (3) А через науку астрономии, вознесшись разумом над землей, он поднимается к небесам и следует за их движением, исследуя вечные божественные явления и постигая их взаимное соотношение, подобно Аврааму, который достиг благодаря им знания самого творца.[20] (4) Используя диалектику гностик, вычленяя виды и роды, постигает разделение сущностей, дойдя до знания самых первых и наипростейших.

(5) Некоторые же боятся эллинской философии, как дети маски (morfolukei=a), опасаясь, что она приведет их к заблуждению. (81,1) Но если их вера (ведь гносисом это назвать, по-моему, невозможно) может быть разрушена убедительными рассуждениями, то пусть она разрушится, показывая лишний раз, насколько они далеки от истины. Ибо истина непоколебима, как говорится, а ложные мнения разрушаются. Мы выбираем пурпур, сравнивая его с другим пурпуром. (2) И если кто признается, что не чувствует правоты своим сердцем, он не может сидеть за столом менялы или утверждать, что у него есть критерий, подтверждающий его слова. Как же он может быть менялой, если он не в силах отличить поддельную монету от подлинной? (3) Давид восклицает: “Праведный непоколебим вовеки”[21], ни ложным словом, ни нечистым желанием непоколебим он в своем основании. (4) И “злых слухов он не боится”[22], ни дьявольских преследований, ни ложных сплетен о себе. Не страшится злословия тот, кто в силах распознать его и соответственно ответить на все вопросы. Посему диалектика есть защита (qrigkoÜj) от злословия, чтобы софисты не попирали истину безнаказанно.[23] (5) И во славу святого имени Господа, следует стремиться, как говорит пророк, “ища Господа с своем сердце”. “Ищи его и будь силен. Ищи лицо его во всем”[24] и всеми путями, поскольку сказано о нем в разное время различное, и не легко его постигнуть.[25]

Полнота и избирательность гностического знания

(82,1) Многознание нашего гностика мы не преподносим как добродетель, но лишь как полезную способность, благодаря которой, отличая общее от частного, он узнает истину. Ведь именно это неумение отличать универсальное в вещах от того, в чем они отличны друг от друга, является основной причиной заблуждений и ошибочных мнений. (2) Не следящий в процессе рассуждения за различениями и путающий общее с единичным, с необходимостью путается и впадает в заблуждение. (3) Различение имен и вещей в писании весьма просвещает разум. И здесь следует различать, когда одно выражение относится ко многим предметам, а когда, напротив, несколько высказываний означают одно и то же. И только это ведет к правильному ответу. (4) Следует при этом избегать вещей бесполезных, чрезмерно концентрируясь на том, что не относится к делу, поскольку для гностика исследование полезно только в качестве предварительного упражнения на пути к насколько возможно точному пониманию истинного предания, а также для защиты от сознательных измышлений (ei)j profulakhÜn tw=n kakotexnou/ntwn lo/gwn), скрывающих истину. (83,1) В таком случае он не останется несведущим в том, что относится к науке и эллинской философии, но, не упустив главное, откажется от притянутого насильно (a)nagkai=on), второстепенного (deu/teron) и излишне детального (peristatiko/n). Ведь все то, что ученики различных школ (oi( kataÜ taÜj ai(re/seij ponou/menoi) используют неправильно, гностик способен обратить ко благу. (2) Таким образом, все эти истины, которые видны в эллинской философии, – частичны. Однако полная истина, подобно Солнцу, которое, освещая цвета, в равной мере показывает природу белого и черного, опровергает все эти софистические правдоподобные положения (e)le/gxei sofistikhÜn piqanologi/an). Или же, как это было справедливо высказано самими эллинами:

Госпожа истина – начало великое доблести.[26]

 

Примеры гностического использования знаний, полученных из различных наук

 

Числовой символизм

(84,1) Мы уже упоминали Авраама в связи с геометрией, он же послужит нам примером использования арифметики. (2) Услышав, что Лот захвачен в плен, он сосчитал число слуг, родившихся в его доме, которых оказалось числом tih / (318), и победил огромное число врагов.[27]  (3) Дело в том, что форма числа триста является знаком спасителя [T – крест], а сочетание букв йота и эта означает его имя [Ihsou=j]. (4) Смысл этого в том, что домочадцы Авраама были под знаком спасения, а те, которые нашли убежище под Знаком и в Имени, являются господами этих самых захватчиков, равно как и всех неверных язычников, которые за ними последовали. (5) Далее, число триста есть три сотни. Десятка есть совершенное число, как полагают. (6) Восьмерка же – это первый куб, поскольку она равна во всех трех измерениях [8= 2x2x2].

(7) “Дней жизни человеку будет, – как сказано, – сто двадцать  (rk /) лет”[28]. Число это получается, если сложить все числа от единицы до пятнадцати, пятнадцать же дней – это период, в течение которого Луна достигает полнолуния.[29] (85,1) В другом отношении, сто двадцать является треугольным числом и составлено из равного (i)sothto/j) числа шестьдесят четыре,  поскольку оно состоит из чисел, которые, если их последовательно складывать, образуют квадраты (1, 3, 5, 7, 9, 11, 13, 15) и неравного (a)niso/thtoj) числа пятьдесят шесть, которое состоит из семи четных чисел, начиная с двух, которые при сложении квадратов не образуют (2, 4, 6, 8, 10, 12, 14). (2) Представив это еще одним способом, можно получить, что число 120 состоит из четырех чисел, первое из которых – треугольное число 15, другое – квадратное число 25, третье – пентагональное 35 и четвертое – гексагональное 45. (3) И каждый из этих видов пропорционален пяти: из монады 5 получается треугольное 15, квадратное 25 и так далее. (4) Число 25 происходит от монады 5 и считается символом колен Левитов[30],  число 35 основано на двойной диаграмме –  арифметической, геометрической и гармонической (6, 8, 9, 12)[31], что в сумме составляет 35. В течение стольких дней, как говорят иудеи, формируются семимесячные младенцы. Аналогично, число 45 образуется из тройной диаграммы (6, 9, 12, 18), что составляет в сумме 45. В течение этого срока формируются девятимесячные младенцы.

Геометрия

(86,1) Таковы примеры арифметические. Обратимся теперь к свидетельствам геометрии, оформленной скинии и организованному ковчегу, которые, будучи сформированными на основе наиболее регулярных пропорций и божественных различений и постижимы только лишь разумом, ведут нас от чувственного к умопостигаемому, а от него – к святому и в Святая святых. (2) “Тетрагональное древо”[32], основание прямоугольной формы с прямыми углами, указывает на надежность и прочность. В длину оно составляет три сотни локтей (ph/xeij), в ширину – пятьдесят, в высоту – тридцать.  (3) Завершается ковчег одним локтем, сужаясь от основания, подобно пирамиде, и это есть символ тех, кто очищается и проверяется огнем. Эта геометрическая аналогия предназначена для уяснения тех святых предметов, на которые указывают только что отмеченные числовые соотношения. (87,1) Отношения эти шестеричные, поскольку триста – это шесть раз по пятьдесят, и десятеричные, так как триста – это десять раз по тридцать. Кроме того, они включают отношение одного и двух третей (e)pidi/moiroi), поскольку пятьдесят – это одна целая и две трети от тридцати. (2) Триста локтей [t /] – это символ Господа, пятьдесят – это число лет, данное для обретения веры и искупления. Число тридцать или, согласно некоторым, двенадцать, указывает на проповедь завета, поскольку Господь начал свою проповедь в тридцать лет, а апостолов было двенадцать. Завершение же в один локоть означает стремление праведных к монаде – к “единению веры”[33].

(3) Стол в храме был шести локтей, а каждая из его четырех ножек – один с половиной.[34] Если мы сложим эти числа, то получим двенадцать, что соответствует числу месяцев годичного цикла, в течение которых земля производит все и взращивает, проходя через все четыре времени года. (4) Поэтому я полагаю, что стол этот является образом земли и поддерживается “четырьмя ножками”, означающими лето, осень, весну и зиму и составляющими годичный круг. Говорится и о волнообразной накидке на столе, что означает либо периодическое вращение всего мира, либо тот факт, что земля окружена океаном.

Музыка

(88,1) Вспомним и о музыкальной гармонии псалмов, в которых Давид пророчествовал и воспевал Бога. Одноголосие наиболее соответствует дорийским мелодиям, а двуголосие – фригийским, как говорит Аристоксен.[35] (2) Гармония варварской Псалтыри, проявляя торжественность мелодии, будучи наиболее древней, послужила образцом для Терпандра, который так восхваляет Зевса, используя дорийский лад:

Zeu= pa/ntwn a)rxa/, pa/ntwn a(gh/twr,

Zeu=, soiÜ pe/mpw tau/tan u(/mnwn a)rxa/n -

Зевс, начало всего, всего прародитель,

Зевс, тебе посвящаю гимна начало.[36]

(3) И сама кифара в руках псалмопевца, с одной стороны, может аллегорически означать Господа, а с другой стороны, символизировать тех, кто играет на струнах своей души, следуя за Господом – руководителем хора (u(poÜ moushge/th? tw=? kuri/w?). (4) Кифара считается спасительной для людей и в том смысле, что через вдохновенное мелодическое воспевание, словесное и направленное размышлением к Богу, слово порождает веру. (5) Мы находим музыкальную гармонию и в церковной симфонии закона, пророков, апостолов и Евангелия, и в согласном звучании каждого из пророков. 

(89,1) Вместе с тем, многие из считающих себя причастными к Имени, обращаются со словом неумело, и подобно спутникам Одиссея, плывущим мимо сирен, сторонятся ритмов и мелодий, в своем незнании затыкая себе уши, как будто они, услышав эллинские мелодии, собьются с курса и не смогут более найти дорогу домой. (2) Тот же, кто выбирает лучшее для пользы проповеди учения, особенно если он эллин (“Господу ведь принадлежит земля и все, что на ней”[37]), не должен бояться многознания, уподобляясь неразумному животному. Напротив, ему следует освоить как можно больше полезного для того, чтобы затем передать это своим слушателям. (3) Хотя, конечно, ему не следует слишком долго на всем этом задерживаться, но сразу после того, как он усвоил наиболее полезное, он должен немедленно отправиться домой, к истинной философии, которая является надежным убежищем для души ото всех опасностей.

(4) Музыка, таким образом, есть средство украшения и оформления. (90,1) Во время трапезы мы пьем за здравие, когда играет музыка, смягчая наши движения (katepa?dontej h(mw=n toÜ e)piqumhtiko/n), и славим Бога за бесконечные дары земного благополучия, за то, что он постоянно заботится о пище для нашего тела и для нашей души. (2) Но следует избегать музыки вульгарной (a)poptuste/a), которая нервирует душу и провоцирует неожиданные движения, вызывая то печаль, то неумеренность и страсть к наслаждениям, то вакхническое веселье и одержимость.

Астрономия

(3) То же самое следует сказать и об астрономии. Ведь она, через возвышенные знания о форме универсума, о вращении небес и движении звезд, подводя душу вплотную к постижению творческого начала, учит правильному восприятию времен года, перемещения воздушных масс и расположения звезд. Она в той же мере полезна для навигации и земледелия, как геометрия для инженерного дела и домостроительства (a)rxitektonikh/ kaiÜ oi)kodomikh).

Диалектика

(4) Далее, диалектика развивает наблюдательность души, подготавливает ее к пониманию истины и обнаружению фальши, учит нахождению гомологий и аналогий, дает ей способность выискивать подобное в вещах несхожих, подводя нас к открытию [понятий] протяженности, лишенной ширины, плоской поверхности, лишенной толщины и безразмерной точки,  тем самым возводя к объектам, которые находятся за пределами чувственного мира и постижимы лишь разумом.

Заключение. Значение образования для гностика

(91,1) Науки, ведущие к философии, таким образом, равно как и сама философия, способствуют постижению истины. Ведь и плащ вначале был шерстью, затем эту шерсть состригли и свили, а только затем из нее соткали плащ. (2) Точно так же и душу должно подготавливать и упражнять различными способами, прежде чем она будет готова к восприятию высшего блага. Ведь истина включает в себя элемент гностический и практический, при этом, первый вытекает из чистого созерцания, а второй требует аскезы, долгого упражнения и опыта. (3) Далее, из вещей теоретических, одни связаны с иным, другие же – сами по себе (toÜ me/n ti/ e)sti proÜj touÜj pe/laj, toÜ deÜ w(j proÜj au)to/n), поэтому их изучение должно быть организовано таким образом, чтобы охватывать оба этих случая. (4) Тот, кто самостоятельно постиг начала учения, ведущие к гносису, в принципе может остановиться и пребывать в состоянии покоя, действуя в полном согласии с теорией. (5) Но если он желает совершить что-либо благое для ближних (tw=n pe/laj), склонен к письменному учению и подготовлен к проповеди слова, знание иной культуры (paidei/a) и умение изложить написанное Господом в форме доказательного знания для него необходимы, особенно если его слушатели воспитаны в эллинской культуре. 

