к востоку от солнца  2001

 

СОДЕРЖАНИЕ

     СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ

СТИХИ

1.      Владимир БОЙКОВ

  1. Светлана ВАСИЛЬЕВА
  2. Лиза ВЛАДОВА
  3. Иван ВОРОБЬЁВ
  4. Владимир Голубятников
  5. Сергей ГОЛЬДИН
  6. Екатерина ГОЛЬДИНА
  7. Мария Горынцева
  8. Вера ДАЛЬ
  9. Руслан ДЕРИГЛАЗОВ
  10. Владимир ЗАХАРОВ
  11. Константин ИВАНОВ
  12. Оксана КАШУБА
  13. Владимир КЛИМОв
  14. Юрий КОНОНЕНКО (1938–1995)
  15. Аркадий КОНСТАНТИНОВ
  16. Владимир КРАСАВЧИКОВ
  17. Олег КУСТОВ (СОЛОВЬЕВ)
  18. Дарья МАЦКЕВИЧ
  19. Мартин МЕЛОДЬЕВ
  20. Владимир Молчанов
  21. Светлана ПОЛЯКОВА
  22. Александр ПОПОВ
  23. Геннадий ПРАШКЕВИЧ
  24. Татьяна СТЕФАНЕНКО
  25. Станислав ФЕДОРЕНКО
  26. Елена ХЛЁСТКИНА
  27. Виктор ЧЕРНИКОВ
  28. Александр ЧЕХ
  29. Константин ШУШАРО
  30. Андрей Щетников

ПЕРЕВОДЫ

  1. Андрей ДИТЦЕЛЬ
  2. Олег КУСТОВ
  3. Виктор ФЕТ

 

СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ

УДК 8-1/194

ББК Р2

 

К 11 К востоку от солнца: Стихи и переводы/Новосиб. гос. ун-т.

Новосибирск, 2001. Вып. 3. 216 с.

 

ISBN 5-94356-026-2

 

            Эта книга – третий выпуск альманаха Клуба поэтов НГУ. Почти все стихи и переводы публикуются впервые. По возможности приведены сведения об авторах и / или выражение их позиции. Дух дружеского поиска объединяет нас, где бы в широком мире мы ни оказались со своей судьбой и со своим словом. Приходят новые стихи, новые люди… Освоение территории К ВОСТОКУ ОТ СОЛНЦА продолжается.

 

Редакторы-составители

И. И. Воробьёв

В. О. Красавчиков

 

ISBN 5-94356-026-2                            Ó Новосибирский государственный

университет, 2001

 

БЕЗ ОБЩЕГО ЗНАМЕНАТЕЛЯ

 

    Это третий выпуск поэтического альманаха. В первом появились стихи 108 авторов за четыре десятилетия. Юбилей университета отпраздновали, фейерверк отсверкал, а книга осталась – и не только книга, возник Клуб поэтов НГУ. Люди, пишущие стихи, обрели место, где стали  слышны друг другу. Идея издания, связанного с работой клуба, воплотилась в книге К востоку от солнца 2. За ней стоит прямое и регулярное общение и в ней звучат тридцать четыре голоса, здесь по новому открылись слуху Басё, Неруда, Хименес, Верлен, Сапфо...Связана с ней и общая боль. Мы по прежнему остро чувствуем утрату Равии Дериглазовой, основателя нашего клуба. От нас ушла Инна Тычинская, так защищавшая молодых...

    Обаяние чаемого и все же неожиданного подарка досталось первым двум выпускам. Третий ждут хоть и с волнением, но и с окрепшей уверенностью, что он будет... Мы обжили свой Клуб с его прозрачными стенами, открытый входящему. И хочется представить разом все лица и голоса, назвать по имени, не приводя их к общему знаменателю.

    Кажется, что сама река времён плещется в стихах Владимира Бойкова и каждое мгновение раскрывается здесь в своей осязаемой свежести...

    Переводы с испанского…комментарии к Платону…издательская «Артель Напрасный Труд»… – и всё же Андрей Щетников не сбивается с невидимой, но угадываемой оси, ибо  соблюдает закон неделимых.

                                               язык

                                               во рту язык

                                               русский язык

 

                                               к небу

                                               привык

    Пусть одинокая струна Руслана Дериглазова прозвучит сама:

Время идет - человек остается.

Время уходит - и нет никого.

Нет человека - лишь облачко вьется:

след от дыханья и речи его.

    У Марии Горынцевой подкупает чистота и колодезная глубина голоса – 

                                               Мне пойти бы эту речку бродить,

                                               Да и стать бы вольною птицей...

    Свободный и мощный ритм Владимира Захарова, кажется, имеет дело не со словами, а прямо с  миром, в котором китовые парни, китовые девки и Леонардо да Винчи, собирающийся посмотреть на их игры – такая же  непосредственная реальность, как курс доллара, исторические катаклизмы …

    Художник Юрий Кононенко свои стихи называл  – надписи. Зачастую они и были надписями на его живописных работах. На холсте ли она, на столбе ли – у нее есть опора за спиною и место перед ней.

    Азарт Кати Гольдиной порою так заразителен, что невольно возникает стихотворное эхо:

                                               Плетение словес, почти скороговорка,

                                               Торопится ручей и прыгает с пригорка.

                                               И оттого, что он в весне признался луже,

                                               Признание его ни капелькой не хуже...

    Вкусный перевод "Охоты на Снарка" Виктора Фета расширяет пространство Льюиса Кэрролла в России. В Академгородке естественно сопряжение научного и художественного восприятия, и мы с удовольствием приняли нетривиальный отзыв на перевод известного  московского математика В.А. Успенского.

    Стихи Константина Шушаро могут показаться модернизмом "во что бы то не стало", вызывающим уходом с поля поэзии, своего рода эпигонством. И всё же ему удается сообщить нечто важное, иначе не сообщаемое.

    Оксана Кашуба предупреждает, что стихи для нее досуг, а досуг – это серьезно.

    Чуткость,  открытость к боли, мужество, которое нужно снова и снова восстанавливать – может быть именно это является нервом поэзии Александра Попова

                                               ...как любят только дети,

                                               Яростно. Без капельки тепла.

    Механизм японского трехстишия оказывается впору мысли и чувству Аркадия Константинова.

    Привет тебе, Мартин Мелодьев, и твоему Сан-Франциско, да и Russian River – Русской речке. Шлюзы и Цветной проезд не против того, чтобы быть названиями твоих книг.

    Благодаря Андрею Дитцелю у нас появилась и немецкая поэзия.

    Искреннее слово Виктора Черникова – уже погас костёр и умолкла гитара, а оно остаётся и волнует.

    Строки Светланы Васильевой вдруг осветит неожиданный и свежий эпитет, или под действием ритма целого где-то за ними возникает чистый и верный звук.

    По признанию Дарьи Мацкевич ее ориентир – поэтика Лермонтова: люблю и другого не надо.

    Верленовской мелодии, воссозданной Олегом Кустовым, трудно не поддаться. И столь явная во французской речи непредвосхитимая естественность все-таки угадывается и в своём русском воплощении.

    В Академгородке участие в разного рода театральных действах зачастую значило больше, чем посещение «профессионального» театра. И многим помнятся песенки Валерия Щеглова из этих спектаклей.

    Владимир Молчанов, пройдя искус отдаться стихии чужой речи, теперь сдержанней и сосредоточенней.

    Два стихотворения Светланы Поляковой как разнонаправленные векторы задают широкий угол.

    Пусть называют Геннадия Прашкевича литератором, прозаиком, фантастом – не обманете, не поверим, – он сначала поэт; и почти что бессмысленный трепет, к которому он так чуток, передаётся и нам.

    Обаятельный Владимир Голубятников – талантливый и успешный математик, а его стихи – естественный и ёмкий отклик на тревожное и беспокойное наше время.

    Жизнь, выпавшая через дыру в рукаве, – мы, конечно, верим Тане Стефаненко и молодой её печали, но потеря эта – не потеря, скорее приобретение.

    Стоящие рядом в подборке Станислава Федоренко погода в Веллингтоне  и капустные кочаны на шести пригородных сотках оказались рядом и в нашем восприятии. Это уже почти бытовая примета времени.

    Сергей Гольдин не счёл нужным сообщить, что он академик. А вот мандолину, спектакль и стихи оставить за скобками нельзя.

    Стихи Веры Даль рождаются из душевной борьбы, из внутреннего конфликта.

    Как ни рискованы порой метаморфозы Елены Хлёсткиной, это как-то и про нас, нас касается, на нас действует, часто удивительно точно, а иногда только резко.

Вы у моей души согрейте

Окоченевшие ладошки.

Душе – ей душно в душегрейке.

Ей невозможно - к печке ножки.

    Механизм искусства … отделяет от будней – утверждают стихи Владимира Климова и они же неявно, но убедительно это отрицают.

    Энергии (множественное число!) побуждают к высказыванию Константина Иванова. Он отдаётся во власть им – и становится понятен некнижный смысл слова «обуреваемый».

    Может быть, для Елизаветы Владовой стихи настолько факт её, и только её жизни, что прочесть их вслух почти невозможно. А вот на бумаге или дискете они уже как бы и самостоятельны.

    Хотя Александр Чех отнес себя к поколению воздушной ямы, он не певец опустошенности. Он свой в напряженной атмосфере современного города и современного искусства, музыка ли это, живопись...

    Похоже, сказано почти всё. Самое время прозвучать стихам Владимира Красавчикова:

Когда иссякнут людские слова

И музыка даст отбой,

Рок и Гармония – Два Божества

Встанут перед тобой.

                                                                                   И.Воробьев  11.9.2001

 

С Т И Х И

Владимир БОЙКОВ

Родился в 1941 в Новосибирске. Выпускник НГУ. Учился и работал в Киргизии, Казахстане, Москве. Живет в Струнино Владимирской области. В прошлом математик. Член Союза писателей Москвы. Опубликовал книгу эссе, книгу стихотворных переводов (Цаньян Чжамцо. “Слуху приятные строфы. ” Лирика VI Далай-ламы /1683 - 1706/. М., 1998), пьесу  (“Абракадабрь”, М., 1998) и три книги стихотворений (“Обоюдность”, М., 1988; “Посещения”, М., 1996; “Романсиада”, М., 1998).

 

ПОПОЛЗНОВЕНИЯ

СЕМИСТИШИЯ

   В никчемных осенних размывах

и рощи неряшливы праздно.

   Особенность разве лишь в ивах,

раскидистых клубообразно,

и в изжелта серых их гривах

для птичек (природе согласно)

припрятано столько соблазна.

 

   Вдруг стужа и снег пали круто:

все прибрано как в кабинете

врачебном (ох, в нашем краю-то),

и редкость листвы вовсе в нетях,

и ивы лишились уюта.

   На кленах лишь куцые плети

семянок шуршат, как валюта.

 

   Вновь оттепель – актом гуманным

доставлена осень обратно,

снег съеден дождем и туманом  –

приятно, хотя не опрятно, –

но всех примиряет с изъяном

мыслишка о лете румяном,

что, может быть, не безвозвратно.

 

  Но снег ли, цветы ли на вишне –

все только одежд перемена,

и памятно все, что забвенно.

   Дыре мирозданья всевышней

причастна душа беспременно,

а память, которая бренна,

извечному вроде излишня.

 

***

   Невероятно ты щедра –

твои запястья целовать я

могу и знать: во всеобъятьи

единственная ты – сестра.

   Мы друг без друга в раздвоеньи:

мне суши нет, тебе – морей.

   Но в тайной пустоте моей

твое живет сердцебиенье.

   Нет имени тебе и мне –

таких не существует святцев,

чтоб нашей купности назваться,

чему принадлежим вполне.

   В той близости нет расстоянья:

бесплотно космоса стекло,

повсюду мне твое тепло

и темное очей сиянье.

 

***

   Даль – негатив лица, где тушь от слез

сползла с ресниц на бледные подглазья.

   Так леса темного потеками берез

разнообразится однообразье.

   И веси черные, и черные поля

пьют воздух грачий, таяньем знобимый.

   Бьет свет из бездны луж.

   Все это разве для

прогулок нелюбимого с любимой.

   Возлюбленному лишь – такой тягучий взгляд,

желанному – игра улыбки скорой.

   Чужому ж – перехваченный разряд

из этих глаз придется в сердце шпорой.

   Вот так и к вербе тянется воды

поток, чтоб обменяться лаской жгучей,

воронкой водяной ловя ее следы

и в глубину втянуть,  выискивая случай.

   О, почками набухшая лоза,

жемчужно-нежная и без рубашки!

   И чувствуют соски: коснись – и враз гроза

нас заиграет с паводком в упряжке.

   Зеркальной этой яростной весной

и ниши нет мне для самозабвенья:

всему разоблачен и пусть со мной

и выстынет ожог прикосновенья.

 

***

   Не дождика слабых шажков,

а светлозеленых флажков,

что вскинули темные липы,

доносятся слабые всхлипы.

   Я только сегодня узнал,

о чем этот дружный сигнал!

   Про кисти прозрачных цветков,

чьих желтых тычинок бахромка

как будто звенит в них негромко.

   А мед их, а мед их каков –

бесцветен, беззвучен, текуч!

   Их запах, напротив, тягуч –

дотянется разве что к ближним,

неспешным, блаженным и нижним.

   А что же для ульев тех дальних?

   Да вести флажков же сигнальных!

   А что же достанется мне?

   Да то, что извечно в цене

и что не останется цело –

ночное свечение тела

и светлый к загару пушок

моей самой дальней из пассий!

   А для отдаленнейших пасек

души моей вскинут флажок.

 

***

            Слава Богу, я с тобою,

                        А с тобой мне – как в раю.

                                               Ф. Тютчев

   Озвучил ветер

песчинок струны

на гребне дюны,

где берег неба,

а лес – глубоко.

   Здесь мы с тобою

себе забота –

нездешня нота

пчелы натужной.

   Чтоб наши души

впустил привратник –

что сделать нужно

у райских врат нам?

   И берег неба,

и путь обратный

на гребне дюны.

 

***

   Вольная доля бродяжки

в детстве была мне близка.

   Мне не хватало к упряжке

в праздношатаньях дружка.

   Дружеской соли благая

мне перепала щепоть –

дал мне в друзья безногая

непостижимый Господь!

   Были легки мои ноги,

даль далека впереди –

стали мы не одиноки

в тяге к пути и в пути.

   Невозвратимы утра те –

снова один я, увы!

   Сердца не можно не тратить

и не терять головы.

 

НА ДОРОГЕ

   Лужица после дождя –

воробью по колено,

собаке напиться.

   В подорожники половину

грузовик выхлестнул.

   Но остаток не переполнен:

в синеву его с облачком

опрокинулась роща на взгорье.

   Под углом зрения поезд проходит,

подвешенный к лоскутам

картофельных соток.

   И в нас, точно в замкнутой бездне,

на поворотах сознания

глаза и загадки, годы и города.

   Дорожное зеркальце

прикрыть и ладошкой нетрудно,

однако высохнет и само.

   Унесут память на грязных подошвах –

восстанавливать времена.

 

***

            Куда ж нам плыть?

                                   А. Пушкин

   Кладбище кораблей,

корабельное кладбище!

   В колыбели морей

песнь их звучать могла б еще –

та, что пел корабел,

ладил когда шпангоут

и над снастью корпел,

будто утолял голод.

   Кладбище кораблей –

заупокоен дрейф их,

завывает борей,

нет, не в снастях – в деревьях.

   Может, зовет он в путь

в страны, где въезд без визы?

   Может, мне кто-нибудь

вышлет иль бросит вызов?

  Кладбище кораблей,

илом втянуты кили,

близ древесных корней

холмик сломленных крылий.

   Кто и куда их звал –

шкипера и матросов?

   Схлынул девятый вал,

их на безводье бросив.

   Кладбище кораблей –

парусники печали

сникли без якорей

на последнем причале

в сквере среди двора

в вешней высохшей луже.

   Чтобы росла трава,

мой матерьял ли нужен

кладбищу кораблей?

   Я еще полон отваги,

полны ветром идей

паруса из бумаги –

с тем и ищу людей!

 

 

ПЕРЕЧИТЫВАЯ И. АННЕНСКОГО

   Костер ожидал от зимы,

от хлопьев ее снегопада

взаимности, словно взаймы

зажженная богу лампада.

   Я знал, отвратимости нет

любви.

   И не так ли – разрыву?

   Что ж, ранее веком Поэт

сочувствовал горшему диву.

   Как будто он должен, таясь,

На странном присутствовать браке,

Поняв безнадежную связь

Двух тающих жизней во мраке.

 

   Все видно на зеркале вод

всплеск рыбы и рябь дуновенья.

   Коротким там кажется год,

но долги, протяжны мгновенья.

   Там счастье кивало и мне,

с ней встречей довольствуя  тайной,

когда б не возврат к быстрине,

где жизни чуждаюсь я  стайной.

   Глубокие тиши, и плес,

и дюны пропали за лесом.

   И тот же безмолвен вопрос,

и не колыхнуться завесам.

 

Светлана ВАСИЛЬЕВА

Студентка НГУ, скорпион (очень ядовитый). Люблю гулять по ночному городу с песнями, ездить на природу в дружеской компании и читать чужие хорошие стихи (желательно в больших количествах).

 

СВЕТ ГОРИТ ЕЩЁ В ДОМЕ СОСЕДНЕМ

***

Никто не вытер слёз

С опухших нежных глаз.

Никто не произнёс

В тот вечер нужных фраз.

Не в первый раз.

 

Разбился день о ночь,

Он просто быть устал.

Ушёл, страдая, прочь,

Во тьму холодных скал.

О чём мечтал?

 

Тянулись облака

Небесною каймой.

Звучал издалека

Гимн жизни неземной

В тиши немой.

 

Казалось, огоньки

Пронзают сон ночи.

Синдром земной тоски,

Увы, неизлечим.

Мир, не молчи.

 

Блеск сумрачных зеркал

Заполнен пустотой.

Разбившийся бокал

С раскрошенной мечтой –

Сюжет простой.

 

За гранью бытия,

За сумраком ночей

Сгорела жизнь  ничья,

Зажёгся свет ничей

Пучком лучей.

 

 

Я ХОЧУ УЛЕТЕТЬ ТУДА

Я хочу улететь туда,

Где мечта становится явью,

И где розыск мой не объявят,

Не найдут моего следа.

Я хочу обо всём забыть,

Раствориться в лазурной дали

И в бездумной лёгкой печали

В океане воздушном плыть.

Отключиться от всех проблем,

Покоряясь безумству странствий,

Затеряться в мягком пространстве

Измерений других, систем.

Я хочу улететь туда,

Где забуду всё, что тревожит.

Если только это возможно,

То остаться там навсегда.      

 

Елизавета ВЛАДОВА

***

Я бреду по Питеру, я ищу Грибонал,

и расспрашиваю прохожих.

Наши судьбы с тобой этот город связал,

таких разных, совсем непохожих.

Мостовые, кошки на каждом углу,

и в воде отраженные зданья.

Люцифер, знать, навек разогнал здесь мглу,

пошатнувши фасад мирозданья.

Питер – город света и город воды.

–  Мойка где? Не машин, а речка!

Затерялись в Казанском твои следы,

воском плачут чадящие свечки.

 

***

Весна, любовь и авитаминоз,

Раскисший снег под вымокшим ботинком.

Завис в пространство брошенный вопрос,

Поет душа, идя по хрупким льдинкам.

Коты орут на крышах, ясно, март.

У христиан повысилась активность.

Любить готов здесь каждый всех подряд –

Ну, тает снег, весна, бушует живность.

И, обваляв высокое в грязи,

Уйти в себя, поверив, что нет смысла.

Финал уж близок, только доползи...

Душа, душа! Ну что ж ты так раскисла!

Любовь, весна и авитаминоз,

Грязь, слякоть, грипп, опять температура.

Завис в пространство брошенный вопрос.

Раскисший  снег, зимы линяет шкура.

 

***

Звенящая, тугая тишина –

Хозяйка комнат замкнутого мира.

О, это целый мир – моя квартира.

И в нем хозяйка строгая она.

Она не любит музыки, и речь

Должна сойти до шепота и смолкнуть.

Шаги прохожих будут в лужах мокнуть,

И философски время будет течь.

Научит мудрость мира постигать

Вдали от жизни суетного шума.

Но зверь, живущий в комнате, угрюмо

Потянется и скажет: «Дай пожрать!»

 

***

Две леди вышли покурить, увидевши балкон.

А сэры стали говорить, что это – моветон.

Что леди, мол, напустят мух, и вреден воздух им,

И что без них, мол, свет потух, исчез табачный дым.

Вот сэры вышли на балкон, и видят – в вышине

Цветистый рой прекрасных дам летает при луне.

Порхают по небу они, ну словно – мотыльки!

Мигают города огни, сверкает гладь реки.

 

Иван ВОРОБЬЁВ

В Академгородке с 1963, закончил ФМШ, физфак НГУ, преподаю физику. Стихи пришли в 1964 году. И с того времени пообтесали меня.  Но и им достаётся, не дожидаясь возвышенного повода, обращаюсь к ним в своей ежедневной жизни… за советом, поддержкой – не знаю, но без них уже и нельзя.

***

Наконец

Прошло косноязычье.

Всё могу сказать.

Да вот кому?

Вежливое безразличье

И, как будто,

Стыдно самому.

 

Стыдно?

Да ни сколечки

Не стыдно.

Я теперь

Могу и подождать,

Взять в буфете

Булочку с повидлом,

Растворимым

Кофе запивать.

                        5.10.2000

 

АНДРЕЮ ЩЕТНИКОВУ     

Птицы поют,

Не все,

Не все птицы

Поют,

Некоторые

Не поют,

Проснулись,

И

Не поют

Среди ветвей.

           

Проснулся?

Сам себе отвечаю

– Да.

К себе  поворачиваюсь

И отвечаю

– Да,

Да, проснулся.

                        6.1.2001

 

ЛЕНИНГРАД

Так медленно темнеет,

Что звезда так и зашла,

Себя не показавши.

И я ушёл,

Вжав  клавишу  звонка,

Друзей,

Открывших двери,

Не дождавшись.

 

Так медленно темнеет,

Что успел пиджак просохнуть

И пройти досада,

Что молоко

Сбежало на плите

И жизнь прошла

Совсем не так,

Как надо.

            6.99 – 3.2000

 

ПОДНЯЛ ГОЛОВУ

На маковке шеста

Так можно потесниться –

И вот,

Крыло к крылу

Уселась

Вторая птица.

 

Тает высокий серп,

Горчит на вдохе воздух,

И осени ущерб

Ноет в крови венозной.

 

А воробьи свой сад

Круглым обводят глазом,

Откинулись назад,

И нет –

Исчезли разом.

                        27.7.99

 

БЫЧОК

Сдуты сливки облаков,

Молока прозрачна просинь,

Да воротит нос бычок,

Он обрат

Не переносит.

 

Я же головою в чан,

Жадно пью –

И не напиться,

И не сводит глаз с меня

В высоте

Большая птица.

 

Может разгадал бы я

По полёту птицы жребий,

Да бычок оголодал,

За рукав

Меня теребит.

                        16.9.2000

 

У ОКНА

Возвратились синицы.

Так значит и вправду

Зима.