(92,1) Давид так описывает церковь: “Царица стоит справа от тебя, облаченная в одежды, расшитые золотом и переливающиеся различными цветами”, на эллинский экстравагантный манер, “сверкая разнообразными украшениями”. [38] (2) “Но истина дана от Господа”, ибо “кто в силах знать волю твою, – как сказано, – если ты не дашь ему мудрость и не пошлешь свой Святой Дух с высот? Так, чтобы пути тех кто на земле выправились, люди познали твои заветы и были спасены мудростью.”[39] (3) Гностик “знает, – сказано в Писании, – начала всего и предвидит будущее, он знает пути словесные и разрешает загадки, понимает смысл знамений и чудес и исполнение (e)kba/seij) времен и сроков”[40], как мы уже говорили. (93,1) Понимаете теперь, что является источником познания, проистекающим из мудрости? Для того же, чтобы в этом убедились те, кто спрашивает о том,  какова польза от знания причин и того, каким образом, к примеру, движется Солнце или другие звезды, или зачем знать геометрические теоремы, диалектику и тому подобные науки, аргументируя, что знание это бесполезно для проповеди предания, поскольку эллинская философия – это человеческое разумение и не может научить истине, скажем прежде всего следующее: они забыли наиважнейшую вещь, а именно, они не понимают [природу] свободного выбора, который делается разумом. (2) “Тот, кто свято хранит святое, – как сказано, – сам станет святым, и тот, кто постиг науку, сам найдет ответ.”[41] Именно, один только гностик способен разумно и свято делать то, что следует делать, поскольку он образован согласно доступному людям учению Господа. (3) Прислушаемся же к тому, что сказано: “В руках его”, – то есть, во власти его сил и мудрости, – “и мы сами, и все наши слова, и разумение, и практическое знание (e)rgateiw=n e)pisth/mh).” “Поскольку Бог любит только тех, в ком поселилась мудрость”.[42] (3) Они, видимо, не читали того, что сказано Соломоном. Описывая конструкцию храма, он ясно говорит следующее: “София устроительница оформила его. Твое, Отец, провидение, которое всем правит.”[43] (94,1) Подумайте, насколько неразумно полагать, будто философия менее значительна, нежели архитектура или кораблестроение! (2) Именно в этом смысле следует понимать историю о том, что Господь накормил двумя рыбами и пятью ржаными хлебами множество народа, сидящего на траве у Тибериады. Означает это предварительные наставления для эллинов и иудеев, в то время как божественная пшеница  – это пища, взрощенная законом. (3) Ведь во время жатвы рожь убирают раньше, чем пшеницу. Рыбы же означают эллинскую философию, которая возникла и плавает в волнах языческой культуры, (4) пригодная в пищу тем, кто лежит на дне и не поднимается выше, подобно хлебным крошкам; однако и они некоторым образом причастны благословению Господа и вдыхают божественное воскресение “силою слова”. (5) Или же, можно сказать, что одна из этих рыб означает начала учения, а другая – саму философию, которая на них базируется, как бессловесное на слове Господа.[44] 

Движется хор немых рыб, –

как где-то сказано трагической музой[45]. (6) “Мне следует унизиться для того, чтобы возвыситься…” единому и заключительному слову Господа, которым заканчивается закон, – сказал пророк Иоанн.[46] (95,1) Осознайте же теперь таинство истины и простите мне то, что не решаюсь вдаваться в дальнейшие детали. Скажу только, что “все возникло через него, и без него ничего не возникло”[47]. (2) Поэтому он является “основным краеугольным камнем, на котором стоит все строение, гармонично возведенное и ставшее святым храмом Бога”[48], – согласно святому апостолу. (3) Обойду молчанием здесь и евангельскую притчу о том, что “царствие небесное подобно человеку, который, закинув сети в море, из множества пойманных рыб выбирает только лучших”[49]

(4) Мудрость нашего учения возвещает нам четыре основных добродетели, тем самым демонстрируя, что источник, из которого почерпнули их эллины – в иудейском учении. Это можно увидеть из следующего: “И если кто любит справедливость, труды его направлены к добродетели, поскольку он изучает умеренность и благоразумие, справедливость и доблесть. И нет ничего более полезного для человека”.[50] (5) Следует помнить, что все мы от природы предопределены к добродетели, однако эта добродетель не является врожденным качеством, но осваивается образованием.

 

 

Этический идеал

Из четвертой книги «Стромат» Климента Александрийского

 

(130, 1) Итак, я утверждаю, что совершенства можно достичь различным образом, смотря по природе избранной добродетели. Можно совер­шенствоваться в благочестии, в терпении, умеренности, трудолюбии, исповедничестве или гносисе. (2) Но дано ли кому, пока он остается еще человеком, достигнуть совершенства в каждой из этих добродетелей, я не знаю – разве только тому, кто ради нас воспри­нял человеческую природу. Ибо кто из людей в глазах закона может считаться вполне совершенным? Очевидно, тот, кто мог бы похвалиться непричастностью к ка­кому бы то ни было злу. Но это путь, ведущий к Евангелию и ко всякого рода добродетелям. (3) Поэтому гностическим совершенством для каждого человека, живущего под законом, будет вера в Евангелие. Только она возводит подзаконного к совершенству. Вот почему Моисей, живший под властью Ветхого завета, предвозвестил, что нужно повиноваться этим древним постановлениям для того, чтобы принять Христа[51], кото­рый, по апостолу, есть «полнота закона»[52]. (4) Истинный муд­рец естественным путем приходит к этой вере в Евангелие, и не потому только, что закон служит ему ступенью к восприятию этого нового закона, но и потому, что он пользуется законом и понимает его смысл именно так, как тот изъяснен был апостолам самим Господом, автором обоих заветов. (5) Ведя правильный образ жизни (поскольку невозможно, чтобы гностик медленно подвигался в добродетели) он свидетель­ствует о Боге своей безупречной жизнью и оказывается мучени­ком ради любви. Избрав этот жребий, он приоб­ретает и ту высшую славу, какая только возможна среди людей. Но, несмотря на все эти заслуги, он все-таки не может стать в полной мере совершенным до тех пор, пока заключен в это тело. Совершенства ис­тинно мудрый свидетель о Христе достигает лишь в конце жизни, ибо только тогда ему представляется случай выказать свою веру совершеннейшим делом и в великий день Суда увидеть совершен­ство своих трудов, а также и следствия их. Поддержанный милосер­дием Божиим, просвещенный божественной мудростью, он запечат­левает свое самоотвержение кровью и, истекая ею, испускает дух, полученный от Бога. (131, 1) Отныне он блажен и по праву считается совер­шенным, «чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам».[53] Спасаемся мы, с одной стороны, только доб­рым своим произволением в выборе, и с другой стороны, милосер­дием божественным. «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гони­мы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем».[54] (2) Нужно, – продолжает апостол, – чтобы стремящимся к совершенству никому ни в чем не служить соблазном, но чтобы они во всем[55] оказывались «достойными одобрения не только от людей, но и от Бога»[56]. (3) Следует добавить: и чтобы они были послушны людям: этого требует рассудительность ввиду тех казней и проклятий, которые на себя навлекают непокорные. (4) Сла­ва наша «в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в трудных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнании, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в знании, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной люб­ви, в слове истины, в силе Божией»[57], чтобы быть нам храмами Бога, «очищенными от всякой скверны плоти и духа».[58] (5) «И я, – продолжает он, – прииму вас и буду вам Отцом и вы будете Моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель».[59] (6) «Итак, будем совершать освящение, – говорит апостол, – в страхе Божием».[60] «Ибо хотя страхом и порождается печаль, но я радуюсь, – говорит он же, – не потому, что вы опечалились, но что вы опечалились к покаянию, ибо опечалились ради Бога, так что нисколько не понес­ли от нас никакого вреда. Ибо печаль ради Бога производит неиз­менное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть. Ибо то самое, что вы опечалились ради Бога, смотрите, какое произвело в вас усердие, какие извинения, какое негодование, ка­кой страх, какое желание, какую ревность, какое взыскание! По всему вы показали себя чистыми в этом деле».[61]

(132, 1) Такова предварительная подготовка к гностической жизни. Но так как Вседержитель Бог сам «поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учите­лями к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова»[62], то мы должны стремиться к этому зрелому воз­расту через познание и улучшать себя, хотя и облечены еще плотью, чтобы при возникающем отсюда всецелом единомыслии заботиться о соединении своей воли с волей божественной для восстановления нашего поистине высшего благородства и единства в «полноте Хри­ста» – наивысшем совершенстве. (2) Мы понимаем теперь, отчего, как и когда, согласно божественному апостолу, человек бывает соверше­нен и чем, по его мнению, друг от друга разнятся совершенные. (2) «Каждому дается проявление Духа на пользу: одному дается Ду­хом слово мудрости, другому – слово знания тем же Духом; ино­му – вера, тем же Духом; иному – дары исцелений, тем же Ду­хом; иному чудотворения, иному – пророчество, иному – разные языки, иному – истолкование языков. Все же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как ему угодно».[63] (133, 1) Так пророк оказывается совершенным в своем пророче­стве, праведник – в своей праведности, мученик – в сво­ей жертве за Христа, другие же – в проповеди о нем. Мы не хотим сказать, что они не заняты обычными добрыми делами, но подразумеваем, что они наилучшим образом показали себя в именно том виде добро­детели, к которой были призваны Богом. Ибо кто мо­жет утверждать, не греша против разума, что пророк действует не по правде? Но и праведным, равным образом, не свойственен ли, как и Аврааму, дар пророчества?

(2) Бог одного одаряет способностью к брани, другому

Зевс танца искусство дарует или игры на кифаре, –

говорит Гомер.[64]

(3) «Но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе».[65] Только апостолы исполнены были всеми дарами. (134, 1) Если пожелаешь, то сможешь увидеть из их деяний и писаний, что свойственны им были и знание, и добродетель, и дар проповеди, и непорочность, и дар пророчества. (2) Заметим, что хотя Павел и ближе остальных к нам по времени, ибо процветал уже после воз­несения Спасителя, но и его послания имеют тесную связь с ветхоза­ветными. В них он черпает свое вдохновение, их выражениями гово­рит. (3) Ибо закон истолковывается и пополняется верой во Христа и знанием Евангелия. (4) Потому и говорится евреям: «Если не уверуете, не уразумеете»[66], то есть, если не будете веровать в того, чье пришествие предсказано и таинственно показано в законе, то и Ветхого Завета не уразумеете, потому что Спаситель своим воплощением объяснил его.

 

Истинный гностик творит благо только ради него самого

 

(135, 1) Гностику свойственны рассудительность и даль­новидность. Он не ограничивается воздержанием от зла (ибо это лишь ступень к высшему совершенству) и добру предан не из стра­ха. (2) Ибо написано: «Куда убегу и куда скроюсь от лица твоего? Взойду ли на небо, ты там. Отойду ли на край моря, и там десница твоя. Сойду ли в бездны, и там Дух твой».[67] (3) И не ради обещанной награды добродетелен гностик, ибо сказано: «Вот Господь и награда его от лица его, чтобы воздать каждому по делам его».[68] «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим его».[69] (4) Только добрые дела, укорененные в люб­ви, побуждают его к действию, добро, предпочитаемое ради красоты и ради него самого. Не самим ли Богом сказано Сыну: «Проси и дам тебе народы в наследие».[70] Вот просьба, поистине достойная царя. Она и нас научает просить Царя вселенной о даровании чело­вечеству спасения без всяких с его стороны заслуг, дабы всем нам стать наследием Господа и достоянием его. (2) Не в обычае истинного гностика стремиться к познанию Бога ради какой-либо выгоды или просить, чтобы что-то произошло, а чего-то, напротив, не случилось. Ему не нужно иной цели для созерцательной жизни, кроме самого созерцания. (3) Смею утверждать, что человек должен стремиться к познанию Бога не из желания спа­стись, но ради божественной красоты и величия, святости и превос­ходства самого этого знания. (4) Мышление вследствие постоянного упражнения возобладает в нем и превращается в непрестанное созерцание, жизненную сущность. (5) И если бы гностику был предложен выбор между богопознанием и вечным спасением, и если бы они различались между собой (хотя, в действительности, неотделимы друг от друга), то ни мгновения не колеблясь, мудрец выбрал бы богопознание, полагая, что обладание верой, которая через любовь восходит к гносису, заслуживает того, чтобы к ней стремиться как таковой. (137, 1) Первым началом доброй дея­тельности человека совершенного будет действие, совершаемое не ради пользы. Коль скоро он рассудил, что добродетель есть нечто прекрасное и достославное, пламенное стремление его души посто­янно и действенно побуждает его к добру ради самого добра. Его не увидишь сегодня добродетельным, а завтра преступным или безуча­стным к добру; путь его точен и утвержден в добре непреложно. Он устраивает свою жизнь по образу и подо­бию Божиему не для стяжания славы или известности и не ради награды от Бога или от людей, как утверждают философы. Во всем стремится он уподобиться Богу в соей жизни. (2) Если же случится, что за добро ему отплатят злом, то он, забывая обиду, отбрасывает мысль о воздаянии злом за зло, как и всякую другую недостойную мысль, помня, что и Господь благ и правосуден и к злым, и к добрым, «и к праведным, и к неправедным»[71]. (3) О таких говорит Господь: «Станьте, как и Отец ваш, совершенными»[72]. Для такого человека плоть уже умерла, однако он один еще жив в ней[73], заложив своей гробницей основание хра­ма, посвященного Господу[74], в котором душа его, преж­де порабощенная греху, ныне возносится к Богу. (138, 1) Про него не скажешь уже: «он воздержен», ибо он достиг такой бесстрастности, что ожидает лишь облечения себя в Божественный образ. (2) Когда творишь милостыню, как говорит Господь, пусть никто не зна­ет об этом.[75] И когда постишься, умастись, чтобы один Бог знал, из людей же никто.[76] Мило­сердный и сам не должен знать о своем милосердии[77], иначе он будет порой милостив, порой нет. (3) Когда же милостыня будет раздаваться им по навыку и расположению к ней, он сблизит­ся с добром уже и по самой своей природе. (4) Это не необходимо для тех, кто моментально взмывает ввысь, однако необходимо тем, кто по земле идет к намеченной цели узкими путями. Когда же Писание говорит, что «Отец привлекает»[78], то эти слова побуждают трудиться, дабы Бог удостоил нас силы и действия благодати, позволяющей беспрепят­ственно восходить по нелегкому пути. (5) Если случается, что избранный терпит ненависть от людей, то, зная их неведение, он сожалеет о непросвещенности их разума. (139, 1) Не без причины истинное знание, оживотворенное любовью, учит невежд и наставляет в каждой твари уважать творение Вседержителя. (2) Если гностик научился любить Бога, то добродетель его с тех пор не оскудевает ни во сне, ни наяву, ни от какой-либо внешней причины. Ибо что сделалось его привычной, будь то гносис или, если угодно, внутреннее расположение, то не может перестать ею быть. (3) Ведь господствующая часть души оттого, что она никогда не живет чужими мыслями, всегда остается неизменной и даже во сне не подвергается тревожащему влиянию образов дневных событий. (4) Вот почему Господь и заповедует нам бодрствовать[79], чтобы наша душа никогда, даже во сне, не одолевалась страстями. Он желает, чтобы наши ночные мысли были также упорядочены, как и днем, и чтобы мы и сон свой хранили чистым и непорочным. Уподобление Богу достигается (насколько это в наших силах) поддержанием разума в стабильном состоянии. (5) Таково уж свойство разума, поскольку он разум: различные склонности в нем возникают под влиянием материальных желаний. (140, 1) Вот почему ночь называют утешительницей (eu)fro/nhn), ибо в эту пору душа, освобо­дившись от власти чувств, обретает себя, чтобы полностью отдаться внушениям благоразумия (fro/nhsij). (2) Поэтому мистерии свершаются чаще всего ночью, ради той сосредоточенности, которая возникает в душе благодаря отрешенности ее от тела. (3) «Итак, не будем спать, как и прочие, но будем бодрствовать и трезвиться, ибо спящие спят ночью и упивающиеся упиваются ночью. Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви, и в шлем надежды спасения».[80]

(141, 1) То, что говорилось о сне, может быть сказано и о смерти. И то и другое состояние характеризуется некоторым отстранением души, только в одном случае большим, в другом – меньшим. (2) И Гераклит говорит подобное же: «Человек касается умиротворяющей ночи в себе, когда умирает. Живым же, уснув, он касается мертвого. Бодрствуя, закрыв глаза, он касается спящего».[81] (3) «Поистине блаженны, – по слову апостола, – те, кто видел Господа, потому что наступил уже час проснуться вам от сна. Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился. Итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света».[82] (4) Апостол метафорически называет Сына именем дня и света, а заповеди, по другой метафоре, оружием света. Вот почему нам за­поведано приступать к престолу для жертвоприношения и молитвы очищенными и светящимися. (142, 1) Это внешнее убранство и очищение является символом. «Очищение в том, чтобы по­мышлять святое».[83] (1) Оно было образом крещения, и от Моисея перешло к поэтам в таком виде:

Омывшись и чистой облекшись одеждой,

отправляется Пенелопа на молитву.