Ну не сразу,

Чтоб сразу,

Быть может

Денька через два,

А как выпадет случай –

Неделькою нас подарит.

Только вряд ли,

И лучше

К пальто пристегнуть

Воротник.

                        14.10.2000

 

ОКТЯБРЬ

Осень.

Догорают корни-сучья.

Тополиную

Сгребли листву.

От дождя

Подсела куча,

Чуть землёй прибросить

И – агу.

 

Ну всего вам,

Дождевые черви,

Нам бы зиму

Перезимовать,

Войлоком обить

С балкона двери,

Впрок,

Есть шерсть ещё,

Носки связать.

                        18.10.2000

 

ПЛАНЕТА

Уходит

Планета моя

Каким-то

Неправильным скоком,

И заячья эта петля,

Боюсь,

Обернётся мне боком.

 

Иль кофе

На брюки пролью,

Споткнусь в коридоре

Об урну,

Иль насморк

Себе подцеплю

В 12 доме Сатурна.

 

Уходит

Планета моя,

Вот-вот

С горизонтом сольётся.

А там-то

Кто встретит тебя,

Кто там

На тебя обернётся?

                        25.11.99

 

ВЕЧЕРОМ

Ты сидишь,

Нехорошая, злая.

Я напротив

Сижу и курю,

Ничего не прощаю,

Прощаю,

Не прощаю, прощаю,

Прощу.

                        25.11.99

 

В АВТОБУСЕ

Молодая девчонка

Поплачь,

Ведь в автобусе воздух

Горячий,

В толстой варежке

Носик упрячь,

В тёплой варежке

С медною сдачей.

 

Покраснел

Окончательно нос,

И пушисты

Без туши ресницы,

Уже день

Отпустил как

Мороз,

Да не может обида

Забыться.

 

Молодая девчонка

Поплачь

Над своей молодой

Незадачей,

В тёмном воздухе

Выдох горячий,

Оттого-то

И воздух горяч.

                        22.12.2000

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Север – верх,

А ноги – 

Под  пыльным одеялом,

И Восток  недалёко –

Под щекою правой,

Не балует ноздрей

Ароматом.

Колет шип,

А роза засохла.

И лоснится

Саманная стенка,

Чистый жир бараний

Застывает.

 

Погляди-ка на луну

Над степью:

Кого выглядит

Нынешней  ночью,

Когда  высыпет

Под  утро иней?

 

Так давно

Ты  не был в Туркестане,

И попутчик твой

Не остерёгся,

И сидит –

Ни трезвый, ни пьяный.

И  куда

Говорливость его делась?

 

Щиплет веки

Дым  кизяковый,

Ты был  младшим,

Теперь ты старший,

Сам себе

Судьбу выбираешь,

И не ту,

Которая лучше.

 

Зелена

Дунганская редька,

Пересыплем щедро

Крупной солью.

Ты вернулся

Совсем  не в то место,

Не в то место,

Не в то соседство,

И во рту моём

Сухо и горько.

                        18.9.99

 

С БАЛКОНА

Ну вот, с –надцать

Последнего этажа

Вид предстаёт

Почти беспредметен,

В прямоугольном раскрасе,

Куда  ни кинешь

Глаза,

И незаметен

Между деревьями ветер.

 

Очки не бинокль,

Чтоб породу их различить.

Тополя или липы,

По фактуре гадаешь.

И зеркала

На гудронной основе

Небо делить

Принялись было,

Да ты,

Как свидетель,

Мешаешь.

 

В банку окурок,

Хозяева заждались.

Кофе поспело,

Кладите сахар по вкусу.

Снизу ли вверх,

Или сверху и вниз

Тронулся лифт

По бессмертную

Некогда

Душу.

                        9.3.2001

 

БОРОЗДКА

Обретаемое

Больше чем потеря,

Да потеря

Всё же

Абсолютней,

Это тот

Оставленный

Мной берег,

Тот, теперь

Который обезлюдел.

 

Он теперь

Зарос

Травою жёсткой,

Греет солнце

Камень гололобый.

Пальцы вспомнили,

Что слева есть

Бороздка.

И глаза закрыл,

Чтоб видеть

В оба.

                        11.3.2001

 

***

Умирающее тело

Не хотело умирать,

И не то чтоб

Жить хотело –

Только б

Воздуха  набрать,

Только так бы

Повернуться,

Чтоб терпимей

Стала боль.

 

Повернулось,

А вернуться

Не осталось сил,

Уволь...

                        30.11.99

***

Из чего

Будешь выкуп

Платить?

За себя

Каждый платит

Из собственной

Доли.

            Вот и

            Вспахано

            Чёрное горе,

            И  засеяно

Только вчера. 

Будет вёдро

И будет

Погода,

Дождь – дождить,

Борона – боронить.

За ночь

Подняли голову

Всходы –

Ты не бойся,

Мне есть чем

Платить.

            10.2.2000

 

ЮРИЮ КОНОНЕНКО

            1

Ты теперь там,

Где все рядом

И от этого

Никому не тесно.

 

Ты теперь там,

Где любое время

С другим

В соседстве.

 

Ты теперь там,

Откуда

Остаётся только

Присниться.

 

Ты теперь там,

Где в яме воздушной

Падает

Птица.

            2

Человек не с запада,

Не с востока –

Долгая ли у тебя

Дорога?

 

Отчего с полудня

Идёшь к полночи

И на снежный дом

Поменял песочный?

 

Человек не с запада,

Не с востока –

С моего крыльца,

С моего порога.

 

Деревянный дом,

С дресвой вымыт пол,

С моего крыльца

В декабре ушёл.

            13.7-12.9.2000

 

***

Умерла,

Так умерла,

И нечего

Морщить лоб,

Плечами пожимать,

Атараксия

Прилична вечности.

Что же воздух  сотрясать?

 

Да душа

Топорщится,

Противится,

Ходят волны

По воде.

Именинница,

Покойница,

Счастливица,

Ну и как тебе

В твоём нигде?

                        18.1.2001

 

ЯНВАРСКИЙ СНЕГ

Снег скрипит

Как половица,

Ангелы

Не видят птиц,

Вынуты

Из неба птицы,

Из

Уже пустых

Глазниц.

 

Наст

Вплоть до реки

Не тронут,

Понизу

Черна вода,

Из-за тальника

По склону

Не видать

Течёт куда.

                        2.1.2001

 

ФОТОГРАФ

Проступают по одному

Через слой проявителя

Зыбкий

Эти лица

Со стёртой улыбкой,

И опять

Возвращаются

В тьму.

Удержать

Не поможет фиксаж,

Серебра

Расплываются зёрна.

Ну так  как,

Чернотою накормлен,

Ты кому

Негативы отдашь?

 

И опять,

То вперёд,

То назад

Продвигается лента

Без спроса.

Лампа вспыхивает

Невпопад

И тускнеет

В налёте белёсом.

Ты их знал,

Ты их знал,

Ты их знал.

Только вымылись

Смысла крупицы,

И не держатся

В памяти лица,

Да и свет,

Покачнувшись,

Пропал.

                        15.4.2001

 

***

Дерево растёт толчками,

Вот и стало

Выше плеч.

Разреши,

Дружочек-дерево,

На траву у ног

Прилечь

 

На одну минуту только,

На одну

Или на две,

Разреши

Хоть ненадолго.

Что ей станется,

Траве?

 

Дерево растёт летучее,

Пузырятся

Паруса.

Может

Выберешь в попутчики,

Или мне

Туда нельзя?

            2.6.2001

 

Владимир ГОЛУБЯТНИКОВ

Выпускник мехмата НГУ (1970). Профессионально занимается геометрией и топологией. Специалист по многообразиям без края.

 

VIA DOLOROSA

Писано во время конференции по прикладной математике

в пустыне Негев – 1992.

Грядущий год и мы желаем

Отпраздновать б'Ерушалаим,

Уже разверстана программа

Открыть там всероссийский съезд,

И камни Via Dolorosa

Увидят плачущего росса,

Что понесет к воротам храма

Своей отчизны тяжкий крест.

 

Заткнув за пояс всех Пилатов,

К народам выйдет Хасбулатов,

России грозный прокуратор,

Член-корр и всадник и герой.

Он нам расскажет, что недаром

Мы в рабство проданы Гайдаром.

Аллах простит – мели оратор,

Мы слышим это не впервой.

 

Нас водят за нос по пустыне

От стран варяжских к Палестине,

Куда мы хлынем, как цунами,

В день долгожданного суда.

И дольше века длится голод,

И все богатство – серп да молот,

И призрак бродит вместе с нами,

И Божий страх взамен стыда.

1992

 

Екатерина ГОЛЬДИНА

***

Как быть теперь, скажи на милость?

Ведь я действительно старалась,

Чтоб ничего не изменилось,

Чтоб тайна тайною осталась.

 

Да только скрипка проболталась –

Могла ль она молчать как рыбка?

А между звуками металась

Непоправимая улыбка.          

 

***

Олегу Любинскому.

Сколько у тебя ресниц –

Сто тринадцать, двести тридцать?

И какая (только тс-с-с...)

Осторожно повторится

 

В тонкой ветке за окном?

Я уже который месяц

Размышляю об одном:

Двести сорок, триста десять –

 

Сколько у тебя ресниц?

Или – в каждой веренице –

Сколько царственных сестриц

У любой твоей ресницы?

 

День за днём, за ночью ночь –

Нет подсчётам окончанья.

Как же тут беде помочь?

Не упрямься, отвечай мне –

 

На наряднейшем из лиц

Сколько рядышком теснится

Распрямившихся ресниц?

И какая притворится

 

Жгучей каверзной стрелой,

Представляющей опасность?

Ей бы вылететь долой –

Чтобы медленно погаснуть.

 

Сколько у тебя ресниц?

Сколько в музыке реприз?

Сколько нежных повторений

В череде стихотворений?

 

Наплывают (ну-ка т-с-с-с...)

Строки – и не отстраниться.

Сколько у тебя ресниц?

И какая – только снится?

 

***

Андрею Дитцелю.

Снег летает, снег ложится так степенно-постепенно.

Нам с тобою не ужиться никогда в одной вселенной.

 

Снег слетает постепенно, монотонно, округлённо,

Непрестанно, непременно, утомлённо-окрылённо.

 

Снег слетает, снег ложиться не спеша и чуть надменно.

Как с тобою нам сдружиться, мельтеша в одной вселенной.

 

Как с тобою нам сдружиться, мельтеша и измельчаясь,

Уличаясь, величаясь, начинаясь-не-кончаясь.

 

Снег летит уже обратно, посмотри, с земли на небо.

Ты иди себе направо, ну а я пойду налево.

 

***

Я конечно вернусь в озорную прыгучую Прагу,

Чтобы в парке из парков увидеть каштанов ватагу,

Чтоб в безумном сплетеньи по-пражски увёртливых улиц

Непонятно откуда летящую весть караулить.

 

Чтобы Влтаву сравнить с непомерно широкой октавой,

А быть может – и даже вернее – октаву со Влтавой;

Над октавой тяжёлые дуги легато местами

Переброшены нежно и, право же, схожи с мостами.

 

Карлов мост, Карлов мост, до чего, прямо скажем, ты Карлов,

И вовек не изжить красоты непосильную карму,

И никак не спастись от каварства – по-чешски «каварной»

Называют кофейню – там цены подскочат коварно.

 

Я бесплотною тенью попробую вновь обратиться,

Чтоб счастливейшим зайцем в заветном метро прокатиться,

Где опять неотступный, вполне пятистопный анапест

Разгадаю в словах упоительных: «виступ-а-наступ».

 

***

Всё уймётся, уляжется и устаканится.

Ну хотя бы немного, быть может, уймётся,

Потому что пора уж заботам откланяться,

И тревога, пропав, никогда не вернётся.

 

Ты забудешь о том, что мешало и жалило,

Ну хотя бы о том, что серьёзно мешало,

Ты отгонишь обиду свою обветшалую,

Если только само уж оно не сбежало.

 

И опустится песня к тебе колыбельная,

Ну хотя бы одна драгоценная строчка,

Что придёт босоногая и неподдельная,

В чуть помятой и пахнущей мятой сорочке.

 

***

Если быть непонятной беде –

Значит, нити мои отнимите.

Это нити не те –

А быть может, и те, да не нити.

 

Что за тени забросит метель?

В вечном хаосе хитросплетений

Эти тени – ни те ль,

Что мрачнее, чем прочие тени?

 

Даже толком не помня, за что,

Я прошу вас простить меня от и

До заветнейшей до –

Были б только подобные ноты.

 

Ну а после шепчу в темноте:

Протяните же мне, возверните

Нити те, что не те –

Или те, но лучи, а не нити.

 

***

Максиму

Да и нет не говоря,

То ли в чёрном, то ли чёртом

Элегантным ,– за моря –

Умолчать сумев о чём-то –

 

С корабля – что мимо пальм –

Да на бал, чтоб там опально

Промаячить вдоль зеркал,

Подтвердающих овально 

(То что ты туда попал?);

 

С корабля – что мимо скал –

Да на бал, чтоб музыкально

Страсти выверить накал,

Отражаясь чуть нахально

(в целой тысяче зеркал);

 

С корабля (в котором был)

Да на бал (где то ли не был,

То ли в белом, то ли пыль

Стряхивая, то ли пепел,

 

То ли пел при этом) звал –

(Он бальмОнт был или бАльмонт)

С корабля – скорей на бал,

Чтобы в танце пятибальном

 

(Да и нет не говоря),

Может зря, а может даже

До зари – почём заря

Нынче, и того не скажет

 

Он, который, помнишь, звал

В зал, где невидаль творится –

В звонкой одури зеркал

Без оглядки раствориться.

 

***

Я вижусь тебе во сне.

Лечу и порхаю, снясь.

А иногда в тишине

Я сплю, присниться ленясь.

 

Ещё я стихи пишу

Не той рукой, а другой,

Или в экстазе машу

Самой красивой ногой.

 

Порою пою я и пью.

Но чаще я пью, не поя.

Но лучше – не пья, пою...

А может быть, это не я!

 

Сергей ГОЛЬДИН

Родился в Ленинграде до войны. Военное и послевоенное время  провёл во Владивостоке. Закончил Ленинградский горный институт. После окончания поехал в Западную Сибирь, где до сих пор живет и работает геофизиком, как раз посередине между двумя своими родными городами. Занимался театральной самодеятельностью, пробовал рисовать. Играет на мандолине вот уже 35 лет. Стихи стал писать, когда большинство писать бросает – после тридцати. Увлечение затянулось. С  НГУ  связан более тридцати лет.  «Мы университетов не кончали, мы в них преподаём». По роду работы много путешествует. Бывал почти во всех уголках Союза, а, по окончании перестройки, и во многих странах мира. Опубликовал сборник стихов «Стихи. Не формулы».

 

***

Был день беременный дождём

И тучи сизые толпились…

А мы куда-то торопились,

Но ты сказала – подождём.

 

Весь день трескучие дрова

Горели весело в камине.

И дождь был легок на помине…

А я шептал: как ты права.

 

***

Смотри – какая благодать!

 

Осенней прели нежное дыханье.

С теплом и шелестом последнее свиданье.

Проникнуться – и всё же не понять,

За что ниспослана нам эта благодать.

 

Знакомого ручья игривое журчанье –

Как с юной ивою беседа о венчании…

Прислушаться – и вовсе не понять:

За что подарена нам эта благодать?

 

Река привычно берега разводит.

Намёк на облако на синем небосводе…

Запомнить бы! Куда уж там понять –

За что дарована такая благодать…

 

За рыжей поймой бор сосновый манит.

Он из былых времён мне весточку протянет!

Как не задуматься! И как же тут понять,

За что нам явлена такая благодать.

 

Узор из листьев пал на тёмный омут –

Как отблеск истины. От сложного – к простому.

И вновь – задуматься. И снова – не понять:

За что нам вверена такая благодать?

 

Какие подвиги мы в суете свершили?

Ничтоже не сумняшеся грешили

И во спасение души мы не спешили

Ни жизнь, ни помыслы греховные отдать!

За что же нам вот эта благодать?!

 

За что дано коснуться тайн природы?

Дано любить – не месяцы, но годы,

Волнуясь, красоту. И через пень-колоду

Молитву древнюю счастливо бормотать…

 

За что дана нам эта благодать?…

 

Мария ГОРЫНЦЕВА

Родилась в Ленинграде. Мама переехала жить в Новосибирский Академгородок, который тогда только создавался. Помню, как рыли котлован под будущий Дом Учёных и как за лесочком подъёмный кран строил дом, где я ныне живу. Когда выросла – ходила последовательно в школы 162 и 130. Потом училась в НГУ – на гуманитарном, конечно, факультете. До 32-х лет была твердо уверена, что никогда не сумею внятно срифмовать и двух строк.

 

ВТОРАЯ БАЛЛАДИЛЬЯ О МОЁМ СЕРДЦЕ

Я сердце моё

Приношу на алтарь зимы.

И вот смотри:

Не стало ни стужи, ни тьмы.

 

Алое сердце,

Синий высокий алтарь…

В еловом лесу мой рай,

А ты в нём весёлый ключарь.

 

Крепко, апостол,

Блаженство моё стереги,

Среди сугробов,

Под пение дикой пурги.

 

Да поскорей затепли

В лампаде моей звезду,

Еловой лествицей

Прямо в небо взойду.

 

Прямо в небо,

И на моём пути

Алыми розами будет

Чёрная ель цвести.

 

Тебе на память

Оставят зимние дни

Смутные строки

Сложенных мной литаний.   

     1997

 

***

Вечный танец планет, золотой хоровод –

Год взмывает, как лебедь, и в небе плывёт,

Где минувших годов многокрылая стая

На пути своём в вечность его ожидает.

 

Замыкает земля возле солнца кольцо.

Лазарь брату богатому смотрит в лицо.

А лицо его скрыто серебряной вьюгой,

И за нею два брата не видят друг друга.

 

А весною, лишь только пробилась трава,

Кто-то щедро посеял благие слова.

И всходили они, расцветая богато,

Под дождём золотым в сердце бедного брата.

 

Зори летние ласковы, рдеют светло,

И мелькало в ночи лебединым крылом

Меж берёз голубых чьё-то белое платье,

И чуть слышно во тьме шелестели проклятья.

 

В роще ветер играет опавшей листвой,

Брат богатый ушёл, но не жить без него.

Ищет Лазарь, взывая в напрасной надежде,

Но сменяются вёснами зимы, как прежде –

 

Та, что смерти искала, осталась жива,

А слова, милый друг – это только слова;

С яблонь падает цвет, и они облетели

В сумасшедшей и горькой весенней метели.

 

Так пускай же за годом проносится год –

Брат богатый пирует и песни поёт,    

Плачет Лазарь убогий и страсть свою терпит,

И черёмухи чёрные ягоды терпки.

              1998

 

***

За что нам, Господи, Твои дары?

Кому – серебряные крылья,

Кому – веселые и дружные пиры,

Кому – земное гордое всесилье.

 

А нам – монашеское бремя чистоты,

И немотою снизанные годы,

И горний зов Голгофской высоты,

И ты – жестокий дар свободы.

     1999

 

***

Раздашь свои книги – к чему теперь книги?

Читаешь в сердцах и зорях.

И легче пуха твои вериги,

И горе уже не горе,

 

Когда склоняется кроткий закат

К воде молчаливой, и свечи горят

На озере полусонном,

И манит, манит невидимый град

Далёким малиновым звоном.

 

И след твой утонет во влажном иле,

А имени больше нет.

Когда-то знали, где-то любили –

За лесом, в той стороне.

 

Там кто-то в беде, а кто-то поёт,

Шальному счастью не веря…

А ты – по воде, по воде – на тот,

Блаженный, тишайший берег.

     декабрь 2000

 

К.М.

1. БЛЮЗ НА КОРОТКОМ ДЫХАНИИ

Друг мой милый,

в ночи моей слышишь ли,

слышишь –

звук монотонный?

Это в клепсидре моей

падают капли,

это

жизнь моя утекает

меж сонных

пальцев,

а сон

беспощаден и неодолим,

как вода

в ручье, в реке, в океане.

 

И что за беда,

если он

тебя закрутил

в водовороте

и вынес на берег такой,

которому нет и названья?

Ведь я

сердце сжимаю рукой,

сберегая

обруч последний

железный

на нем,

 

чтоб не узнали,

как жизнь моя,

жизнь,

багровым цветком отцветая,

дрожит

и роняет

жаркие искры

в ту воду,

что утекает так быстро,

и ночь,

в безводное русло вползая,

на древнего гада похожа…

 

Мой друг! Надежда мертва,

я безумна – и всё же:

услышь, отзовись, приди!

Но крик каменеет в груди,

и дыханье короче… короче… короче…

И между вдохом и выдохом

из моей ночи –

волчьей,

бессонной,

бездонной,

отчаянной –

милый,

до ночи твоей беспечальной

через мили

чужих молчаний,

снов и бессонниц,

слов чужих и метаний –

не дотянуться…

декабрь 2000

 

2. ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ

И даже зарастают пепелища.

И смертно всё. И даже боль. И даже память.

И даже песня – чёрная река,

Несущая с собою снег и горечь

Из дальнего, хмельного ноября

Сегодня стала.

 

О ясность беспощадная зимы!

На белом чёрное, и очертанья резки,

И подо льдом забыты имена –

Рассыпанные сочетанья звуков.

 

Их некому собрать. В снегу, сухой и ломкий,

Молчит камыш, а мог бы прошептать: «Весна…»

Весна, весной… Весной река проснётся,

И вновь пойдёт, изранив берега,

Краями острых льдин…

 

Как бесконечен  зимний день один,

И памяти сожжённой не коснётся

Ни радостных ручьёв неосторожный бег,

Ни беспокойный дух проталин…

Все чище и светлее на луга,

В открытую определённость далей

Ложится милосердный снег…

                                   апрель 2001

 

3.

Была бы отроком стройным –

Носила б твой щит за тобою,

Тяжёлый, железом окованный.

Следила бы за тобой влюблённо

И однажды собою тебя заслонила бы.

 

Была бы женою –

Ждала бы тебя из похода,

Ходила б смотреть на дорогу

Чёрным вечером непогожим,

И капель с лица не стирала бы.

 

Была бы матерью –

О тебе бы радовалась

От первого твоего вздоха

И ночами молилась бы,

Чтоб прежде тебя ступить на ладью.

 

Но я – я ветер.

А ветру что радости?

Выть в трубе, да плакать в поле,

Да вызнобить сердце тем, кого любит.

                                   13 мая 2000

 

4.

Я словом расколола ночь,

И затрещала ночь, как льдина,

И закачались половины,

И из-под ног поплыли прочь.

 

И между дней глухой провал

С водой и крошкой ледяною

Меня, казалось, обнимал,

Смыкаясь тесно надо мною.

 

И где слова теряют власть,

Пред мраком равно неуместны,

Там властно тьма в меня влилась,

И стали мною воды бездны.

 

И вот ни света, ни числа,

Ни строгого во мне предела –

Я всё собой преодолела,

Всё, растворив, себе взяла.

 

В моей могучей немоте,

В моём великом колыханьи

Где мысль, где смысл, где время, где

Добра и зла самостоянье?

 

Я всё несу, в себе тая,

Всё знаю, на нуждаясь в знанье,

Всё было, есть и будет – Я,

Моё единое дыханье!