Телемах одиноко пошел на песчаное взморье,

Руки соленою влагой омыв, возгласил он к Афине[84]

(3) У евреев также был обычай омываться сразу после соития. Хорошо также сказано:

Не омовеньем, но разумом чист будь.[85]

(143, 1) Совершенной чистоты достигает, я полагаю, тот, кто душой чист, чьи дела безупречны, чьи мысли непорочны, чьи слова, как солнце, ясны, а душа остается девственной даже во сне. Для человека, навер­ное, достаточным является то очищение, которое достигается посредством искреннего и твердого обращения, когда, осуждая себя за прежние поступки, мы движемся далее, обдумав[86] все прошлое и освобож­дая разум от всего того, что порождено чувственными удовольствиями и предшествовав­шими грехами. (2) Если бы я хотел объяснить происхождение слова наука (e)pisth/mh), то я обратил бы ваше внимание на его составную часть, sta/sij, покой, потому что наука останавлива­ет наше внимание, до сих пор переходящее от одного предмета к другому, на чем-то одном. (3) Также и в слове pi/stij, вера, мне слышится указание на sta/sij, покой, поскольку она есть упокоение души на подлинно сущем. (4) Ведь мы всегда стремимся уз­нать правду о том, кто вечно и во всем праведен, который не страшится наказаний, которы­ми грозит закон, не трепещет перед ненавистью окружающих или мщением за добро­детель, не уступает перед опасностью, в которую ввергают его пре­ступление и низость. (5) Ведь воздержание от неправды в силу названных побуждений означает лишь добродетель из страха, а не в силу предпочтения добра всему остальному.

(6) Эпикур говорит, что тот, кого он считает мудрецом, «никогда не совершит какую-нибудь несправедливость раде выгоды. Ведь он не может быть уверен, что несправедливость его останется тайной».[87] Значит, он мог бы совершить зло, знай он точно, что оно никогда не откроется. Таковы мнения, рожденные во тьме. (144, 1) Даже удаляясь от неправды ради наград, назначенных Богом за добрые дела, он не проявит еще себя как делающий добро добровольно. В первом случае праведность порож­дается страхом, а во втором – наградой, а это уже не праведность, но только тень праведности. (2) Надежда на посмертное воздаяние добром для благих и злом для злых знакома не толь­ко знатокам варварской мудрости, но и философам пифа­горейцам. Ведь и они оставляют надежду тем, кто предан философии. Сократ говорит в Федоне, что души людей добродетельных оставляют мир этот с «благими надеждами».[88] Осуждая злых, он говорит проти­воположное: «Они живут с плохой надеждой».[89] (3) По-видимому Гераклит в своем рассуждении о человеке говорит то же самое: «Лю­дей ожидает по смерти то, на что они не надеются и чего не представляют».[90]

(145, 1) Вдохновляемый Богом, апостол писал к римлянам: «От скорби происходит терпение, от терпения опыт­ность, от опытности надежда, а надежда не постыжает».[91] Терпение живет надеждой на будущее. Надежда синонимична воздаянию за эту надежду, и именно она «не постыжает», и не порицается. (2) Человек, следующий своему призванию ради него самого, стремится к гносису не под действием страха и угроз и не ради удовольствий. Он не выясняет, будет ли его деятельность иметь благотворные послед­ствия и доставит ли она ему удовольствие, но воздает Богу подоба­ющее ему почитание, увлекаемый любовью к тому, кто ее действительно достоин, и следуя лишь своему долгу. (146, 1) Даже если бы Бог позволил ему безнаказанно творить запрещенное, и ему бы обещано было блаженство за нарушение закона и дела его, хоть это и невозможно, остались бы Богу неведомыми, то он и тогда не согласился бы совершить нечто противное разуму, единожды и навсегда решив что есть истинное благо и достойное выбора ради самого себя, а следовательно, заслуживающее любви.

«Одной лишь телесной пищей сыт не будешь», как говорится.[92] (2) Гностик знает, что «угодными Богу делает нас не пища»[93], не брак и не безбрачие, соблюдаемое вследствие заблуждения разума, а добродетель, исход­ным своим началом имеющая свет и мудрость. Если бы это было не так, то и собаке, животному неразумному, следовало бы приписать доброде­тель умеренности, потому что и она не дотрагивается до пищи, если боится занесенной над ней палки. (3) Но если бы можно было упразднить обещанные за умеренность награды, устранить страх, угрозы и опасность, висящую над головами, то сразу проявились бы истинные мотивы поступков.

XXIII

(147, 1) Природе самих вещей, если рассмотреть это гностически, не противоречит утверждение, что все, созданное для нашей пользы, хорошо, что прекрасны и брак, и рождение детей, если все это сопровождается рассудительностью и воздержанием от страстей. Однако лучше всего пол­ное освобождение от страстей ради уподобления Богу в добродетели. (2) Что же касается внешних вещей, то от одних люди предпочитают воздерживаться, от других же нет. Однако это воздер­жание от некоторых вещей и отвращение к ним заставляет некоторых клеве­тать и на тварь, и на Творца. На первый взгляд, они поступают благочестиво, однако мнения их нечестивы в самых своих основаниях. (3) За­поведь «не возжелай» не нуждается ни в подкреплении ее устрашени­ем, которое вынуждало бы воздерживаться от того, что приятно чув­ственности, ни в привлечении к тому наградой, побуждающей обуз­дывать в себе преступные пожелания. (4) Не соблазняющиеся приман­ками плотских утех воздерживаются от них вовсе не ради заповеди как таковой, а ради обетования, ради благ, обещанных тем, кто из­берет послушание и будет повиноваться Богу. (148, 1) Ибо поистине даже и за отвращением от вещей чувственных еще не следует непременно обращение к умозрительному. Внимание к вещам, постигаемым лишь разумом, само собой, отвлекает мудреца от чувственного. Предпочитая прекрасное, он с полным сознанием и гностически избирает добро. Удивляясь творению и прославляя Творца, он прославляет тем самым уподобление божественному. (2) Он говорит тем самым: «Господи, пощади, я хочу быть свободным[94] от пожеланий, чтобы теснее соединиться с Тобой. Ибо устройство этого мира прекрасно и законы, управляющие творением, полны мудрости. Ничто не происходит здесь без причины. Необходимо было, о Вседержи­тель, чтобы я жил среди дел рук твоих. Но, находясь среди них, я пребываю в тебе. Да удалится от меня страх, чтобы мог я прибли­жаться к твоему величию. Доколе остаюсь здесь, на земле, я желаю довольствоваться малым, стараясь подражать правосудию твоего избрания, которое истинное добро отличает от мнимого».

(149, 1) Из святейших и таинственнейших учений апостола мы научаем­ся тому, какой вы6ор поистине угоден Богу. Этот выбор, по его учению, состоит не в том, чтобы отрекаться от известных вещей, как если бы они были дурные, но в том, чтобы чтить другие, более возвышенные блага, несравнимые с вещами обыкновенными. (2) Вот подлинные его слова: «Посему выдающий свою девицу замуж поступает хорошо, а не выдающий поступает лучше»[95] «для благочинного и непрестанного служения Господу без раз­влечения».[96] (3) Мы научены, что вещи трудно приобрета­емые не являются необходимыми, между тем как необходимые вещи милосердием Создателя сами даются нам в руки. (4) Демокрит поэтому был прав, когда говорил, что «природа и учение весьма близки». В немногих словах он поясняет, почему это так. «Учение способно настроить человека [как музыкальный инструмент], а настрой делает его естественным».[97] И в этом смысле безразлично, как происходит в нем это преобразование, есте­ственным ли путем, или в с течением времени и в результате воспитания. (5) И то и другое равно происходит от Господа; одно исходит от него как от Творца мира, другое истекает от него через воссоздание и обновление в новом завете. (6) Выбирать же следует прежде всего лучшее и все остальное превосходящее, а таковым является разум. (7) Итак, если выбор находится под руководством разума, то истинно доброе окажется вместе с тем и приятнейшим, и само по себе даст ожидаемые доб­рые плоды, каковым является душевное спокойствие. (8) «Слушающий меня, – говорит Писание, – почиет в мире с упованием и пребудет без страха от всякого зла».[98] «Уповай всей полнотой сердца твоего и всего разумения твоего на Бога».[99] Уже одно это может уподобить ему истинного гностика. «Я сказал, вы – боги и сыны Вышнего».[100] (150, 1) И Эмпедокл с ним согласен, и, причисляя души мудрецов к богам, так пишет:

Став волхвами, певцами, врачами

и вождями под солнцем живущих,

Наконец вырастают в богов, наиболее славных.[101]

(2) Человек оформлен в соответствии с идеей, заложенного в него от природы духа. Не безвидным и неустроенным творится он в мастерской природы, откуда и вообще таинственным образом происходит все человечество. Способ происхождения и сущность роднят его с остальным творением, однако всякий человек отличается тем, что по врожденному ему свойству из множества вещей избирает любезное его душе. (3) Вот почему мы можем утверждать, что Адам по своему устроению был совершенным, ибо не имел недостатка ни в чем, что характеризует идею человека и его внешний образ. Совершенство он получил одновременно с жизнью, и оно было оправдано его послушанием. Это позволяло ему далее совершенствоваться самостоятельно. Причина лежит в его свободном выборе, и особенно в том факте, что выбор этот пал на запретное. Однако Бога винить в этом не следует. (4) Ведь возникновение, бывает двух видов: одно – собственно рождение, другое – изменение и развитие.

(151, 1) Мужественность, как говорят, делает человека, от природы подверженного колебаниям, бесстрашным и непоколебимым по суди, если он окажется ей причастным. Гнев сопутствует терпению и выносливости, а воздержание и покорность превозмогают страсть. Бог бесстрастен, свободен от гнева и желания. (2) Однако он не лишен страха, в смысле стремления избежать ужасного, и умеренности, в смысле воздержания от желаний. Тем не менее, по своей природе Бог не может испытывать страха, равным образом и не имеет он и никаких пожеланий, оттого ему не приходится и обуздывать их. (3) Слова Пифагора «человеку должно быть единым» таинственным образом касаются и нас, ибо один у нас Первосвящен­ник, один и Бог, неизменный по существу, и от него происте­кают вечный поток всех благ. (152, 1) Спаситель, запрещая даже пожелание, тем самым в корне подсекает и гнев, ибо гнев есть не что иное, как пожелание мести. Вообще говоря, страсть присуща всякого рода желанию, однако достигнув состояния обожения, человек становится в полной мере бесстрастным и единым. (2) Подобно тому как стоящие на якоре, извлекая из моря опущенный якорь, сами движутся в его сторону, так и гностик, желая привлечь Бога совершенством своего образа жизни, сам собой притягивается к нему.[102] Кто служит Богу, тот служит и себе самому. (3) В жизни созерцательной забота о своей сокровенной пользе равнозначна почитанию Бога, и через свое совершенное очищение такой человек созерцает святым образом святого Бога. Так человек воздержный, остающий­ся всегда рассудительным, постоянно наблюдающим за собой и себя созерцающим, уподобляется Богу настолько, насколько это уподобление возможно.

(153, 1) Некоторые вещи находятся в нашей власти, в том смысле, что мы вольны избрать как их, так и их противоположность, например, заниматься философией или нет, верить или подвергнуть нечто сомнению. И поскольку обе противоположности находятся в нашей власти, мы вольны выбирать. (2) Мы вправе как исполнять, так и нарушать заповеди, однако похвала или наказание в таком случае, вполне обоснованы. И если грешник наказывается за совершенные им преступления, он несет наказание лишь за то, что сделано им по собственной воле. Что сделано, то кануло в лету, и не может быть исправлено, (3) поэтому грехи, совершен­ные до принятия веры, Господь прощает, однако он прощает их не так, как если бы они никогда не совершались, но как будто их и не было вовсе.

(4) «Не все, но только невольные грехи прощаются», – говорит Василид, как будто дар этот происходит от некоего человека, а не от Бога. Писание отвечает ему: «По­думал ты, беззаконник, что я буду подобен тебе?»[103] (5) Но и в том случае, когда мы наказываемся за невольные грехи, то это происходит не с тем, чтобы сделать их не бывшими, но имен­но потому, что они были нами совершены. Наказание еще не дает виновному сил и способов не грешить; оно только помогает ему не согрешать их впредь и служит уроком для других, дабы те не совершали подобных ошибок. (154, 1) По трем причинам всеблагой Бог наказывает нас здесь, на земле: во-первых, чтобы сам наказуемый сделался лучше; во-вторых, чтобы тех, кто еще может быть спасен, удерживал от грехов чужой пример; в-третьих, чтобы оградить от презрения того, кто сделался жертвой несправедливости, и воспрепятствовать нанесению ему новой оби­ды. (2) Способов же исправления два: один – с помощью учения, другой – через наказание, которое мы считаем исправительным. (3) Следует помнить, что наказанию подлежат только те грехи, что совершены нами после крещения. Значит, грехи прежние нам прощаются, а последующие должны быть искуплены. О неверующих сказано: «Вменились они в прах, кото­рый взметает ветер от лица земли, и каплей из кувшина».[104]

 

В чем состоит истинное совершенство?

(155, 1) Счастлив, кто овладел

основами знаний,

кто сограждан своих

не обижает,

но стремится узрить ход непрестанный

нерушимой природы, познав

смысл изменений.