 

Одно оно. Ни речь, ни слух

Не вызваны для жизни Словом.

И я дышу. И Божий Дух

Проносится над бездной снова.

декабрь 2000

 

ТРИ РАДОСТИ

– Ненаглядная моя, что за диво:

Ночь пришла, темны земля и небо.

А в саду твоём свет неизреченный,

Как в раю, поют весёлые птицы.

 

Как в раю, ходил бы и дивился

На цветы и шелковые травы,

И на дом твой, что Божьим чертогом

Среди сада стоит и сверкает.

 

 – У меня три радости, милый;

Глянь в окно – вон первая радость:

Нынче рано, на солнечном восходе

Зацвела в саду засохшая вишня.

 – У меня три радости, свете;

Погляди на меня – вот вторая:

Нынче утром, еще глаз не открыла,

А уже засмеялось моё сердце.

 

 – У меня три радости, желанный;

А как третья – всем радостям радость:

Над землею в небе ходит солнце,

Но лишь днем они бывают неразлучны;

Ночью солнце спит в синем море,

Забывает землю до рассвета.

А ты помнишь обо мне днем и ночью,

А ты в доме моем светлее солнца!

     декабрь 2000 – январь 2001

 

Вера ДАЛЬ

ОШИБКА

На этой земле мне не будет отрады:

Я делаю то, чего делать не надо,

И волком крадусь я в бессонной ночи,

И волком бегу от горящей свечи…

 

Да, в ад прямиком ведёт эта стезя –

Я делаю то, чего делать нельзя.

 

На этой земле мне не будет покоя.

Да, я люблю то, что любить-то не стоит,

Стремлюсь я туда, где меня отвергают.

Молюсь божествам, что прощенья не знают,

 

В ответ на молитвы мне карой грозя…

Да, я люблю то, что любить-то нельзя.

 

 

ЛЕТО, 1998

Лето, как последствие весны,

Сны в руках – звонкая медь в кармане,

Карма – обрекает, майя – манит,

Канет в лету тот, кто без вины.

 

Сны в кармане – медь на небесах,

Нежен винный цвет небесной глади,

Глаз не видит туч – чего бы ради?

Раз родился – август на часах.

 

 

ОТРАЖЕНИЯ

В правом глазу – сине море от края до края;

В левом глазу – сине небо от века до века;

Горный хрусталь, ломкий лёд, ожидание рая,

Магия слов, солнце марта, черты человека.

 

В правом глазу скрыто чёрно-багровое пламя;

В левом газу – красный камень, земля и железо;

Рыжий янтарь, август с грозами и облаками,

Магия сна, нежность бархатных лап, антитеза.

 

***

Снежно-пепельная юность

В моих чёрных волосах.

Ах, зачем мне приглянулась

Чья-то дерзкая краса!

 

Чья-то горькая обида

Ещё помнит обо мне,

Не показывает вида,

Но клянёт меня во сне.

 

Чьи-то руки бесполезно

Платья теребят тесьму,

И кому-то слишком тесно

В целом доме одному.

 

***

Как любила меня вьюга,

Укрывала пеленой!

Даже лучшая подруга

Не ходила так за мной.

 

Как весна меня любила,

Как манила танцевать!

Каждый день меня губила,

Воскрешая в ночь опять.

 

Как прелестно было лето

С длинной золотой косой!

С ним в шелка была одета,

Хоть и шла домой босой.

 

Как меня пригрела осень

Под единственным крылом,

Перепончатым, стрекозьим…

Кто ж воздаст мне поделом?!

 

Правда ль, с замкнутого круга

Не сойти мне, не сбежать?

…меня скоро будет вьюга

Вновь невестой наряжать.

 

Руслан  ДЕРИГЛАЗОВ

Поэт, критик, член  Союза писателей России. Родился в 1945 в Чите. В 1964-67 учился на мехмате НГУ. Окончил литературный институт. Жил в Академгородке, в Новосибирске, с 1984 в Великом Новгороде. Больше 30 лет отдал журналистике. Ответственный секретарь, ведущий редактор журнала «Вестник НовГУ», редактор журнала «Вече». Стихи 24 года писал в «стол», в 1989 вышел из «подполья» подборкой в журнале «Север». Печатался в журналах «Слово»,  «Нева», «Поле Куликово», «Московский сборник», «Русская провинция»… в сборниках, в том числе в «К востоку от солнца». Автор четырех поэтических книг: «Из тьмы во тьму», 1990; «Во глубине родных созвездий», 1993; «Превозмогая жизнь», 1994; «Избранные четверостишья», 2001. Редактор многих книг и изданий. Руководитель двух литературных семинаров.

 

***

Вестимо  ль  вам,  как  остывает  душа:

невнятно,  но  страшно.

Не  грифель  стирается  у  карандаша,

не  шпили  на  башнях –

теряется,  гаснет,  дробясь  и  дрожа

и  след  мой  и  свет  мой  вчерашний.

 

Не  звон  замирает –  вблизи  и  вдали

и  за  горизонтом –

повсюду  душа  моя  стынет.  Внемли,

прохожий,  средь  ужасов  стылой  земли

и  мне  в  промежутке  негромком.

 

Средь  мира,  не  зван  ни  к  столу,  ни  к  огню,

пою,  как  умею  (а  может,  никак  не  умею) –

невнятно:  пою  еще –  душу  свою  леденю,

но  страшно:  и  в  чьей-то  душе –  холодею…

 

 

 ЗАКАТ

Из  туч  тяжелого  горнила

слепящий  выплавился  шар.

Светило  медленно  оплыло,

в  закатный  падая  пожар.

 

И  долго,  с  наступленьем  вечера,

томительней,  чем  всякий  страх,

закат  доигрывал,  досвечивал

на  забрусневших  облаках.

 

***

Заспался –  и  распался.

Теперь  не  соберешь.

И  все,  чем  жил  и  клялся,

все  обратилось  в  ложь.

Все  пущено  на  ветер,

и  как  тут  ни  крушись,

один  лишь  ты  в  ответе

за  сгубленную  жизнь.

 

 

ИЗ ЦИКЛА «О  ВРЕМЕНИ  И  О  НАС»

Другу-художнику

Владимиру  Назаренко

***

Наше  знанье –

всего  лишь

воспоминанье  наощупь

в  непроглядных  потьмах,

нареченных  историей.

 

                Немы  во  времени,

                не  мы,

                а  время  в  нас –  поет,  кричит,

                безмолвствует,  клевещет,  прорицает,

                нас  изнуряя

                и  кривя  пространство

                улыбкой  саркастической  своей.

 

Мы  живем,

вспоминая  наощупь

то,  что  было  не  с  нами,

и,  снами  несомо,  невесомо  проходит

беспамятство  наше.

И  глаза  отирая  от  сна

и  печали  забытого  воспоминанья,

упираешься  в  гордую  явь –

въявь  теряешь  и  память,  и  смысл,

и  теряешься  сам

в  этом  мире  бесспорных

и  линий  и  звуков,  что  забвению  предрешены…

 

***

                               И  как  нашел  я  друга  в  поколенье,

                              Читателя  найду  в  потомстве  я.

                                                       Евгений  Баратынский.

Пусть  эти  зряшные  листы

полны  тоски,  но  и – мечты…

И,  словно  сам  себя  не  зная

(и  зная:  суть  моя  иная),

все  ж  продолжаю  верить  в  стык

судьбы  с  судьбой – хотя  б  у  края

окольной  жизненной  тропы –

пустынный  даже  средь  толпы –

ах,  как  легко  здесь  разминуться!

 

Не  разминутся  боль  и  быль:

пою  иль  плачу – глохнет  пыль

да  подорожники  смеются…

 

Владимир ЗАХАРОВ

Родился в 1939 в Казани. Учился и работал в Смоленске, Новосибирске (первый выпуск физфака НГУ) и Москве. Живет в подмосковной Черноголовке. Действительный член Российской Академии наук, директор Института теоретической физики им. Л. Ландау, профессор Аризонского университета (США). Автор двух сотен научных статей и двух монографий. Опубликовал две книги стихов (“Хор среди зимы”, М., 1991; “Южная осень”, М., 1992).

 

УТРО

Я стоял под венецианским окном

Дома, опоясанного виноградом,

Сальвадор Дали, обнаженный,

Проскакал на лошади мимо,

Желтые, огромные

Открытые автомобили

Выезжали из времен Великого Гэтсби,

И дамы в кокетливых шляпках –

Тропические бабочки Эпохи Джаза –

Делали мне знаки, чтобы я спустился,

Окунулся в их мир пармских фиалок,

Побежденных морщин,

Безошибочных разговоров

Рядом с загорелыми,

Стройными от игры в теннис

Убийцами слонов и властелинами акций.

 

Но Иисус Христос

Занимал уже половину неба,

Свешиваясь с воображаемых гвоздей

С горы напротив.

И тогда я вспомнил,

Что завтра выборы

И еще неизвестно:

Кому будет принадлежать

Эта гора послезавтра.

 

И еще я вспомнил,

Что у меня есть сапоги-скороходы

И я уйду отсюда семимильными шагами

На громоздящиеся к небесам Гималаи,

Радостно вдыхая

Разреженный воздух высокогорий,

Радостно не ощущая

Недостаток силы и кислорода.

 

Здравствуй, Мэллори!*

Вот я меняю

Сапоги-скороходы

На забавные эти шекльтоны, **

Значит, мы возьмем с тобой Эверест сегодня…

Конечно, нас там ждут ледяные могилы,

Где мы будем лежать совершенно нетленны

Вплоть до прихода коммерческих экспедиций.

 

Но ведь это случится не раньше, чем завтра,

А сегодня у нас есть полчаса –

Огромное время,

Чтобы посмотреть сверху, сквозь дымку,

На узорчатые храмы Непала,

На висячие мосты над безумствующими реками,

Попивая жирное молоко яков,

Не жалея о мгновенной пролетающей жизни.

_______________________________________________________

* Английский альпинист, погибший в 1924 году под Эверестом. До сих пор неизвестно, взял он Эверест или нет; и погиб на пути к вершине или на спуске.

** Шекльтоны ( в честь исследователя Антарктиды) – примитивная обувь  высокогорных восходителей прошлого, нечто вроде валенок с триконями (шипами). Давно уже не используются.

 

 

ИГРЫ КИТОВ

Венеция  в декабре,

город меховых шуб и ушанок,

собачьего дерьма на улицах,

голубей обнаглевших,

припахивающих каналов.

Купим детям в подарок

две картонные клювоносые маски,

положим начало

домашней коллекции масок.

В соборе Святого Марка

по-русски написано:

«Тишина!»

 

А в Новой Англии, Новой Англии,

где Алая Буква,

капитализм тройной очистки

и самая невкусная пища на свете,

там, в Атлантическом океане,

начинаются игры китов.

И Леонардо да Винчи,

не меняя прически,

покупает билет от Милана до Бостона,

закрывает на замок свою мастерскую,

он и раньше не раз

отвлекался от живописи,

чтобы изучать особенности полета

птиц, стрекоз, мотыльков.

Сегодня его интересуют

игры китов.

Пусть недописанные мадонны

плачут взаперти

о своем женском несовершенстве!

 

Карты розданы, господа,

карты розданы!

Из ворот Падуи

выезжает многоствольная пушка,

волны-убийцы

гуляют по мелководью,

особенно они опасны

для новопоставленных нефтяных платформ.

 

Иельский университет,

бар «Хеннеси»,

названия тридцати коктейлей

выписаны цветными мелками,

нужно ведь приправить

протестантскую пресность жизни,

поэтому «ирландский чудик»

соседствует с «розовым соском»

и «английской шлюхой».

Воображение небогато,

на ум приходят смелые варианты…

Впрочем, маленькая рюмочка коньяку

называется неплохо - «укус акулы»!

Ее и возьмем

и, укушенные акулой,

выплывем в новоанглийскую ночь.

 

Небеса живут своей бурной жизнью,

скачут небесные всадники,

плывут небесные пароходы,

важные небесные особы

охотятся на небесных медведей,

для народа попроще

предусмотрена утиная охота.

В небесах,

как у нас в России,

не кончается праздник

Бобового короля.

 

Завтра утром

я сяду за руль арендованного автомобиля,

припаркуюсь на пристани в Кейп-Коде,

за тридцать баксов

взойду на борт маленького судна,

искоса посмотрю,

как идет по зыбким мосткам

Леонардо да Винчи.

Мы плывем туда,

где здоровенные китовые парни

обхаживают здоровенных китовых девок,

выпрыгивая из воды

на всю длину тела,

выдыхивая в воздух

фонтаны белого пара.

 

Я не подойду к нему.

Он так хорошо смотрится

в своих джинсах и черной куртке,

со своим дорогим биноклем на шее,

в компании молодых оживленных геев,

вон тот, слева – наверняка, переводчик

и еще специалист

по кватроченто.

Качается на волнах маленькое судно,

свежеет, усиливается ветер с океана,

портится, определенно портится погода,

нам пора возвращаться назад.

 

Ставки сделаны, господа,

ставки сделаны!

К Флориде приближается

ураган «Изабелла»,

а другой ураган,

еще не имеющий женского имени,

зарождается в теплой голубой утробе

Тихого океана.

 

 

В МОРЕ СТРАНСТВИЙ

Душа моя изготовилась совершенно

Отправиться в бесконечное море странствий,

Она построила себе нечто

Из улыбок школьных подруг,

Из пустых бутылок, выпитых вместе с друзьями,

Из водяных гиацинтов, *

Затянувших зеленою сетью

Тропические пруды.

 

Вот я лечу по Луизиане:

Слева и справа,

Как бревна,

Торчат из воды крокодилы,

На корягах лежат

Грациозные черепахи…

Нечувствительно въеду я

В бескрайнее море странствий –

Вот тогда и понадобится ЭТО,

С любовью построенное из взглядов детей,

Из свежераспиленных досок,

Из запчастей для дрянного автомобиля,

Переплетенное и соединенное вместе

Водяным гиацинтом,

Который есть самый жадный для жизни

Сорняк.

 

Уже выведены специальные рыбы –

Они питаются водяным гиацинтом,

Их потом продают на базарах.

Надеюсь, они не встретятся мне

В неизведанном море странствий,

Иначе на чем будет держаться

Мое утлое плавательное средство,

Построенное из справедливых упреков жены,

Из несправедливой ругани продавщиц в магазинах,

Из гениальной живописи

На стенах моей квартиры,

Скрепленное, укрепленное водяным гиацинтом,

У которого такие

Невзрачненькие цветы.

______________________________________________________________

* Иначе – эйхорния, водяной сорняк, заполняющий водоемы в южных странах.

 

 

РАЗГОВОР С ПТИЧКОЙ

Почему бы не поговорить с птичкой,

С этим присевшим на куст бурьяна

Маленьким кардиналом

Ярко-красной расцветки –

Значит, самец!

 

Эй, парень!

Каково тебе там среди дикой природы?

Впрочем, дикой ее

Можно назвать только условно,

Ты живешь

На задах американских коттеджей,

В эвкалиптах,

Где царствует аризонский ветер,

Во дворах,

Где хозяйничают собаки.

С диким лаем

Бросаются они на заборы,

Если рядом проходит

Малохольный редкий прохожий.

 

Я всегда боюсь, что собака

Вырвется и укусит.

Если, птичка, такое случится,

Я подам на хозяина в суд

И выиграю процесс:

Я ведь в Америке, а не в России,

Здесь правосудие очень серьезно.

 

Да, да, именно так!

Уймитесь вы, скептики, мнимые патриоты.

 

Впрочем, я хотел поговорить с птичкой,

Маленьким кардиналом,

Но уже не получится – улетел.

 

 

РАЗЫСКИВАЕТСЯ...

Разыскивается собака, неизвестно где зарыта,

Стирающей графини серебряное корыто,

Ныне, присно, а теперь и всегда

Будет разыскиваться закатившаяся звезда.

 

Разыскивается тигр, ставший тигром бумажным,

Гимн с текстом бодрым и авантажным,

С музыкой – чтоб успокаивала и вела!

Разыскивается новая метла.

 

Разыскивается мантия, что не вся молью побита,

Разыскивается душа у бандита,

Разыскивается рак, свистнувший на горе,

Организаторы взрывов домов в сентябре.

 

Разыскивается то, что плохо лежало,

Разыскивается правосудия неподкупного жало,

Рай, что был от нас на расстоянии руки,

И блаженной памяти,

Полные сладких надежд деньки.

 

Разыскивается теорема, что заменит нам аксиому,

Разыскивается истина, что сбежала ночью из дому,

В чем была, упрямица, в том и ушла.

Пропадет, плохи ее дела.

 

Да что ее разыскивать, вон она ковыляет,

Каждый поговорит с ней, кто пожелает,

В рваном платье, в дырявом платке,

А осенний ветр хлещет жгутом по реке.

 

 

КУКУШОНОК

Я кукушонок в утреннем гнезде,

Кругом галдят, как в иностранной школе,

Я поднял клюв к тоскующей звезде,

Я голоден. Я полон сил и воли.

 

Где мой отец, где мудрость не из книг?

Где матери надежные объятья?

А сестры где? Где щебетанье их?

Где шумные доверчивые братья?

 

Тоскует молча белая звезда,

Чуть видная сквозь облачные дымы,

В мученьях бьется красная звезда,

Страдания ее неисследимы.

 

Я – кукушонок. Скверную игру

Вы, ближние, играете со мною.

Я на любом дворе не ко двору,

Я жду – пусть встанет солнце ледяное.

 

 

НАД  МИССИСИПИ

Когда у нас жертва

Заигрывала с палачем,

Жизнь текла и старалась

По возможности быть ни при чем.

 

И всходило солнце,

И садилось в пыльную рожь,

И четыре элемента Марра

Были сал, бер, ион и рош.

 

А здесь вот республиканцы

Взяли в руки бразды,

И я сижу в ресторане

От Тома Сойера в часе езды.

 

А внизу ресторан попроще,

Называется он “Caboose”, *

Я шучу по-английски:

“People on caboose – they booze”.

 

Но не нравится американке,

Поправляет, смеясь: “they loose”.

Рядом пьют пиво панки,

Играют в бильярд без луз.

 

Не высшего класса шутки

По-английски моя болтовня,

Насколько мой сын в России

Это делает лучше меня.

 

Он в Москве сейчас на диване

Недочитанный бросил том,

Он до ереси Маркиона

Доходит своим умом.

__________________________________________________________

* Caboose – служебный вагон в товарном поезде (американское слово, неизвестно в Англии).

 

ТЫ, ЗАКУТАННЫЙ В СКРОМНОСТЬ

Ты, закутанный в скромность,

Шептал про себя неизменно:

Если время презренно,

Прекрасна пространства огромность.

 

И закутан был в скромность,

А горластые птицы слетали

На сырые поля

И безгласную живность клевали.

 

А до этого снег

Отходил, и царили туманы,

Тогда времени бег

Рассылал нас в дальние страны.

 

Во многих жизнях чужих

Улыбался ты девицам гарным

По гостиничным кельям,

Пронизанным дымом сигарным,

 

За бутылкой бордо

Забывал ты дневные обиды

И, случалось, манто

Обвивал ты вкруг шеи Киприды.

 

Ты вернулся, когда

Заявились к нам Гоги-Магоги,

Воевали тогда,

Молча прыгали в ночь по тревоге.

 

Ты не прятался в быт,

А тогда были многие ловки,

Вот и был ты убит

Из насмешливой точной винтовки.

 

Подведем же итог:

Что ты мог и чего ты добился?

Пляшет время-игрок:

Ты напрасно собой не гордился.

 

Пляшет времени слон

В амок впавший от всех изобилий,

Даже ад сокрушен,

И беспомощно плачет Вергилий.

 

И тобою горжусь

Я один, и не прячусь от взоров,

Потому не боюсь

Ни судьбы, ни ее прокуроров.

 

Знаю, смерть – это дверь,

Размышлять тут не следует много,

Ибо верю теперь

Я в простого крестьянского Бога.

 

 

ПОЭМА ТОСКИ

1. Над картой Европы.

Весь мир – провинция,

А слава – сладкий мыс,

Что возникает из-за горизонта,

Когда плывешь вдоль южных побережий:

Купальщицы и белые дома.

История – в ушах звенящий шум,

А карта – вот она перед глазами.

 

Был Салаши повешен,

Хорти – нет,

Милошевич,

Об этом помолчим…

Истории жужжит кинематограф.

 

Был Салаши повешен,

Хорти – нет… 

Он долго и надменно умирал

У португальцев в собственном именьи.

У многих новых русских там дома.

 

Подумать только, бывший адмирал,

А флота больше нет!

А, кстати, где

Тот флот стоял?

Ага, вот здесь, в Риеке,

Хорватия, а северней – Триест.

 

Мой старший брат, он марки собирал,

Одна была редчайшая, Фиуме.

Я маленьким все на нее дивился:

Да где же есть такое государство?

 

Так называлась некогда Риека,

До Первой мировой она была

Морской столицей Австрии,

Д’Аннунцио

Туда ворвался с бандой лаццарони,

Не основал страну своей мечты,

Но марку выпустил,

Зиял на ней оскал

Капитолийской сумрачной волчицы.

 

Поэзия, не поступайся ширью!

Уж ежели теперь в чести центонность,

Поговорим о странностях любви,

Представим Хорти бравым, молодым,

Кадетом в Академии военной!

Представим ту, старинную Фиуме,

Кареты, вальсы Штрауса, дворцы…

 

Как хорошо, что не плывут суда,

Поскольку мост разбомблен в Новом Саде.

 

2. Говорят облака.

Мы полны света, полны грубой тьмы,

Мы – облака, мы проплывем над всеми,

И это Чаушеску мертв, не мы,

А мы – мы живы! Мы вкушаем время.

 

Мы помним снег и розы за стеной,

Какой-то год, какой-то полдень мрачный,

Когда его, убитого, с женой

Поспешно паковали в джип невзрачный.

 

Так! Облакам, нам никого не жаль,

Юдольная печаль нам незнакома,

Но есть еще небесная печаль,

Правительница облачного дома.

 

Она велит глазами без ресниц

Руины нам ласкать любого Рима,

И влагой перья склеивать у птиц,

И странствовать, и исчезать незримо.

 

Мы любим, ветра ощутив порыв,

Покорствовать его нестрогим стрелам,

Мы помним, как был доктор суетлив,

Что им давленье мерил пред расстрелом.

 

Нам даль полей широкая видна,

Лучей над нами громоздится арка.

Румыния – зеленая страна!

И ждет дождя, как женщина подарка.

 

3. В океане.

Захватил адмирал

Разбойничий бриг:

«Медлить нечего, каждый

Дорог мне миг,

 

Вот доска, – говорит, –

Да и путь за борт,

Дело ясное, как

Архангельский порт!»

 

Но кричат пираты

У той доски:

«Мы не псы капитана,

Миры тоски!

 

Короля англичан

Над тобою рука,

У тебя есть слава,

А у нас – тоска.

 

Там, где Ричард, все

Проиграв в бою,

В дикий вереск закинул

Корону свою,

 

Средь замшелых могил

И древних церквей

Родились мы в тоске

И выросли в ней.

 

Мы одной с тобой крови.

И ты и мы,

Мы ведь псы тоски,

А не люди тьмы,

 

Это море вело нас

От тех полей!»