Человека такого бегут зло и неправда.[105]

(2) Платон поэтому имел все основания утверждать, что занятый созерцанием идей будет жить среди смертных как бог. Ум есть вместилище идей, и ум есть Бог.[106] (3) В Софисте Сократ называет гостя из Элеи, большого знатока диалектики, богом, «наподобие тех богов, которые, как странники, посещают города».[107] (4) Ибо когда его душа, возвышаясь над сферой сущего и оказавшись наедине с собой, подобно корифею в Теэтете[108], общается лишь с миром идей, она достигает поистине ангельского состояния. Так он соединится с Христом, погружен­ный в созерцание даже тогда, когда исполняет волю Бога, «один лишь вдохновен, остальные же как тени»[109], «сами мертвые, и погребают своих мертвецов».[110] (5) Поэтому и Иеремия сказал: «Наполню его [город] трупами сынов земли, которых поразил гнев Мой».[111]

(156, 1) Бог, будучи невыразимым (a)napo/deiktoj), не может стать предметом научного познания, Сын же есть мудрость, наука, истина и все тому подобное, а поэтому доступен для научного знания и описания. И все силы духа, собравшись воедино в одном, становятся во всей совокупности им одним, то есть Сыном. В то же время, он не может быть выражен ни одной отдельно взятой из его сил. (2) Он не есть нечто единое и нераздельное, и не состоит из частей, но есть нечто единое, включающее в себя все (w(j pa/nta e(/n). Поэтому и он во всем. Он представляет собой круг всех сил, скрученных и соединенных в одно.[112] (157, 1) Вот причина, почему Логос именуется Альфой и Омегой[113], поскольку только в нем конец оказывается вместе с тем и началом, а завершившись, снова становится новым началом, нигде не претерпевая разрыва. (2) Вот поче­му верить в Логоса при посредстве его же самого – значит достичь единства с самим собой, что равносильно нераздельному и нерастор­жимому союзу с ним. Не верить же – значит разделяться, разрываться и распадаться на части. (3) «Потому так говорит Господь: Никакой сын иноплеменни­цы, необрезанный сердцем и необрезанный плотью», то есть, нечистый душой и телом, «не войдет в мое святилище, ни из иноплемен­ных [живущих] среди дома Израиля, но лишь левиты».[114] Сыновья иноплеменницы – это те, кто вместо того, чтобы верить, предпочитают оставаться неверными. (158, 1) Истинными священниками Бога будут лишь те, кто ведет непорочную жизнь. Поэтому из всех племен, принявших обрезание, только помазанные как первосвященники, цари и пророки, считались наиболее святыми. (2) Поэтому им запрещено было даже дотрагиваться до трупов и не позволялось и входить в комнату, где лежал покойник.[115] И это не потому, что сам труп был источником скверны, но пото­му, что грех и непослушание, будучи делами плоти, живут в теле, с ним умирают, и вслед­ствие этого прокляты. (3) Поэтому священнику позволялось входить в комнату покойника только в том случае, если это были его отец, мать, сын или дочь, поскольку в этом случае он был связан с ними плотью и семенем, благодаря которым он получил эту жизнь. (4) Поэтому священники и очищаться должны были в течение семи дней – по числу дней творения мира, в седьмой день они праздновали покой Божий, а на восьмой день приносилась ими просительные жертва за свой грех, как написано об этом у Иезекииля[116], где обещается, что эта просительная жертва будет принята. (159, 1) Совершенным же очищением, по моему мнению, является вера, через закон и пророков приводящая к Евангелию. Эта чистота достигаются полным послуша­нием Богу и отказом от всех земных вещей, до самого того срока, когда душа с радостью оставит ту оболочку, в которую она заключена. (2) Время это означает либо те семь обозначенных периодов, по прошествии которых наступает полное успокоения, либо те семь небес, которые, как полагают некоторые, расположены одно над другим, либо сферу не­подвижных звезд, которая служит пределом умопостигаемого космоса, именуемого восьмым небом. В любом случае, выражение означает, что гностик должен покинуть пределы тварного и греховного мира. (3) Вот почему и жертвы во очищение грехов приносились в течение семи дней, поскольку всегда еще остается возможность греха, пока мы касаемся седьмого неба.

(160, 1) Праведный Иов говорил: «Нагим я вышел из утробы матери, нагим и вернусь туда».[117] Не наготу, вследствие потери имущества, имел он в виду (то была бы жалкая и суетная мысль), но как истинный мудрец, он уходил, будучи непричастным злу и пороку, не оставляя после себя того следа, который оставляют порочные люди. (2) То же самое означают слова «если не обратитесь и не будете как дети»[118], чистые телом и святые душой, отстранившиеся ото всякого злодейства. Он показывает тем самым, что мы сотворены им из нашей общей матери – воды. (3) Последовательная смена поколений означает продолжение в вечность, однако «лампада злодеев должна быть затушена».[119]  (161, 1) О телесной и душевной чистоте, которой причастен гностик, премудрый Моисей, показывая нерушимость души и тела Ревекки, так говорит: «Дева была прекрасна и муж не познал ее»[120]. (2) Имя Ревекка означает «славу Бога», а слава Бога нерушима. Истинная праведность в том, чтобы устраняться от всех посторонних вещей и являть собой храм, посвященный Богу. Праведность – это спокойная и слаженная жизнь, куда и направил ее Господь, говоря: «Иди с миром».[121] (3) Салем означает «мир», где наш Спаситель является царем, поскольку Моисей говорит, что Мелхиседек – это царь Салема, первосвященник всевышнего Бога[122], давший хлеб и вино, пищу, которая служит образом евхаристии. Мелхиседек означает «праведный царь», поскольку имя его состоит из слов «праведность» и «мир».

(162, 1)  Василид полагает, что Праведность и ее дочь Мир обитают в Огдоаде.

(2) Однако оставим физику и перейдем к этике, предмету более ясному. Мы вернемся к ней после того, как закончим с нашей непосредственной темой. (3) Спаситель собственноручно посвятил нас в мистерии подобно тому, как говорится в трагедии:

Лицом к лицу, и таинства преподал.

Если же вы спросите:

Какого рода таинства? Скажи, –

Он нам ответит:

О них нельзя непосвященным знать.

(4) Если же кто спросит, что они такое, он услышит:

Узнать тебе нельзя, но знать их стоит.

Те таинства низвергнут нечестивца.[123]

(5) Бог безначален, но сам является началом всего и началом творческим. Будучи сущностью, он является началом всей природы, а будучи благим – этики. Поскольку он есть ум, он служит началом разума и рассудка. А поскольку он наставник, единственный сын всевышнего Отца, то он является учителем всех людей.

XXVI

Об отношении совершенного человека к вещам этого мира

 (163, 1) Отрицающие творение и считающие тело злом поступают неразумно. Они забывают о том, что человек создан прямоходящим для того, чтобы созерцать небо, его органы чувств предназначены для познания, а члены и различные части его тела созданы вполне соразмерно и их функция не ограничивается лишь получением наслаждения. (2) Это вместилище является обителью души, творением, наиболее дорогим для Бога, и прославляется святым духом, освящающим душу и тело, которые совершенствуются благодаря совершенству Спасителя. (3) В гностике сосуществуют три добродетели – этическая, физическая и логическая, – благодаря которым он имеет дело с Божественными вещами. (4) Мудрость есть знание Божественного и человеческого, праведность – согласие различных частей души, а святость – служение Богу. (5) Если же желающий принизить плоть и творение вместе с ней, вспомнит слова Исайи: «Всякая плоть – трава, и вся красота ее, как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, лишь слово Господа пребудет вечно», – (164, 1) то пусть он вспомнит и слова Иеремии, написанные в духе: «Поэтому развею их как прах, разносимый ветром пустынным. Вот жребий твой, отмеренная тебе честь, говорит Господь. Потому что ты забыла меня и надеялась на ложь. За то будет поднят подол твой на лицо твое, чтобы открылся твой срам, твое прелюбодейство и похоть», и так далее.[124] (2) Цветами полевыми, ходящими по плоти и телесными и апостол называет тех, кто впал во грех. (3) Душа считается лучшей частью человека, тело же подчинено ему. Однако душа не является благой по природе, и тело не есть по природе зло. Ведь то, что не есть добро, не является обязательно злом. (4) Есть вещи, стоящие посреди добра и зла, и среди них некоторые следует предпочитать, а некоторые же отвергать. (5) Человек, живущий среди вещей телесного мира, с необходимостью создан из различных, однако не противоположных частей – из души и тела. (165, 1) Благие дела, как нечто наилучшее, происходят от руководящего духовного начала, в то время как сластолюбивые и греховные приписываются влиянию низшего и грешного. (2) Но душа мудрого и гностика, будучи заключена в тело лишь на короткое время, подобно страннику, пришедшему чужую землю, пользуется телом умеренно, готовая покинуть эту обитель, едва лишь заслышит призыв. (3) «Странник, – говорит она, – я в этой земле и чужак среди вас».[125] Василид полагает на этом основании, что избранные являются странниками в мире и имеют внеземное происхождение. (4) Однако это неверно, поскольку все творение создано единым Богом. Поэтому никто не может быть чуждым ему по природе, поскольку природа одна как един Бог. И все же избранный живет здесь как чужой, зная, что рано или поздно придется оставить все, чем он владеет.

(166, 1) Он не пренебрегает теми благами, которые перипатетики подразделяют на три вида[126], и пользуется ими. Он пользуется и телом, но скорее как путник, который заехал в дальнюю страну. Он входит в гостиницы и встречные дома, но забо­тится о вещах этого мира и о кровле над головой так же мало, как заботится путник. Оставив все — жилище, имущество, равно как и пользование ими, – и не питая к ним излишней привязанности, он охотно и радостно следует за проводником, выводящим его из этой жизни, никогда не оглядываясь на покинутое, благодаря Бога за земное странствие и призвание, с любовью и благословением приветствуя жилище, приготовленное ему на небе. (2) «Ибо знаем, что когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный. Оттого мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище; только бы нам и одетым не оказаться нагими, ибо мы ходим верой, а не видением» [127], – говорит апостол. – (3) «Мы благодушествуем и желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа».[128] Эти слова приобретают смысл в сравнении. Сравниваются же вещи, имеющие некоторое сходство. Так храбрейший храбрее храбрых и тех, кто совсем не отличается мужеством. (167, 1) Вот почему Павел прибавляет: «И потому ревностно стараемся, водворяясь ли, выходя ли, быть ему угодными»[129], то есть, быть угодными единому Богу, автору и творцу всех вещей, как находящихся в этом мире, так и за его пределами. (2) Великолепно, по моему разумению, сказал Эпихарм.

Славный доблестным нравом, ты и по смерти

Зла не потерпишь в духе, вечно живом.[130]

(3) Лирический поэт так говорит:

Души проклятых носятся вихрем под небом

В муках кровавых, вечных оковах греха.

Праведным дом построен над небесами.

В радостных гимнах они великое Благо поют.[131]

(4) Итак, пусть никто не говорит теперь, что душа посылается с неба на землю, чтобы претерпевать здесь незаслуженную горькую участь. Бог все устраивает к лучшему. На самом деле душа, добровольно избравшая наилучшую жизнь по Богу и правде, меняет земную жизнь на небесную.

(168, 1) Иов, стремившийся к гносису и достигший его, вправе был сказать: «Ныне узнал я, что ты все можешь и нет ничего невозможного для тебя. Кто же возвещает мне то, чего я не ведал, великое и дивное, чего я не знал? Я же презрел себя, сочтя себя землей и пеплом».[132] Невежда привязан к греху и является «землей и пеплом»; между тем как человек, преуспевающий в гносисе и через него, насколько дано это человеческой слабости, уподобляющийся Богу, ходит с того времени по духу и в конце концов становится избранным. (3) А что «землей» Писание называет безрассудных и непокорных, показыва­ет пророк Иеремия, который так говорит об Иоакиме и его братьях: «Земля, земля, слушай слово Господне: напиши человека этого чело­веком отверженным».[133] (169, 1) А вот и другой пророк в свою очередь говорит: «Слушай, небо, и внимай, земля».[134] Разум пророк называет «слушанием», а душу мудрого – «небом», ибо единственная его забота – созерцание небесного и божественно­го, почему он и есть [истинный] израильтянин. (2) Напротив, кто изби­рает невежество и предпочитает жестокосердие, того он клеймит име­нем земли. Выражение «внимай» относится к органу слуха, и чувственное относится к тем, кто занят плотским. (3) Это о них пророк Михей сказал: «Послушайте слово Господне, люди, свыкшиеся с горем».[135] (4) И Авраам говорит: «Никогда, Господи, судящий землю…»[136], поскольку не уверовавший спасительному слову уже осужден. (170, 1) Есть также и другой суд и приговор Господа, и он изложен в книгах Царств[137]: «Праведного услышит Бог»[138], «нечестивых же – не спасет, потому что они не хотят знать Бога». Вседержитель не может быть причиной ничего недолжного».[139] (2) Что ответят ереси на эти слова, неужели усомнятся в том, что в Писании Вседержитель Бог благ и никогда не может быть виновником порока и беззакония? Если они не познали Бога, то началом их заблуждения стало неведение, ибо Бог не создает ничего несуразного. (3) «Вот Бог наш, – говорит пророк, – и нет иною спасителя, кроме него».[140] «Неужели неправда у Бога?» – спрашивает апостол[141]. (4) От пророка узнаем мы и то, что есть воля Божия и преуспеяние в познании: «И ныне, Израиль, чего просит от тебя Бог твой? Лишь того, чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, и чтобы ходил во всех путях его, и любил его, и служил ему одному».[142] Он ничего другого не требует, кроме того, чтобы ты выбрал спасение.

(171, 1) Что хотят сказать пифагорейцы, заповедуя «молиться вслух»? Не думают же они, что Бог не услышит молящихся тихо? Полагаю, что они желают, чтобы молитва была праведной, а значит нет ничего плохого в том, чтобы о ней узнало множество народа. (2) О молитве мы скажем в надлежащее время. Ясно, что как «ходящим днем»[143], нам надлежит и дела иметь вопиющие: (3) «Да светятся дела твои»[144], ибо вот человек и дела его, и «вот Бог и дела его».[145] Нужно, чтобы истинный гностик уподоблялся Богу, насколько это в его силах. (4) Ведь и поэты, насколько я помню, называли своих избранников боговидными, божественными, богоравными, имеющими муд­рость Зевса, соучастниками Божественного совета, богоподобными, используя, как я полагаю, позаимствованное [у Моисея] выражение «по образу и подобию».[146]

(172, 1) Еврипид так говорит:

Взмахнув золотыми крылами

Обувшись в сандальи Сирен,

Я воспарю в эфир бездонный,

За словом к Зевсу.[147]

 (2) Я же молюсь о том, чтобы дух Христов вознес меня в мой Иерусалим. Говорят ведь стоики, что именно небо является истинным градом, а не земные города-государства.[148] Их называют так, однако они того не заслуживают. Подлинный град совершенно иной, и население его представляет собой хорошо организованное общество, где люди подчинены закону, подобно тому как церковь – земной прообраз града, – слову, и свободны от тирании, продукт Божественной воли равно на земле и на небе. (3) Подобный небесный град описывают поэты. Полагают, что города гипербореев и аримаспов, а также Елисейские поля представляют собой образец таких мест проживания совершенных.[149] Парадигма Платоновского града также расположена на небесах.[150]

 

Очерк гностического образа жизни

Из седьмой книги "Стромат" Климента Александрийского

 

(60, 1) Уважая мироустройство, гностик воистину и с благодарностью принимает божественное учение. Начав с удивления перед творением[151] и убедившись в том, что он в силах получить истинное знание, он становится послушным учеником Господа. Услышав слово о Боге и Провидении, он верит им вслед за первоначальным удивлением. (2) Черпая энергию в этом первоначальном импульсе, он всецело посвящает себя науке, делая все возможное для того, чтобы приобрести то знание, к которому он стремится. (Стремление же, направленное на исследование, возрастает по мере роста веры.) И только в этом случае он достигает созерцания таких рода и вида, каких заслуживает. (3) Так гностик испробует на себе волю Бога, ибо не его уши, но душа постигает смысл того, что сказано. (4) Восприняв же в Слове Божием меру сущности вещей, позволяющую различать их достоинство, он естественным образом и душой обращается к сродному ей. Так, заповеди «не прелюбодействуй» и «не убий»[152] он понимает гностически и куда шире, чем те, кто держится лишь их буквы.

(61, 1) Навык умозрительного познания вещей позволяет ему приготовиться к восприятию истин еще более чистых. Твердо знает он, что, по слову пророка, «наставляющий человека в гносисе» есть Господь[153], который делает это челове­ческими устами. Для этой цели Господь и воспринял человеческую плоть.

(2) Вот почему ревнитель знания никогда не предпочтет чувственно-приятное полезному. Даже если какой-нибудь случай сведет его с женщиной во всем блеске ее красоты, то и тогда не удалось бы ей никакими чарами и хитростью обольстить его, сколько бы она ни прибегала к ним. Жена господина, которому служил Иосиф, не смогла склонить его к нарушению благоприличия. Ее жадные руки сорвали с него верхнюю одежду, однако он сам остался чистым и безгрешным, облеченным в великолепную одежду целомуд­рия. (3) Конечно, глаз египетского господина не видел этого поступка Иосифа, но Вседержитель был тому свидетелем. (4) Человек слышит слова и видит тело; Вседержитель же смотрит и видит дальше, проникая в самое существо того, откуда происходят звуки и видимый образ. (5) Понимая это, гностик хранит непоколебимое спокойствие души даже тогда, когда на него обрушиваются болезни, напасти и даже ужаснейшее из всех бедствий – смерть; ибо он знает, что все подобные беды являются неизбежными спутниками тварного естества. Он помнит и о том, что все эти злоклю­чения божественным всевластием обращаются в орудия нашего спа­сения, что в руках милостивого Провидения они служат исправи­тельными средствами, назначение которых состоит в том, чтобы понуждать к исп­равлению тех, кто противится этому, дабы потом их же и вознаг­раждать за понесенный труд.

(62, 1) Поэтому всем сотворенным гностик пользуется в той мере и для тех целях, на которые указывает Логос, за все благодарит и прославляет Создателя и не дает сотворенным вещам порабощать себя, всегда оставаясь их господином. (2) Если ему причи­няют несправедливость, обиду или зло, он не помнит о них. (3) Никогда он не гневается и не питает вражды или нерасположения к кому бы то ни было, даже к тем, кто по делам своим вполне заслуживает такого отношения. (4) Он помнит, что и его самого, и ближнего его сотворил один Бог; поэтому и в заблуждающемся человеке он чтит Творца; любит его как своего собрата по изгнанию, сожалеет о его неведении и молится о нем. Прикованный к бренному телу, он сожалеет о немощах своей собственной телесной природы, но все же остается не­поколебимым под напором страстей.

(5) Если не зависящие от его воли обстоятельства обрушиваются на него вопреки его желаниям, то он, подавив печаль, всецело уходит в себя, утверждаясь на том, что действительно ему принадлежит. Оставаясь равнодушным ко всему внешнему, он всецело посвящает себя самому необходимому, сосредоточившись на том, что непосредственно касается его духовной жизни. (6) Верным он остается не на словах только и не по внешнему виду, но в согласии с гносисом, истиной, верными делами и действенным словом. (7) Он не довольствуется лишь похвалами благому и прекрасному, но сам старается быть благим; будучи «добрым и верным рабом», он си­лой своей любви поистине достигает степени «друга» [Божьего][154] через совершенствование навыка, который он обретает в чистоте через истинное наставление и самодисциплину.

(63, 1) Он употребляет все усилия для достижения высот гносиса. Блистая добротой своего нрава, уравновешенный и по виду, обладая всем тем, что отличает истинного гностика, он взирает лишь на своих великих предшественников, достигших совершенства ранее него: на патриархов, различных про­роков, бесчисленное множество надзирающих за нами ангелов и, наконец, самого Спасителя, который научил нас, и на примере своей жизни показал нам те высоты, которых можно достичь. Поэтому истинный гностик не испытывает любви ни к чему из того, что находится на земле. Не желая оставаться на земле и остерегаясь привязанно­сти ко всем благам этого мира, он дорожит лишь теми благами, на которые может надеяться или, лучше сказать, которые уже знает как блага истинные и обладание которыми он предвкушает. (2) Вот почему он терпеливо переносит труды испытаний и скорби, но не так, как некоторые из известных своим муже­ством философов, которые боролись в надежде, что всем этим бедствиям придет все же конец и они сменятся на благоприятное. Гносис, напротив, дает непоколебимую уверенность в том, что блага, составляющие предмет упований, впоследствии станут подлинным нашим достоянием. Поэтому он презирает не только муки, но и все земные блага.

(3) Рассказывают, что блаженный Петр, видя супругу свою ведомой на казнь, возрадовался ее призванию в вышние селения и возвращению домой. Окликнув ее по имени, ободряя и утешая, он воззвал к ней: «Помни же Господа!»[155]. (64, 1) Таков был брачный союз этой блаженной четы; таков был и образ действий мужа по отноше­нию к той, что была для него в этом мире дороже всех людей. (2) О том же говорит апостол: «Женатый да будет как неженатый»[156]; тем самым указывая на то, что брак должен быть бесстрастным и не отвлекающим от любви к Господу. Вот почему вернейший из супругов, когда жена его, расставаясь с жизнью, должна была соединиться с Богом, убеждал ее сохранить эту лю­бовь к Спасителю во всей неприкосновенности. (3) Все мученики, среди самых ужасных пыток обращавшиеся к Богу с хвалами, не свиде­тельствуют ли этим фактом о своей вере в ожидаемые ими посмертные блага? Я убежден, что в них действительно жила непо­колебимая уверенность, проявляющаяся во всех их делах. (4) Итак, как бы ни были тяжелы внешние обстоятельства, душа гностика остается твердой и мужественной, как у атлета. (5) Он уверенно следует ее велениям во всех человеческих делах и эта крепость духа ока­зывается мудрой советницей, которая указывает праведнику верный путь. Основываясь на началах, обретенных свыше и стремясь уподобиться Богу, она умеряет в себе склонность к плотским удовольствиям, и над телесными скорбями господствует. Она спокойно взирает она на всевозможные опасности, надеясь на Бога. (6) Будучи земным образом божествен­ной силы, исполненной всяческих совершенств, душа гностика формируется в результате развития природных задатков, заложенных в ней, воспитания и разумного начала. (7) Эта красота души и делает гностика «храмом Святого Духа»[157] в той мере, к какой он склонен вести свою жизнь в полном соответствии с Евангелием. (65, 1) Такая душа в силах победить любой страх и ужас; не только смерть ее не страшит, но и нищета, болезни, бесчестие и тому подобное. Имею­щий такую душу не поддается сладострастию и господствует над всеми неразумными стремлениями. (2) Он хорошо знает, что ему долж­но делать и в чем себе отказать, ибо знает и то, что подлинно пагуб­но, а что нет. (3) Зная, чего нужно действительно страшиться, он терпе­ливо выносит то, что должно терпеть и выносить, и держится того, чего разум велит ему держаться как должного. Основываясь на разумном суждении он отличает то, что действительно надежно и является благом от того, что только кажется благим.[158] Он отличает истинные блага от мнимых, истинные беды от вооб­ражаемых, таких как смерть, болезни или бедность, которые считаются таковыми скорее в силу людского мнения нежели в согласии с истиной. (4) Этот добрый муж в силу постоянства, которое его добродетельная душа обратила в привычку, избегает всех чуждых разуму движе­ний, возвышается над тревогами и страстями этой жизни. Он «делает все от него зависящее»[159] для того, чтобы достигнуть намеченной цели, (5) и то, что другие считают превратностями случая, не страшит его, ибо не кажется ему настоя­щим злом. Что же до истинных зол, то христианскому гностику они не присущи, поскольку, будучи злом, они диаметрально противоположны благу, и невозможно, чтобы один и тот же человек был одновременно носите­лем обеих противоположностей.[160] (6) «Безупречно исполняющий драму жизни»,[161] – ту, какую определит ему Бог, знает, что ему должно совершить и что претер­петь.

 (66, 1) И не происходит ли робость от неведения того, что подлинно страшно, а что нет? А если так, то подлинное мужество свойственно лишь истинному гностику, знающему блага настоящего и будущего. Знающий, как я уже говорил, каких зол не следует страшиться, и твердо убежденный, что один лишь порок есть действительная смерть и пагуба для стремящихся к познанию, облеченный в божественное всеоружие, он ведет с ним непрерывную брань. (2) Если с кем-нибудь от недостатка ли благоразумия и осторожности или же в результате действия, а лучше сказать, содействия дьявола, приключается какая-то напасть, то не следует винить в этом собственную глупость или нечистого. (Ибо благоразумие – это не деятельность, а склонность, и никакая склонность не является деятельностью.[162]) Таким образом, деятельность, совершенная по неведению, не есть неведение, но зло, порожденное этим неведением. Действи­тельно, ни грехи, ни страсти не являются злом сами по себе, хотя источ­ником их и является зло. (3) Поэтому тот, чье мужество не основано на разуме, не может быть истинным гностиком. В противном случае и детей, которые из-за своего неведения не страшатся опасных вещей, также следовало бы назвать храбрыми. Так они не боятся притрагиваться к пламени. С таким же основанием можно приписывать мужество и диким зверям, слепо бросающихся на копья и рогати­ны. Объявим ли мужественными и площадных скоморохов, кото­рые ловко перепрыгивают через мечи, занимаясь столь опасным ре­меслом за установленную плату? (4) Совсем иное дело человек, проникнутый истин­ным мужеством. Если разъяренная толпа ведет его на казнь, он отважно встречает все, что бы с ним не приключилось. В этом его отличие от тех, кто только на словах являются мучениками: эти последние подвергают себя раз­ным случайностям безрассудно и, мягко выражаясь, сами не зная за­чем. Мученики же истинные держатся поначалу в стороне, предохраняя себя от опасностей, как под­сказывает им здравый смысл, но когда заслышат призыв Господа, спешат предать себя судьям, свидетельствуя о своей вере, выделя­ясь из толпы вовсе не из-за дерзости, но являя всей земле образец подлинно разумного мужества. (67, 1) Не в пример большинству, которые стремятся к мучениям сравнительно легким из страха перед большими, и не из опасения порицания собратьев по вере и им сочувствующих, они следуют зову. Движимые любовью, они с готовностью следуют голосу, который зовет их, увлекаемые лишь желанием угодить Богу и не ждущие никакой иной награды. (2) Некоторые, напротив, добровольно идут на смерть ради славы, другие – для того, чтобы избежать мук еще более ужасных; третьи – чтобы при­общиться после смерти к радости и веселью. Такие еще дети в вере. Они, если угодно, бла­женны, но все же идут не тем путем, который подобает совершенно­летним, и не тем, которым шествует истинный гностик, движимый любовью к Богу. (Но у Церкви и для детей есть венки: как за победу в соревновании в гимназии, она награждает не только мужей.) Стало быть, нужно воспламенять в себе любовь ради нее самой, а не ради посторонних наград. (3) Итак, совершенное мужество развивается в мудреце одновременно с познанием, укрепляясь в нравственной жизни, и от ежед­невной борьбы со страстями.

(4) Любовь делает своего атлета бес­страшным воином, чуждым малодушию, наполняет твердым и всецелым упованием на Бога, умащая и тренируя его, подобно тому, как и праведность внушает ему правдивость во всех делах, которая заключена в заповеди: «Да будет у вас: да, да; нет, нет».[163] (5) То же нужно сказать и о благоразумии. (6) Ибо борется он не из стремления к славе и почестям, подобно атлетам, состязаю­щимся из-за венка и известности. И не тяга к богатству должна руководить им, как бывает с тем, кто становится скупердяем под вли­янием этого гибельного порока. Не делает он этого и из любви к своему телу и ради поддержания здоровья. Тем более отличен он от тех, кто воздерживается просто потому, что ведет грубый образ жизни и не случилось ему еще отведать роскоши. (7) Такой человек, проводящий всю свою жизнь в тяжелых трудах, если получит возможность насладиться благами жизни, непременно утратит всякое чувство меры. Лишь только предста­вится благоприятный случай, он непременно по­кинет путь добродетели и преступит закон. (8) Напротив, контроль над собой, то не ради него самого, а ради гносиса, вечно сущего, делает человека господином и хозяином над собой. Только истинный гностик воистину воздержан и неподвластен страстям. Он не плавится в их горниле, подобно алмазу.

(68, 1) Причиной всех этих наук, наиболее святой и царственной, является любовь. Верная всему благому и доброму, отличающаяся единством, характерным для нее, причина эта возвышает гностика до степени друга и сына Божьего, который воистину становится «совершенным мужем в меру возраста»[164]. (2) Единодушие относительно одного и того же есть согласие. Тождество же – это то же самое, что и единство. Дружба поддерживается сходством, а сходство ведет к единству. (3) Таким образом, гностик, который любит единого и истинного Бога, становится его другом и оказывается среди его сыновей. (4) Подлинное благородство человека, истинное значение по­знания и совершенство заключены в непрестанном знании Бога и духовном созерцании его. Окончательное совершенство, достига­емое истинно мудрым, есть очищение души от малейшей скверны. Вот когда удостаивается он вечного созерцания Вседержителя Бога «лицом к лицу»[165]. (5) Однажды проникшись духом, стре­мится он в сродную ему Церковь, в сонмы духов, и наследует покой в Боге.