Адмирал же: « Эй, юнга,

Рому налей!

 

Вон от паруса сколько

Ходит теней,

То сражаются снова

Аякс и Эней,

 

Снова руки их

Сплетены в борьбе,

Вы свою тоску

Оставьте себе,

 

Капитан ваш хитрец,

Его речи – мед,

Этот сукин сын

Далеко пойдет,

 

Выше локтя кровава

Его рука,

У меня есть право,

У вас тоска.

 

Губернатор мне нужен

Для этих мест,

Вас же Бог уже выдал

И море съест,

 

Вам одна дорога –

Дорога в ад,

Я ж свою тоску

Повезу назад,

 

И когда я бутылку

Допью до дна,

Поплывет она в море

Тогда одна.

 

А когда войду я

В дворцовый зал,

Отразится тоска

В глубине зеркал!»

 

Пляшет дьявол в колбе,

Тоска и смех,

Знает дьявол в колбе

Все про всех.

 

4. На леднике.

Когда флот отплывет на Коморы,

На зеленые те острова,

Там тоска себе выроет норы,

Где прожить не сумеет трава.

 

В вековечном снегу, где серраки,

Где синеют провалы без дна,

Где подвижны лиловые мраки

И, коль нету лавин – тишина.

 

Неба красного помыслы чисты,

Равномерно теченье минут,

Пусть же черные те альпинисты *

По соседству к тебе заглянут.

 

Где их путь? Разве кто-нибудь знает,

Хоть давно ты оставила страх,

Что за промысел их подвигает

После смерти скитаться в горах?

 

И не знай! Для чего тебе раны

Лишних знаний о каждом пути?

Флот давно отвалил в океаны,

Он не твой, ты о нем не грусти.

 

5. Яблоки и медведи.

Стоят сады цветущие,

Плывет лазурь с небес,

Все яблони да яблони,

А дальше – темный лес.

 

Как лепесточков беленьких

Иссякнется прибой,

Зазеленеют яблоки

На веточке любой.

 

Наполнит соком яблоки

Незримая рука,

Круглы, как щеки детские,

Их красные бока.

 

Кому ж собрать те яблоки?

А ну, спроси, спроси!

Давно уж люди-голуби

Живут на небеси.

 

Они юдоль покинули,

Где города в золе,

Медведи неуклюжие

Остались на земле.

 

Им нужно тук нагуливать,

И их настанет час,

Когда созреют яблоки

Под августовский Спас.

 

Его в лесу все празднуют:

Вот на полянке круг,

Танцует Вий с кикиморой

Под щелканье пичуг.

 

Уже пронзила звездочка

Сгустившуюся тьму,

Медведь покушал яблоки,

Так хорошо ему!

_____________________________________________

* Черные альпинисты – духи (альпинистский фольклор). Иногда предупреждают о непогоде.     

 

 

ТЫ И Я

Ты, хоть и не ешь белены,

Но пьянствуешь с отцом панночки,

Сотником тем иль хорунжим,

И тебе снятся

Здоровые мужские сны

С бабами, с автомобилями,

С огнестрельным оружием.

 

И ты учишься

Водить вертолёт,

И уже давно

Научился слалому,

А когда Хома Брут

Попадет в переплёт,

Скажешь: ну,

Не повезло малому.

 

Вот эскимос

В свой садится каяк,

Едет туда, где тюленей немало,

А  я, диссидентам

И декадентам свояк,

Читаю роман

«Голубое сало».

 

Целый день мучаюсь         

Как шерстобит,

Имея в своих мечтах Индию,

Но судьба совершает кульбит – 

Я попадаю

В страну Мурлындию.

 

А там украшена

Граффитями стена

И стоят

Три модерные грации,

Там, на окраинах

Моего сна,

Все кошки мяучат

Об эмиграции,

И всходит общая

Над всеми луна,

И все во сне

Набираются силушки,

 

Но всё-таки краешки

Моего сна не хотят

Превращаться в крылышки.

 

 

ЗАКЛИНАНИЯ

Заклинание 1

(при зажигании огня).

Пустой кошелек,

Рука в букурке,

Крутой кипяток,

Дыра в потолке.

 

Гротеты гротить,

Кукеты купить,

Свилеты свилить,

Милеты подлить,

 

Настала пора,

Настала пора.

 

Литой хохолок,

Свисток на реке,

Чужой коромок,

Коркун в уголке.

 

Барсеты барсить,

Крушеты крушить,

Столеты хвалить,

Огонь запалить,

 

Настала пора,

Настала пора.

 

Заклинание 2.

Время корсы корсить,

Время морсы морсить,

Время кропы кропать,

Время кроп коропать.

 

Время шить по шитью,

Время фить-фифти-фью,

Дождь дождется суда,

Снег вернется сюда.

 

Слушай песню мою,

Время фить-фифти-фью.

 

Вот придут бурсаки,

Чьи пусты курсаки,

А на свете зима,

Корс-корсью-корсума.

 

Время фьють – и ушло,

Сорок пут соркошло,

Время вьется опять,

Сорок пут, сорок пять.

 

Не гляди угрюмолобо,

Прозвучал веселья глас,

Если будем жить без злобы,

Крылья вырастут у нас!

 

Константин ИВАНОВ

 Окончил НГУ в 1972. Работал книжным редактором, журналистом-газетчиком, сторожем и т.д. Пишу стихи и прозу. В 80-х стихи появились в периодике. В 1993 издал «перестроечную» публицистику («Интелефобия»), в 1996-97 – журнал «Верхняя Зона», в 1998 – «Избранные стихотворения», в 2000 – книгу прозы «Примечания к вечности». Участник калифорнийского «Альманаха поэзии» (№7, 2000), а также двух выпусков (1999, 2000) сборника «К востоку от солнца».

 

ПЕСНЬ ГОРЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

Время горит

Как Гераклит,

Некуда оглянуться…

Взор ли назад –

Пеплы стоят,

Спичками черными гнутся…

 

А впереди –

Ветер, поддув,

Чтобы сильней горело…

Жар обдает –

Жестче лицо,

Суше и легче тело.

 

Сажа и дым,

Видеть невмочь,

Солнечный призрак ярок!

Лестница вверх –

Лампа и ночь –

Выходом из пожара…

 

Где-то в толпе

Ходит Сократ,

Римлянин Бродский бродит…

Бродят они,

Бредят они,

Смерть побороли вроде…

 

Слов вавилон.

Римских дорог

Змеи текут – метафор.

Явь или сон?

Падает бог

С черных сожженных амфор…

 

Время горит,

Время плывет

Древней кровавой плазмой.

Камнем влеком

В магме веков

Нерастворимый разум.

 

***

О метемпсихозе слова –

Истина праха точная.

Сквозь меня прорастет трава,

И душа перейдет в почву.

Голосом глин и песка

Она запоет всуе.

Так гори же, моя тоска,

Пока еще здесь живу я!

 

 

ОТРЫВОК

В эту осень я вновь полюбил свой город,

Ибо я покидал его пределы.

Здравствуй, город! Такой же, как ты, безродный,

Я бегу по синим твоим асфальтам,

Как и ты изумляясь пожарам дивным,

Заливающим терпким и тонким листьем

Прямоплечье твое, прямизну осанки.

Как и ты, на границе степей и леса,

В перекрестьи путей, на ветров развилке,

Я однажды явился, зачем, не зная,

Чтобы в сумраке вспыхнул упрямый факел…

Я, носитель бесценных неписанных текстов,

Переполненной чашей иду по жизни,

Гул вибраций, букет золотых энергий –

Все, что дух превращает в свечу прямую,

Что сулит среди ночи высокий пламень, –

Я боюсь расплескать, не дойдя до цели…

 

 

СТИХИ О СОЛНЕЧНОМ МАРТЕ

Золотоголубый март,

Белоснежная бумага,

Лентотени, солноарт

На щеках сугроба-мага.

Солнце, просинь, посолонь!

Высоко лучи кидая,

Марту радуется солнь

Как напарница живая!

 

Март стесняется чуть-чуть,

Неуверенный в погоде.

Ясность может потонуть

В позднеснежном хороводе.

Я ему скажу простым

Ободряющим словечком:

Быть не можешь волком ты,

Так не бойся быть овечкой.

 

Ты не можешь быть сплошным –

Если каплям ты не дружен,

То не бойся быть смешным,

Оказавшись среди лужи.

Это радость, а не сон

Чашу скуки разбивает.

Видишь, мир не сотворен –

Он твориться продолжает.

 

Пей изящество берез

Меж слепящей белизною

И накидкой голубою

На космический мороз!

Скоро будет прогревать

Тропки, и короче тени,

Зашептались дерева

О предчувствиях весенних.

Скоро выглянет пырей

На бугристом солнопеке,

И разблещется ручей

В охрусталенном потоке.

 

Март смеется. Солнолёт!

Синесолнечная роскошь!

И душа не понарошке

Как бессмертная живет.

 

 

Г.Х.АНДЕРСЕНУ – В НЕБЕСА

Я был гадкий утенок,

винящий себя за гадкость.

Моя лебединая стая

все не летела,

и жизнь представала

обидной и горькой загадкой,

утиное стадо

враждебно вослед глядело.

 

Но зренье мое

с годами острее стало,

и слух утончился,

и вот, вопреки сомненью,

я видел и слышал:

родня моя пролетала,

и каждая тень

с моей совпадала тенью!..

 

Еще я не взят

моей лебединой стаей,

ведь наземь

она никогда-никогда не садится,

но в небе памяти нашей

вечно летает…

Скоро и я

стану ее частицей.

 

Оксана КАШУБА

Закончила физфак НГУ в 1968. После чего работала научным сотрудником в Институте Теплофизики СОРАН около 15 лет. В связи с перестройкой  резко сменила сферу деятельности, став преподавателем английского языка. Стихи пишу по причине невозможности хоть как-то запомнить чужие.

 

ПЕРЕВОДЫ ИЗ НЕНАПИСАННОГО

Отдышу окошко

В крахмальном узоре

Белее асбеста.

Было призрачно,

Стало - прозрачно.

 

***

В лесу

Тропинки уже

От каникул.

 

И мне теперь

Не разминуться

С моим студенчеством.

 

Вчерашний снег

Стал прошлогодним

Даже - прошлый век.

 

И только тени

Падшие

Деревьев.

 

 

И. БRODSKОМУ

Я полюбила тебя слишком поздно,

Что само по себе звучит одиозно,-

Некрофилия нынче как-бы не в моде,

Чего в общем нельзя сказать о народе,

Который предпочитает мертвых, а не живых.

Быть может, и я среди них.

 

Ваше лицо в сравненьи со смертной маской

Прекрасно:

Ума не лишены зрачки

Скорее всего потому что-очки.

Морщины снаружи

Повторяют рисунок извилин внутри,

И чем губы сжаты уже,

Тем ярче огонь сигареты в ночи.

 

 

ДОГОНЯЮТ 55

Две

Нелепых

Гусыни

Бегут

За спиной,

Не давая

Остановиться,

Притопывая,

Пришёптывая:

«Ты уже не девица.

Пора меру знать,

Правила чтить,

Уважать,

Пожинать,

А ты?

Чуть что – в кусты»,

А оттуда

Два глаза,

Два уха,

Ни слуху,

Ни духу.

 

Владимир КЛИМОВ

***

Над твоей головой – суеверье клинка.

Осень водит листвой вдоль скрипучих зеркал.

 

Вдоль натянутых жил бродит кисть со смычком.

И – лесной сторожил – небо вспомнишь легко.

 

Ночь – изменит наклон. И поправит огни.

С высоты озарённых сознаньем светил

 

будут лить в пустоту этот стынущий хмель,

осыпая листву на земную постель.                  