(69, 1) Так, следовательно, обстоят дела и таково отношение гностика к его душе и телу; мы видим также, что ведет он себя одинаково и ровно по отношению к своим ближним, соотечественникам, законным врагам или кому бы то ни было. (2) Он не отвергает своего брата, который, в соответствии с божественным законом, имеет одного с ним отца и одну мать. Он помогает нуждающимся, утешая и поддерживая их, и давая им средства к существованию, каждому при этом предлагая именно то, в чем тот нуждается, а не всем одно и тоже, соблюдая справедливость и учитывая личные заслуги, не обращая внимания на то, что некто может сказать ему, что он сдался из страха, если в действительности не из страха, но из желания помочь сделал он это. (3) Ибо насколько реже встречаются те, кто для своих врагов не жалеет серебра и не терпит лжи даже от своих ближних и любимых? Таков идеал, из которого мы исходим для того, чтобы достичь точного знания о том, что нам делать, в какой мере, когда и каким образом.

(4) Кто, будучи в здравом уме, будет враждебно относиться к тому, кто не подает никакого повода для враждебности? (5) Именно в этом смысле мы говорим, что Бог не враг и не противник никому, поскольку он является творцом всего сущего и ничто из того, что существует не возникло помимо его воли. Однако мы утверждаем, что каждый неверный, ходящий не в соответствии с его заповедями, является врагом ему, поскольку ненавидит его завет. (6) Именно так обстоят дела и с гностиком, поскольку он также не враг никому, однако те, кто идут противоположным путем, могут считаться врагами ему. (7) Образ жизни, который мы предпочитаем вести, называется праведность, однако различение по этому признаку, в зависимости от достигнутого знания, на более и менее достойных, является мерилом наивысшей праведности. (8) Некоторые практикуют правильные вещи неразумно, воздерживаясь, например, от наслаждения. Так некоторые из язычников по причине невозможности «достичь желаемого»[166] или из страха перед людьми, или же ради чего-то большего воздерживается от благ, которые им непосредственно доступны. Точно так же некоторые из религиозных побуждений ограничивают себя, выполняя данный ими обет или из страха перед Богом. (70, 1) Разумеется, подобные самоограничения являются основой знания, началом пути к лучшей жизни и попыткой достигнуть совершенства. Ибо «страх Божий» является «началом мудрости», (2) однако совершенный «все принимает и выносит» для того, чтобы «порадовать не человека, но Бога».[167] (3) И хотя ему полагается за это награда, однако не собственно за его дела, но по уподоблению и на пользу тем, кто заслуживает награды. (4) Другие же говорят, что признаком умеренного человека является не только способность держать свои страсти под контролем, но также и способность контролировать благие вещи; такой человек постиг со всей достоверностью все премудрости науки, и именно это в результате приносит плоды в виде добродетели.

(5) Таким образом, даже оказавшись в тяжелой ситуации, гностик не отказывается от своих привычек. Ибо сознательное обладание благом является твердым и неизменным, поскольку основано на знании божественных и человеческих предметов. (6) А знание никогда не может превратиться в неведение, также как и обращенное к благу не может обернуться злом. По этой причине он ест, пьет и вступает в брак лишь потому, что это необходимо для поддержания существования, ни в коем случае не рассматривая все это как жизненную цель. Брак также возможен [для гностика], если это разумно и для него имеются необходимые предпосылки. На своем пути к совершенству он ориентируется на образец, явленный апостолами. (7) Ведь нам известны примеры, показывающие, что человек не обязательно должен избирать одинокую жизнь, однако он превосходит того, кто будучи укрощенным женитьбой, рождением и воспитанием детей, заботой о доме, однако без страсти или страданий, несмотря на свое попечение о домашнем хозяйстве, не лишается Божественной любви и умудряется преодолеть все соблазны, возникающие из-за детей, жены, домашних и имущества. (8) Не имеющий семьи в гораздо большей степени свободен от искушений. Заботясь только о себе, он оказывается ниже того, кто не может сравниться с ним в отношении личного спасения, однако превосходит его образом жизни, если он печется об истине, в полной мере следуя образцу.

(71, 1) Нам следует подвергать нашу душу как можно большему количеству предварительных упражнений для того, чтобы она была лучше подготовлена к восприятию гносиса. (2) Не знаете разве, что воск сначала размягчают, а медь очищают, прежде чем сделать качественный отпечаток? (3) Поэтому смерть – это «отделение души от тела»[168]. Подобным образом и обретение гносиса напоминает смерть разума, когда душа отделяется и освобождается от страстей, и возносится ввысь к благой жизни, с полным основанием обращаясь к Богу со словами: «Я живу, как ты завещал».[169] (4) Ведь желающий угодить людям не может угодить Богу, ибо толпа всегда предпочитает не то, что должно, но только то, что ей нравится. Однако угождающий Богу в конечном итоге заслуживает уважение лучших среди людей. (5) Как же может такой человек быть склонным к излишествам в еде, питье и сексе? Ведь он с подозрением относится и к словам, которые поощряют страсти, непристойным жестам и даже недостойным мыслям. (6) «Никто, – как сказано, – не может служить одновременно двум господам, Богу и Мамоне»[170]; и это относится не только к деньгам собственно, но также и ко всем благам и удовольствиям, которые можно купить за деньги. Действительно, благоразумно и истинно знающий Бога не может служить противным ему страстям.

(72, 1) Лишь Господь, который из человеколюбия стал человеком, от начала не подвержен никаким страстям. Поэтому каждый, кто стремится уподобится образу, который он явил, прилагает все возможные усилия для того, чтобы также избавиться от влияния страстей. (2) Каждый, кто был подвержен страстям, но затем сумел обуздать их, подобен вдове, которая, благодаря своему благоразумию, снова стала девицей. (3) Устранение от всякого зла и активная добродетель, благодаря которой достигается спасение – такова плата за знание, которую требует Спаситель и Наставник и которая ему причитается. (4) Как ремесленник зарабатывает себе на жизнь тем ремеслом, которому он обучен, так и гностик спасается благодаря тому, что он строит свою жизнь в соответствии с откровенным знанием, гносисом. Кто не сформировал стремления искоренить страсти в своей душе, убивает себя. Неведение – это душевный голод, гносис же насыщает душу. (5) Такова душа гностика, которую Евангелие представляет в образе святой девы, ожидающей прихода Спасителя.[171] Души являются девами, поскольку сохраняют свою чистоту и уклоняются от всякого зла. Они ожидают Господа, храня свою любовь к нему. Мудрые души зажигают лампады, созерцая [возвышенные] предметы, так говоря: (6) «Господи! Сколь долго мы ждем тебя! Мы ведем жизнь, какую ты завещал нам, не нарушив ни одной из твоих заповедей. Мы надеемся получить обещанное и молим тебя о даровании блага, ибо нет ничего зазорного в том, чтобы просить тебя о том, что все превосходит. Мы примем все с благодарностью, даже если труды, которые ожидают нас, могут показаться злом, мы примем их как проверку на прочность, которую ты нам приготовил».

(73, 1) В своей беспредельной святости гностик скорее предпочтет не получить того, что просит, нежели случайно воспользоваться тем, о чем он не просил. Вся его жизнь представляет собой непрерывную молитву и беседу с Богом. И поскольку он свободен от всех грехов, он непременно получит все, о чем просит. Говорит Господь праведнику: «Проси – и я дам тебе, помысли – и сотворю». (2) Если желание направлено на благо, он немедленно получит желаемое, если же оно вредоносно, гностик никогда не попросит этого. Следовательно, все происходит именно так, как он того желает.

(3) Если же нам возразят, что бывает и так, что грешники получают желаемое, то мы ответим им, что случается такое редко, благодаря справедливой божественной благости. Шанс такой дается тем, кто в силах действовать на благо другому. (4) Следовательно, дар предназначен не обязательно для того, кто просит о нем. Божественное провидение, предвидя, что кто-либо может таким образом обрести спасение, предоставляет праведным свои дары. Тем же, кто воистину достоин, благие дары даются и без их просьбы. (5) Праведник, ставший таковым не в силу необходимости, из страха или же в надежде [на награду], но сознательно избравший такой образ жизни, встает на путь, который называют «царским» и по которому шествует царская раса. Все остальные пути являются скользкими и тернистыми. Преодолевая страх и гордость [вступают на этот путь], и не знаю, сможет ли выдержать такие труды кто-либо и благородных философов, так ратующих за свободу слова.

(74, 1) Вожделение и другие грехи называются «терниями и колючками».[172] Гностик трудится в божественном винограднике, насаждая, обрезая и поливая, являясь божественным садовником, ухаживающим за всем тем, что насаждено верой. (2) Не сделавшие ничего злого думают, что вправе получить за это вознаграждение. Однако только добровольно приложивший свои усилия на благо может по праву требовать плату за свой труд. И несомненно получает вдвойне  – и за то, чего он не совершил, и за все благие дела. (3) Гностик не поддается никаким соблазнам, кроме случаев, когда его направляет Бог, и когда это идет на благо его ближних. Он укрепляет их веру и подает им пример мужественного поведения. (4) Именно по этой причине, ради основания и укрепления церквей, благие апостолы подвергались суду и мукам. (5) Голос, звучащий в ушах гностика, говорящий: «Кого я ударил, ты пожалей», убеждает их в том, что ненавидящие его имеют шанс раскаяться. Наказание злодея, которое приводится в исполнение в публичном месте, – это зрелище [не] для детей. Тем более не годится гностику, который сознательно избрал совершенный и благой путь, чему-либо учиться или наслаждаться, наблюдая подобные зрелища. Не поддающийся размягчающему влиянию удовольствия и избегающий греха, гностик не может научиться чему-либо хорошему, наблюдая страдания других людей. (7) Устранившись от всех земных удовольствий и зрелищ, он сознательно обращается ко всему тому, что несет на себе печать божественного, хотя и пребывает в этом мире. (8) «Не всякий, говорящий мне: Господи, Господи, войдет в царствие небесное, но только исполняющий волю Бога».[173] (9) Таков труженик на ниве гносиса, победивший телесные страсти находясь еще в земном теле, знающий будущее и еще невидимое и уверенный в его реальности более, нежели в вещах, к которым можно прикоснуться.

(75, 1) Этот неустанный труженик, находя утешение в своем знании, вынужден вести земную жизнь, сводя ее к самому необходимому, поскольку не пришел ему срок активно участвовать во всем том, о чем он уже знает. Так проводит он свою жизнь, как будто она принадлежит другому, сводя все потребности к минимуму. (2) Он понимает причину поста в эти дни, я имею в виду четвертый день и день приготовления (paraskeuh).[174] Дело в том, что первый из них получил свое имя от Гермеса, а второй – от Афродиты. (3) Поэтому и постится он, избегая сребролюбия и похоти, двух грехов, от которых происходят все остальные беды. Ведь мы уже неоднократно указывали на три источника греха, в соответствии с учением апостолов, каковыми являются страсть к наслаждениям, жажда наживы и идолопоклонство. 

(76, 1) Он соблюдает пост, воздерживаясь, согласно предписаниям закона, от злых дел, и, следуя новому завету, от недостойных помыслов. (2) Следовательно, все искушения, которые выпадают на его долю, направлены не на его очищение, но на благо его ближних, которые, если он сможет пройти через все труды и страдания, образумятся и будут направлены на верный путь. (3) То же самое можно сказать и о наслаждении. Человек, прошедший через это испытание и сумевший удержаться, – достиг многого. Ибо велика ли заслуга человека, который воздерживается от того, что ему не ведомо? (4) Следуя евангельским заповедям, он соблюдает день Господень[175], отсекая злые помыслы и обращаясь к гностическим, славя в себе воскресенье Господа. (5) Более того, обратившись к научным спекуляциям, он полагает, что таким образом он созерцает Господа, поскольку взор его обращается на предметы невидимые, хотя и может показаться, что смотрит он вовсе не на то, на что желает. Что касается собственно зрения, то он отнюдь не рад этой способности, если она направлена на образы, вызывающие наслаждение. Ведь он желает видеть и слышать только то, что для него важно. (7) Созерцая души своих братьев, он, вместе с душевными качествами, замечает и телесную красоту, научившись при этом видеть благо в чистом виде, без примеси телесного удовольствия.

(77, 1)  И они воистину ему братья, поскольку, благодаря избранности по происхождению, в силу единомыслия, сходства характеров и объединяющей их миссии, они поступают, думают и говорят в полном соответствии с теми святыми и благими делами, на которые вдохновил их Господь как избранных. (2) Общая вера проявляется в единстве их выбора, гносис – в общем воспитании и единомыслии, а надежда – в сходстве их устремлений. Если же, в силу жизненной необходимости, он вынужден уделить некоторое время житейским проблемам, он считает себя обделенным и зря оторванным от дела. (3) Даже во сне не отвлекается он на то, что не подобает избранному. В полной мере такой человек является чужеземцем и странником, который, живя в городе, чужд всего того, что восхищает других, чувствуя себя среди людей как в пустыне. Так место его пребывания не оказывает на него никакого влияния, и он продолжает вести такой образ жизни, который единственно является праведным. (4) Такой человек, короче говоря, восполняет собой отсутствие апостолов; благодаря праведности своей жизни и в силу верности своего знания, он оказывает благодеяния своим ближним, «сворачивая горы»[176] и исправляя их души. (5) Разумеется, каждый из нас прежде всего сам остается земледельцем, ухаживающим за виноградником своей души. Совершая прекрасные дела, он стремится оставаться незаметным для людей, убеждая Господа и самого себя, что он живет в соответствии с заповедями, предпочитая то, в существование чего он верит. (6) «Где разум человека, там находится и его богатство».[177] Поэтому он предпочитает бедность, дабы не обделить в чем-либо своих братьев, находя совершенство в любви, особенно если он знает, что сам в силах переносить нужду легче, чем другие.

(78, 1) Чужую боль он воспринимает как личное горе. И если, отдавая последнее ради доброго дела, он оказывается в сложном положении, то не огорчается по этому поводу, но просто еще сильнее ограничивает себя. (2) Ведь он обладает искренней верой, прославляя Евангелие своими делами и силою своего созерцания. И заслуживает он не «людскую хвалу, но божественную»[178] награду, исполняя все то, чему учит Господь. (3) Сосредоточившись на своей надежде, он не прикасается к красотам этого мира, взирая на все, что находится в этом мире, как бы свысока. Он жалеет тех, кому приходится испытывать дисциплинарные наказания после смерти, поскольку при жизни они, испугавшись пыток, не по своей воле отреклись. Ввиду грядущего ухода из этого мира его совесть совершенно чиста, и он всегда готов к этому, как истинный «чужеземец и странник», всегда помня об уготованном для него наследстве и рассматривая все, что находится здесь, как чужое. (4) Он не просто дивится Божественным заповедям, но, благодаря доступному ему знанию, сам допущен, так сказать, к Божиему совету. Он близок Господу и его заповедям, избран в качестве праведника и, в силу своего высшего и царственного достоинства, является гностиком. Отрекаясь от всех богатств земных и подземных и от власти над страной, простирающейся от океана до океана, он в полной мере является слугой Господа. (5) Поэтому и на пиру, и во время застолья, и в браке (если разум позволяет жениться), и даже во сне он действует и мыслит свято. Чистым он приступает к молитве и молится в сообществе ангелов, будучи равного с ними достоинства. Никогда не остается он без ангельской поддержки, и даже будучи один, он как бы стоит посреди святого хора.

(7)  Он знает, что [вера] проявляет себя двояко: через дела верующего и благодаря совершенству того, во что подобает верить. Поэтому и праведность происходит из двух источников: из любви и из страха. (79, 1) Поэтому сказано, что «страх Господень чист и пребывает во веки веков».[179] Страх этот, обратившись в веру и праведность, пребывает вовеки. Страх заставляет воздерживаться от всякого зла, на благие же дела подвигает любовь, основанная на свободном выборе. Поэтому, услыхав слова Господа: «Не считаю вас более слугами, но друзьями», гностик в спокойной уверенности обращается к молитве. (2) И молитва эта состоит в благодарении за прошлое, настоящее и будущее, которое уже присутствует здесь благодаря вере. Все это предшествует обретению гносиса.  (3) Поэтому далее он просит даровать ему возможность прожить эту телесную жизнь в качестве гностика, как бы свободного от телесности, уже причастного лучшему и сумевшего избежать зла. (4) Он просит также избавить его от наших грехов и дать возможность осознать их. Он с готовностью уходит вслед за тем, кто призывает, следуя его зову с чистым сознанием и благодарностью. Следуя вместе с Христом и благодаря своей чистоте, он удостаивается, в силу некоего слияния, той Божественной силы, которую несет с собой Христос. (5) Ему недостаточно тепла, которое можно получить, соприкасаясь с теплым, и мало света, который дает огонь, но он сам желает стать этим светом. Он понимает точное значение следующих слов: «Кто не возненавидит отца своего и матери, а кроме того и самой жизни своей (…) и не несет знака…»[180] (6) Он ненавидит неупорядоченные телесные страсти, которые завлекают в путы наслаждения и почтительно отстраняется от всего (katamegalofronei=), что касается творения и роста тела. Он обуздывает телесную часть души[181], налагая путы на неразумный дух, ибо «тело вожделеет духовного»[182]. (7) Нести же знак [креста] – значит, печься о смерти и поставить крест на всех земных делах еще при жизни. Ибо разная любовь «сеет телесное»[183] и воспитывает душу для принятия знания.

(80, 1) Он становится благодетельным по природе, так, что его благие дела опережают слово, поэтому он молится о том, чтобы ему было позволено разделить ношу грехов своих ближних, дабы они скорее покаялись и обратились. С другой стороны, он стремится поделиться с ними дарованными ему благами. Так относится он к своим друзьям. (2) Всеми силами способствуя росту семени, вложенному в него заботами Господа, он ведет жизнь безгрешную и умеренную, в духе соединившись с ему подобными, пребывая среди святого хора еще во время земной жизни. (3) День и ночь исполняет он божественные заповеди, словом и делом, с радостью, не только вставая утром, но и среди бела дня, занимаясь обычными делами, во сне, отходя ко сну и просыпаясь. (4) Так он наставляет и своего сына, если у него есть сын. Неуклонно следуя заповедям и исполненный надежды, он преисполнен вечной благодарности Богу как то живое существо, о котором аллегорически говорит Исаия[184], и, (5) оказавшись перед судом, говорит: «Бог дал, Бог взял», (6) подобно Иову, который, утратив все свое имущество, равно как и телесное здоровье, впоследствии все обрел заново, через любовь к Богу. Ибо «был он справедлив, свят и удалялся от зла».[185] (7) Слово «святой» указывает на праведное отношение к Богу в течение всей жизни. Зная об этом, он в полной мере был гностиком. (8) Не следует слишком сильно привязываться ко всем подобным вещам, даже если они добрые, памятуя о том, что все это только человеческое; не следует и чрезмерно избегать их, даже если они несут зло. Нужно оставаться выше них, ниспровергая вторые и отдавая первые нуждающимся. Гностик должен осторожно обращаться со всем, что его окружает, дабы это окружение не стало привычным. 

(81, 1) Никогда не держит он зла на тех, кто согрешил против него, но прощает их. Именно поэтому он имеет полное право обращаться к Богу с такой молитвой: «Прости нас, ибо мы также прощаем».[186] (2) Ведь именно этого, среди прочих вещей, желает Бог: не злиться ни на кого и не испытывать ни к кому ненависти. Ибо все люди возникли в результате действия одной воли. (3) И разве не сам Спаситель желает прежде всего, чтобы гностик стал столь же «совершенным, как Отец небесный», тот самый, который говорит: «Придите дети и послушайте меня. Я научу вас страху Божиему»?[187] Он желает, чтобы гностик не нуждался более в помощи ангелов, но получал ее непосредственно от него самого и, в меру своих заслуг, находился под его охраной, в награду за послушание. (4) Такой человек получает (a)paitei=) от Господа, а не только просит. И пока его брат пребывает в нужде, гностик не попросит для себя обильного богатства, но скорее будет молиться о том, чтобы ему было даровано то, в чем он нуждается. (5) Гностик молится за тех, кто в нужде, и им дается благодаря его молитве, хотя, в силу должной скромности, источник остается для них неизвестным. (6) Бедность и болезни зачастую посылаются как предупреждения, наказания за прошлое или в качестве заботы о будущем. (7) Гностик молится об избавлении от всего этого в силу того, что обладает знанием, а не из любви к ложной славе. Будучи гностиком, он творит добро, являясь благим инструментом в руках Бога.

(82, 1) Предание говорит, что апостол Матфей не уставал повторять, что «если грешит ближний избранного, то в этом следует винить самого избранного. Ведь если бы он вел себя так, как предписано Логосом, то его ближний исполнился бы уважением к его образу жизни до такой степени, что перестал бы грешить». (2) Что еще мы скажем о гностике? «Не знаете разве, – говорит апостол, – что вы есть храм Бога?»[188] Гностик уже обожествлен и свят, несет Бога в себе и сам ведом Богом. (3) Показывая, что грех чужд ему, Писание говорит, что отпавшие продаются чужеземцам; и высказывание «Не смотри с вожделением на иностранку»[189] ясно указывает на то, что грех чужд и противоестественен для храма Божьего. (4) И храм этот велик, как сама Церковь, и мал, как человек, сохранивший в себе семя Авраама. И такой человек, в котором поселился Бог, не нуждается более ни в чем. (5) Обойдя все препоны и преодолев все преграды, которые материя поставила на его пути, он устремляется, благодаря знанию, непосредственно к небу. И пройдя через все духовные сущности, через все начала и власти, он достигает высшего седалища, устремляясь к тому, к чем единственно состоит смысл познания. (6) Соединив вместе змея и голубя[190], он ведет жизнь совершенную и сознательную, веру сочетав с надеждой и ожиданием лучшего будущего. (7) Он в полной мере осознает значение дарованного ему, понимая, что он его достоин. Из рабского состояния он переходит в положение приемного сына, благодаря знанию, им обретенному; (зная Бога, точнее, осознавая его) в полной мере, он прилагает все необходимые усилия, приличествующие полученному им дару.[191] Ибо действия следуют за знанием, как тень за телом.

(83, 1) Никакие внешние события не могут смутить его, не удивляют его и счастливые совпадения, которые, благодаря Божественному провидению, происходят ко благу. Не страшится он и смерти, поскольку совесть его чиста, и он готов встретиться с небесными силами. Очистив свою душу о всякой ржавчины, так сказать, он уверен в том, что после ухода его ожидает лучшая участь. (2) Никогда наслаждение или прибыль не предпочтет он Божественному устроению, поскольку он привык исполнять заповеди, во всем угождая Богу и вызывая уважение окружающих, поскольку все на этом свете зависит от одного всемогущего Бога. «Сын Божий, – как сказано, – к своим пришел, но свои его не приняли». (3) Поэтому, используя блага этого мира, он не только воздает им должное и славит творение, но и сам, если он использует их во благо, заслуживает похвалы. Однако цель, ради которой он делает все это, состоит в достижении совершенного гностического созерцания в соответствии с заповедями. (4) С помощью научного познания (e)pisth/mh) подготавливая пищу для созерцания, и силою возвышенного разума охватывая величие гносиса, он достигает святого преображения. (5) Ибо он помнит слова псалма: «Пойдите вокруг Сиона, и обойдите его; пересчитайте башни его».[192] Слова эти, я полагаю, указывают на тех, кто возвышенно охватил Логос, уподобившись высокой башне, твердо стоящей на основе веры и гносиса.

(84, 1) Наш рассказ о гностике, вкратце касающийся самого главного, адресован прежде всего эллинам. Должно заметить, однако, что если [простой] верующий исполняет то или иное из вышесказанного, то он, в отличие от гностика, исполняет все это не в полной мере и без должного понимания.

(2) Что же касается бесчувственности (a)pa/qeia) гностика, благодаря которой совершенство верующего, через любовь, превращается в совершенство «мужа совершенного, в меру полного возраста»[193], единого с Богом и воистину ангельского, то множество других свидетельств Писания, подтверждающих это, приходят мне в голову. Однако, учитывая пространность нашего сочинения, я лучше оставлю все это тем, кто согласится взять на себя труд подробно рассмотреть все соответствующие выдержки из Писания самостоятельно. (3) Я же ограничусь здесь кратким объяснением одного подходящего места, дабы не оставлять этот сюжет полностью незатронутым.

В первом послании к Коринфянам божественный апостол говорит следующее: «Как смеет кто из вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых? Разве не знаете, что святые будут судить мир?» – и так далее.[194] (4) Опустив пространную цитату, объясним слова апостола с помощью тех выражений, которые наиболее убедительны и афористичны, перефразировав ту часть, в которой апостол описывает гностическое совершенство. (5) Гностик описывается им не только как человек, который согласен скорее стерпеть обиду, лишь бы не совершить ничего злого. Он учит также, что он не помнит зла и не позволяет себе жаловаться на того, кто обошелся с ним неправедно. Он знает, что Господь учил «молится за своих врагов». (6) Утверждение, что обиженный всего лишь требует возмездия по закону, означает признание, что он жаждет возмездия и желает нанести ответную обиду своему обидчику, то есть в свою очередь совершить зло в отместку за уже совершенное. (7)  Слова же апостола о том, что он желает, чтобы некоторые шли судиться к святым, направлены как раз против тех, кто просит в своих молитвах, чтобы нанесший им обиду получил соответствующее возмездие за совершенное зло. Первое несомненно лучше, чем второе, однако ни один человек не может в полной мере считаться покорным Богу, если он, полностью лишенный каких-либо страстей, не начнет молиться и за своих врагов.

(85, 1) Хорошо, когда правильное умонастроение формируется благодаря их обращению и приводит к вере. Ведь, как видно, истина легко наживает себе врагов, которые дурно расположены по отношению к ней, однако сама ни к кому не питает вражды. (2) «Бог повелевает своему Солнцу светить в равной мере праведным и неправедным», равно как и Господа своего послал он в равной мере к добрым и злым.[195] Тот же, кто стремится соединиться с Богом, в силу присущего ему всепрощения отпускает «седмижды семьдесят раз»[196], в течение всей его жизни и во всех делах этого мира (ведь именно на это указывает число семь), милостливо относясь ко всем и всякому, кто когда-либо в течение всей жизни поступил с гностиком неправедно. (3) Он не только считает правильным, если гностик отдает свое имущество тем, кто поступил с ним неправедно, но также и желает, чтобы он собственнолично просил судей простить всех тех, кто поступил с ним неправедно. Если дело касается только внешнего или телесного, даже если может привести к смертельному исходу, он может позволить так поступать с ним и получать выгоду за его счет, поскольку все это не принадлежит гностику. (4) Как может судить отпавших ангелов тот, кто сам отпал от [заповеди] прощать злое, которая содержится в Евангелии? (5) «Не лучше ли вам самим терпеть лишения? Но вы сами обижаете и отнимаете…»[197], жалуясь в своих молитвах на тех, кто преступил из-за своего незнания, стремясь лишить доли человеколюбия и благости Божьей, которую вы сами испытываете на себе тех, против кого вы молитесь; «… притом у своих братьев», – здесь говорится не только о братьях по вере, но и об остальных обратившихся. (86, 1)  Ведь мы не можем знать наверное, не уверует ли впоследствии тот, к которому мы ныне испытываем вражду. Отсюда следует, что даже если эти люди не являются нам братьями сейчас, то их все таки следует рассматривать как братьев. (2) Только знающий человек в полной мере осознает тот факт, что все люди являются творением одного Бога и по природе несут в себе один образ, хотя некоторые и могут быть хуже других. В творении он узнает творца, восхищаясь еще раз плодами Божественной воли.

(3) «Или вы не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют?» Требующий возмездия поступает неправедно, вне зависимости от того, проявляет ли он это на деле, словом или же только замыслил, как учит Евангелие тех, кто воспитан законом. (4) «И такими были некоторые из вас», – то есть подобными тем, которых вы еще не простили, – «но омылись», – не как остальные, но силою знания. (5) Вы оставляете душевные страсти, дабы соединиться, насколько это возможно, с благим Божественным провидением, благодаря вашему долготерпению и всепрощению «праведного и неправедного», согревая их своими словами и делами, подобно солнцу. (6) Гностик удостаивается всего этого благодаря своему великодушию и подражанию тому, что является лучшим. Кроме того есть еще одна, третья заповедь: «Прости, и тебе проститься», – которая направляет к спасению через полноту благодати. (7) «Вы уподобитесь святым», поскольку каждый, кто достигнет такого состояния, несомненно, станет святым, свободным от всевозможных страстей и как будто бестелесным, уже на земле ставшим [святым]. (87, 1) Поэтому, говорится далее, «вы оправданы именем Господа». Благодаря ему вы стали столь же праведными, как он, и соединились, насколько это возможно, со Святым Духом. (2) «Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною», ибо ничто не должно быть сделано, замышлено или высказано в противоречии с Евангелием. «Пища для чрева, и чрево для пищи», но «Бог уничтожит», то есть неразумно считать и жить так, как будто мы созданы для того, чтобы есть, а не принимаем пищу для того, чтобы поддерживать наше существование, стремясь к знанию как главной нашей цели. (3) Но не называет ли он все это всего лишь плотскими частями святого тела? Тело символизирует церковь Господа, духовный и святой хор, а те, кто всего лишь призваны, но еще не живут в соответствии с заповедями, являются плотскими частями этого тела. (4) И это духовное «тело», то есть Церковь, «не для растления». Ничто из того, что осталось от языческого образа жизни и является отступлением от Евангелия, не может быть принято. (88, 1) Ведь каждый, кто позволяет себе языческие выходки в церкви, на деле, на словах или даже в мыслях, допускает разврат по отношению к Церкви и к своему собственному телу. (2) Каждый «совокупляющийся с блудницей», то есть противоречащий Завету, становится иным «телом», не святым, и «иной плотью», ведущей жизнь языческую и живущей иной надеждой. (3) «Тот же, кто соединяется с Господом в духе», становится духовным телом, соединенным с ним иным образом. Он становится воистину сыном, святым человеком, бесстрастным, гностическим, совершенным, созданным учением Господа, для того, чтобы на деле, на словах и в духе получить то, что причитается на его человеческую долю. (4) Этого примера достаточно тем, кто имеет уши, чтобы слышать. Нет необходимости раскрывать все тайны, достаточно указать на них тем, кто обладает достаточным знанием, чтобы понять их. Такие понимают сказанное Господом: «Вы совершенны, как Отец ваш совершенен», прощая грехи и не помня зла, и живя без страстей. (5) В том же смысле, в каком мы называем совершенным врача или философа, также, полагаю, мы можем совершенным считать и гностика. Но ни один из первых двух, сколь бы велик он ни был, не достигает истинного подобия Богу. Ибо мы не согласны с тем, что нечестиво утверждают стоики, полагая, что праведность Бога и человека одной природы. (6) Должны ли мы, таким образом, быть совершенными в такой мере, как того желает наш Отец? Ведь невозможно стать столь же совершенным, как Бог. Однако Бог желает, чтобы мы жили непогрешимо, во всем следуя Евангелию. (7) Но поскольку из этих загадочных речений мы можем уяснить, что от нас требуется, мы завершаем этот раздел и оставляем дальнейшее для тех, кто способен уразуметь, добавляя в заключение, что нам следует знать волю Бога и вести себя благочинно и достойно, как того заслуживают заповеди.   

 


[1] Plato, Theaetetus 155 d; cf. Aristoteles, Metaphysica I 982 b 12.

[2] Апокриф, приписываемый Матфею.

[3] Апокриф, авторство которого также приписывается Матфею, на который Климент ссылается довольно часто.

[4] Cf. Plato, Theaetetus 176 a–b.

[5] Lev. 18: 1–5.

[6] Cf. Eph. 2: 5.

[7] I Cor. 8: 1.

[8] Cf. Thess. 4: 9.

[9] Cf. Mt. 17: 20.

[10] Cf. Mt. 9: 29.

[11] Lk. 18: 42.

[12] Cf. Mt. 10: 24; Lk. 6: 40.

[13] Cf. Io. 5: 6; Mk. 1: 40.

[14] Cf. Prov. 27: 21.

[15] Prov. 30: 3; cf. Sap. 10: 10.

[16] Cf. Gen. 1: 26.

[17] Eph. 4: 13.

[18] I Tim. 6: 16.

[19] e)pi/mikto/j (добавлен, при-мешан) в рукописи. Чтение e)pi/kthto/j, однако, было принято большинством издателей как менее двусмысленное. 

[20] Cf. Gen. 15: 5; Philo, Quest. in Gen. III 3; Strom. V 8 sq. (где Климент повторяет эту мысль).

[21] Ps. 111: 6.

[22] Ps. 111: 7.

[23] Cf. Plato, Rep. VII 534 e.

[24] Ps. 104: 3.

[25] Cf. Heb. 1: 1.

[26] Pindar., fr. 205 Snell.

[27] Gen. 14: 14.

[28] Gen. 3: 6.

[29] Cf. Philo, Quaest. in Gen. I 91. См. т.ж.: Nicomachus, Introd. Arithm. II 9 ,3; Jamblichus,  In Nicom. Arithm., P. 75, 11-15 Pistelli.

[30] Num. 8: 24.

[31]Арифметическую последовательность составят числа 6 - 9 - 12, геометрическую 6 - 8 - 9 - 12, гармоническую 6 - 8 - 12.

[32] Gen. 6: 14-16.

[33] Eph. 4: 13.

[34] Exod. 25: 22-24.

[35] Aristoxenus, fr. 84 Wehrli. Согласно этому автору, было три музыкальных стиля: e)narmoniko/n, dia/tonon, xrwmatiko/n. См.: Aristoxenus, Elementa rhythmica, ed. L. Pearson (Oxford, 1990).

[36] Terpander, fr.1 Bergk (Fr. 1 Diehl, Anth. Lyr. II 2).

[37] Ps. 21: 1; I Cor. 10: 26.

[38] Ps. 44: 10.14.

[39] Cf. Io. 1: 17; Sap. 9: 17-18.

[40] Sap. 8: 8.

[41] Sap. 6: 10.

[42] Sap. 7: 16.28.

[43] Sap. 14: 2.

[44] MS: suna/logoi lo/gou tou= kuriakou=. Исправление, предложенное O. Stählin: ei)sin a)/logoi ktl.

[45] Sophocles, fr. inc. 695.

[46] Io. 3: 30.

[47] Io. 1: 3.

[48] Сf. Eph. 2: 20.

[49] Mt. 13: 47.

[50] Sap. 8: 7.

[51] Deut. 18: 15; Act. 3: 22; 7: 37.

[52] Rom. 10: 4.

[53] II Cor. 4: 7.

[54] II Cor. 4: 8-9.

[55] Cf. II Cor. 6: 3.

[56] Cf. Col. 3: 23.

[57] II Cor. 6: 4-6.

[58] II Cor. 7: 1.

[59] II Cor. 6: 17-18.

[60] Cf. II Cor. 7: 1.

[61] II Cor. 7: 9-11.

[62] Eph. 4: 11-13.

[63] I Cor. 2: 7-11.

[64] Homerus, Ilias, XIII 730-731.

[65] I Cor. 7: 7.

[66] Is. 7: 9.

[67] Ps. 138: 7-10.

[68] Cf. Is. 40: 10; 62: 11; Ps. 61: 13; Rev. 22: 12; Rom. 22: 12.

[69] I Cor. 2: 9.

[70] Ps. 2: 8.

[71] Mt. 5: 45.

[72] Cf. Mt. 5: 48.

[73] Gal. 2: 20.

[74] I Cor. 3: 17.

[75] Cf. Mt. 6: 2-4.

[76] Cf. Mt. 6: 16-17.

[77] Mt. 6: 3.

[78] Io. 6: 44.

[79] Mt. 24: 42.

[80] I Thess. 5: 6-8.

[81] Heraclites, fr. 48 Marc. (26 DK). Пассаж непонятен, поэтому подвергался различным исправлениям: a)nqrwpoj e)n eu)fro/nh? [Ms.: eu)frosu/nhi] fa/oj a(/ptetai e(autw?= a)poqanw/n, [a)posbesqeiìj o)/yeij - St]: zw=n deì a(/ptetai teqnew=toj eu(/dwn, a)posbesqeiìj o)/yeij: e)grhgorwìj a(/ptetai eu)/dontoj. Человек – свет в ночи: вспыхи­вает утром, угаснув вечером. Он вспыхивает к жизни, умерев, слов­но как вспыхивает к бодрствованию, уснув (пер. А.В. Лебедева).

[82] Rom. 13: 11-12.

[83] Preger, Inscr. Graec. Metr., p. 164, n. 207; Cf. Strom. V 13, 3. Стих эпиграммы из Эпидавра.

[84] Odyssea, V 750; II 261.

[85] Вероятно, гном или изречение оракула.

[86] Этимологическое объяснение слова metanoe/w.

[87] Epicurus, fr. 582 Usener.

[88] Plato, Phaedo 67 c.

[89] Plato, Rep. I 330 e.

[90] Heraclites, fr. 74 Marc. (27 DK).

[91] Rom. 5: 3-5.

[92] Вероятно, фрагмент какого-то поэтического сочинения.

[93] I Cor. 8: 8.

[94] au)taìr e)gwìn e)meì lu/somai. Homer., Ilias, X 378.

[95] I Cor. 7: 38.

[96] I Cor. 7: 35.

[97] Democrites, fr. 33 DK.

[98] Prov. 1: 33.

[99] Mt. 22: 37.

[100] Ps. 81: 6.

[101] Empedocles, fr. 146 DK.

[102] Та же метафора, только относительно причала, а не якоря, используется у Псевдо-Дионисия: Dionysius Areopagita, De div. nom. III 1, 680 c.

[103] Ps. 49: 21.

[104] Cf. Ps. 1: 4; Is. 40: 15.

[105] Фрагмент из трагедии, возможно Еврипида: Euripides, fr. inc. 910.

[106] «Бог бестелесным идеям является бестелесным местом» (Philo, De Cherubim, 49); Cf. Strom. V 73, 3.

[107] Plato, Sophist, 216 a-b.

[108] Plato, Theaetetus, 173 c.

[109] Odyssea, X 495.

[110] Mt. 8: 22.

[111] Cf. Ier. 33: 5.

[112] Cf. Plotinus, Enn. V 1, 7.

[113] Rev. 1: 8.

[114] Iez. 44: 9.

[115] Lev. 21: 1; Num. 6: 9-10; Iez. 44: 25.

[116] Iez. 44: 27.

[117] Iob 1: 21.

[118] Mt. 18: 3.

[119] Iob 21: 17.

[120] Cf. Gen. 24: 16.

[121] Mk. 5: 34.

[122] Cf. Philo, Leges Alleg. III 79.

[123] Euripides, Bacchae, 470-472.474.476 (пер. И. Анненского).

[124] Is. 40: 6-8; Ier. 13: 24-27.

[125] Cf. Gn. 23: 4; Ps. 38: 13.

[126] «Блага бывают троякого вида: душевные, телесные и внешние» (Aristoteles, Ethica Nicom. I 8 1098 b 12); Cf. Strom. II 34, 1.

[127] II Cor. 5: 1-3.7.

[128] II Cor. 5: 8.

[129] II Cor. 5: 9.

[130] Epicharmus, fr. 265 Kaibel.

[131] Pindar., fr. 132 Schroeder.

[132] Cf. Iob 42: 2.6.

[135] Cf. Mich. 1: 1.

[136] Cf. Gen. 18: 25.

[137] В Книгах Царств такого фрагмента нет.

[138] Cf. Iob. 36: 10.

[139] Cf. Iob. 34: 12; 35: 13.

[140] Cf. Is. 45: 21.

[141] Cf. Rom. 9: 14.

[142] Cf. Deut. 10: 12.

[143] Cf. Rom. 13: 13.

[144] Cf. Mt. 5: 16.

[145] Cf. Is. 40: 10; 62: 11.

[146] Cf. Gen. 1: 26.

[147] Euripides, fr. inc. 911.

[148] Chrysipus, fr. mor. 328 SVF.

[149] Herodotus, IV 13, 32-36; Hemerus, Odyssea IV 563-568.

[150] Plato, Rep. IX 592 b; Cf. Origen., Contra Cels. V 43, 47, 8.

[151] Cf. Plato, Theaetetus, 155 d.

[152] Exod., 20: 13.15.

[153] Ps. 93: 10.

[154] Cf. Mt. 25: 23; Io. 15: 15.

[155] Cf. Eusebius, Hist. Eccl. III, 30, 2.

[156] Cf. I Cor. 7: 29.

[157] Cf. I Cor. 6: 19.

[158] Cf. Plato, Lach., 198 c.

[159] Plato, Menex., 247 e.

[160] Cf. Plato, Rep. IV 436 b.

[161] Cf. CAF III 453 Adesp. 245; Diog. Laert. VII 160; Plato, Philebus, 50 b.

[162] Cf. Diog. Laert. VII 98.

[163] Cf. Jac., 5: 12; Mt. 5: 37.

[164] Cf. Eph. 4: 3.

[165] I Cor. 13: 12.

[166] Theognis, 256; Aristoteles, Ethica Nicom. I 9, 1099 a 28.

[167] Prov. I: 7; I Cor. 13: 7; I Thess. 2: 4.

[168] Plato, Phaedo, 67d8–10. Cf. Strom. V, 67, 1–3; IV 12, 5.

[169] Cf. Rom. 8: 8.

[170] Mt. 6: 24.

[171] Mt. 25: 1-13.

[172] Mt. 13: 7.22.

[173] Mt. 7: 21.

[174] То есть, среда и пятница.

[175] То есть, воскресенье.

[176] Cf. I Cor. 13: 2.

[177] Cf. Mt. 6: 21; Lk. 12: 34.

[178] Cf. Rom. 2: 29.

[179] Ps. 18: 10.

[180] Lk. 14: 26-27.

[181] Cf. Strom. VI 136, 1.

[182] Gal. 5: 17.

[183] Cf. Gal. 6: 8.

[184] Cf. Is. 6: 2 sq.

[185] Job 1: 21; 1:1.

[186] Cf. Mt. 6: 12.

[187] Mt. 5: 48; Ps. 33: 12.

[188] I Cor. 3: 16.

[189] Cf. Mt. 5: 28.

[190] Cf. Mt. 10: 16.

[191] Предложение испорчено в тексте и исправлено автором критического издания.

[192] Ps. 47: 13.

[193] Eph. 4: 13.

[194] I Cor. 6: 1-2.

[195] Cf. Mt. 5: 44.

[196] Mt. 18: 22.

[197] I Cor. 6: 7.8 и сл. Далее в течение главы Климент комментирует и фрагментарно цитирует это место из Послания к Коринфянам.

  

Домашняя | Гностики Епифания | О любви | Этический идеал

Дата последнего изменения этого узла 21.07.2005