                                                                         1967

 

ВНУТРЕННИЙ МОНОЛОГ УСТАВШЕГО БУДДИСТА.

Музыка ночью – как вечности слёзы,

вспомнишь – останешься жив.

Это тебе не земные угрозы –

слишком уж точен мотив.

 

Жизнь собирая в горсти для ответа,

скажешь, что слишком темно.

Что проникать в пустоту без совета

то же – что падать зерном.

 

Что впереди – лишь другая усталость,

если нельзя отступить.

Или, что сердце, как звёздную малость

незачем сверху винить.

 

Пусть лучше птицы распутают тему –

этот таинственный жгут.

Или – нахохлившись, одновременно –

новые гнёзда совьют.

 

 

ФРЕСКА

Времени луч на стене

вязнет в извёстке.

Как в голубиной стране –

тонкой и плоской.

 

Это – опять на устах

прошлого близость.

Это – души твоей взмах

с узких карнизов.

 

Что приближаешь к себе –

будет с тобою.

Этот – и, слившись – тот  свет,

тень под рукою.

 

Тень от надежды, но мрак –

рамой картины.

Жизнь  это гибельный шаг –

ты в середине.

 

Жизнь – как естественный плен,

циркуль привычки.

Небо нас вырвет из стен

на перекличку.

 

С неба – виднее всего

город и роща.

кладка стены, переплёт

окон и – площадь.

 

Дама – беспечно одна –

в белой накидке.

К ночи омоет гроза

пыльные плитки.

 

К ночи ведь – спицы колёс,

промельк смятения.

С нищими что-то стряслось

там – на ступенях.

 

Новый рычаг бытия,

дело – в расчёте.

С чем мы столкнёмся, живя

на повороте?

 

Это – всегда. Но опять

странные руки

пробуют крепче связать,

сдвинув  их в муке.

 

И – словно связка сердец –

звоны со шпиля.

Пламя грозы – как рубец,

сотканный пылью…

1967

 

***

Он – к музыке пришёл. Он думал,

что люди – как доска и мел…

Он отступил. И струйкой шума

души своей искал предел.

 

Тропинка выводила к Богу,

и, вздрогнув, дальше не росла.

Но он ведь и хотел немного,

отшельник – в звании Посла.

                                         1968

 

 

ВЕЧЕРНЯЯ ЛЕТОПИСЬ

Равие

Я подружился с тишиной. Я стал с ней кровно связан.

Как служит тонкий лунный свет бродяге-кораблю.

И где таинственный корабль – предлог и нить рассказа,

чтоб там, на новой высоте изведать жизнь твою?

 

Но вопреки простой звезде – навязчиво ранимой –

улыбкой не согреешь ночь. Не устоишь, любя.

И только – песенки исход, спокойствием теснимый,

в пространстве оставляет след… быть может – для тебя.

 

А здесь, на мокрых мостовых – влюблённых слов фигуры.

Так холодно, что их страшит лишь памяти навес.

Где время – как  игра теней – плывёт на партитуру,

выстраиваясь для тебя  в чуть жёсткий  мир чудес.

1970 -  ноябрь 2000

 

 

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Я – ретроград. Я пью обычный чай.

С такими не водился Хокусай.

 

Ем с маслом хлеб. Пожалуй – это всё.

Таких не переваривал Басё.

 

… Открыл свободу. Как консервы – сам.

«Ты в Первом Круге!» – выдал справку Дант.

 

Нащупал мыслью среди звёзд  трактир.

С таким в разведку б не пошёл Шекспир.

 

Три звёздочки. Любимое число.

Тут Насреддин – меня сравнил с ослом.

 

Непризнанный, я пью за вас – весь год.    

«За всё ответишь!» – крикнул Дон Кихот.

 

Спешу сказать – «Там – чай! Простите, сэр».

«Ты слеп без меры» – подтвердил Гомер.

 

«Ну, как хотите… Я для вас – исчез».

«Пошли стреляться» – пригласил Дантес.

1998

 

Юрий КОНОНЕНКО (1938-1995).

На столе чистый лист, краски, кисти. Материал всегда сопротивляется, и иногда сна-чала пишешь слова, а потом появляется рисунок. Первая запись в моей трудовой книжке – 26 сентября 1961 года, город Иркутск. Работал на стройке. Обедал раз в ра-бочей столовой. Жареная камбала в томатной подливке и макароны. Раздатчица была доброй и дала ещё порцию макарон бесплатно. Тогда я много делал набросков и по-просил её посидеть спокойно минут пять. Она сказала, что она не такая, как я про неё думаю, и что она не допустит, чтобы я к наброску её лица потом пририсовал голое тело. Уволен по собственному желанию. Это было начало. Работа – увольнение. И ри-сование в свободное время. И снова: работа – увольнение. Работал архитектором, преподавателем начертательной геометрии, лаборантом кафедры строительных машин, испытателем машин для резки слюды на слюдяной фабрике, инструктором по плава-нию, пионервожатым, ретушёром в фотоателье, дизайнером на заводе тепловозного электрооборудования, художником в театре кукол. Главным дворником в институте математики, вёл изостудию в доме пионеров, был воспитателем в физматшколе, пре-подавателем в художественной школе. Всё это в Сибири, без учителя, который мог бы рассказать мне о живописи. Я рисовал и делал записи о том, что говорят дети и взрос-лые, которые оставили и оставляют свои собственные пометки на мне.

            Может быть они, как берега реки, которые думают, что правят её течением. Ведь река нуждается в них и прощает их, но течёт мимо. Могу ли я сказать, что знаю русло, вышел из истока и достигну моря?

И снова меня несёт дырявая лодка с разбитым рулём. Часто спрашивают: «Про что рисуешь?» У меня есть тексты, которые я называю «надписи на километровых столбах». В них я попытался сконцентрировать всё то, что оставляет пометки на мне.

 

НАДПИСИ НА КИЛОМЕТРОВЫХ СТОЛБАХ*

                        Чойболсан – Москва

 

№ 1

Уже в пыли

Нащупана подкова,

Но скоро вечер,

И терпеть опять.

И тополиный пух

Ложится тихо.

И маленький щенок

С потухшим ликом

Стучится в дом,

В котором разговор

Вдвоём.

 

№ 2

Любовь к движению,

Которое теперь.

Не к бывшему,

И не к тому,

Что будет.

Вот утро.

День.

И пальцы до заката

Без потерь…

Любовь к движению,

Которое теперь.

 

№ 3

Жёлтый флажок обходчика

Укутал старую щепочку.

Всё у обходчика новое,

Кроме укутанной щепочки.

Я стою у шлагбаума.

Путь перейду,

И снова

Останусь на том же пути.

 

№ 4

Вот карманы моей судьбы.

Вот карманы моей надежды.

Долго носом я шмыгать буду.

Что в карманах моих – не забуду.

И вытаскивать руки рано.

Или надо теперь,

Или поздно.

 

№ 6

Две руки

Ладонями вниз

Прижались.

Две руки

Ладонями вверх

Прижались.

В них два камушка

Рядом сжались.

 

№ 7

…Про гвоздь,

Который распрямляю,

Вбиваю в вещь –

И жизнь идёт.

Вот снова

Гвоздь я выдираю.

Вот снова гвоздь я распрямляю.

Вот снова гвоздь я сохраню.

 

№ 8

Далёкий снег засыпал

Каждую штучку

На пустыре моего детства.

Не пропадайте, милые.

Сидите тихо и ждите.

Бумагу я принесу.

 

№9

Иду и вижу –

Первый след.

Он впереди меня.

А чуткий ряд, что позади

Подряд протоптанных следов,

Мне говорит: «Иди, смотри».

 

№10

В далёком льду

Торчат ходули запасные.

Настало утро.

День прошёл.

Закат.

Остыло солнце.

Лёд.

И в нём торчат ходули запасные.

 

№ 11

…На задних лапах

Я стою

И вижу –

Далеко травинка.

И вижу –

Лист висит,

Как шмель.

 

№ 12

Два сфинкса у Невы

Глядят друг другу в лик.

А далеко от них

В траве охрипший бык.

Он в сумерки мычит,

Подставив профиль свой,

Чтоб показаться мне.

А сфинксы вдоль Невы

Глядят друг другу в лик,

Реки не видя.

 

№ 13

…Босыми ногами

На цыпочки встать.

Приколоченная доска,

Всем забывшим

На память

–       На вешалке крылья не мять.

 

№ 14

Ей прощать надо –

Её измену,

Её глупость,

Её слёзы.

И даже любовь её надо прощать.

Многие стремятся проникнуть

В душу её.

Опускаются на колени

Перед заколдованным кругом,

В центре которого

Бог поместил

Это величайшее изваяние .

И даже море не может

Стереть улыбку её.

Но волны уносят нас вдаль –

Назад приходит лишь пена

Без цвета неба.

 

№ 15

Спотыкания, спотыкания.

Жив ли я,

Или только искания.

Или только одни вспоминания.

Листья в книге темнеют к концу.

Я хочу прислониться к лицу.

 

№ 16

Дорожка льда на тротуаре.

Далёкий человек по ней –

Стрелой.

Руками держится за воздух

Боковой.

Начало и конец  дорожки –

Рядом.

 

№ 17

Прислонились щека к щеке

Старый дуб и скворечник новый.

Стынут руки в холодной реке.

С новым годом,

Скворечник сосновый.

 

№ 18

Будда ко мне обращён.

Пред нами два горизонта:

Путь его,

И асфальт мой в пыли…

 

№19

Песня оттолкнулась

Глазами от земли.

Промыла их птичьими слезами.

В сумрак полетела

Вдоль дороги.

Иду и я.

Вот шорох за спиной.

О, благодать,

Нас двое.

 

№ 20

От долгого холода

Птица может упасть на нас.

Но если смотреть на небо

И незаметно дышать на него,

То в озере под этим небом

Тихо проплывёт кривая лодка

Из забытого ночного дерева.

Тень от крыльев птицы

Останется до рассвета.

 

№ 21

Свая забита.

Белая пена замёрзла.

Руки на скатерти чистой.

Будка собаки забелена.

Руки стынут, зима.

Чёрная свая

В холодной, прозрачной рубахе –

Одна.

 

№ 22

Нить от столба к столбу.

А на том краю, на тропе

Ветхий столб.

Будда придвинут

К краю комода.

В середине тропы

Нить в пыли.

Но она одна по пути.

 

№ 25

Ночью по полю пойду.

Столб нащупаю тайны своей.

Он один из куста вырастал.

Но тогда куст в цветах весь стоял.

 

Шелестел он цветами,

Что я, как в бреду.

На ветру всё пытал он

Мою маяту.

 

В тёмном небе тогда

Белая лента упала.

Заронилась надежда, запала.

Завалялася где-то в углу.

 

№ 26

Одинокий шест у дороги.

Карабкаюсь по нему.

Вижу – торчит одуванчик.

Вижу – ветер скоро подует.

Вижу – ещё не отстоялись,

Вижу – ещё не осели

Талисманы мои из бумаги,

Забота моя – любовь.

 

№ 27

Забытые дороги

Долго храню –

Всё рисую себе талисманы.

Как сапожник гвозди вбиваю

В чужие изношенные пути.

 

№ 28

Пыль зимой в январе.

Площадь на город одна.

В центре столб из бревна.

Из фанеры трибуна пустая.

С детства помню: вся стая – моя.

И лечу я во сне, как в плену.

И мычу я молитву одну –

Сохрани, сохрани то бревно.

Эхо шепчет – спилили давно.

 

№ 30

Я в лодке.

На мачте стою.

Руки в стороны.

Ветер остыл.

Вижу на берегу

Над одуванчиком

Белый столб.

Слышу на берегу

Взрослые говорят:

«Зачем ты, падла,

К косам

Привязала башмачки.

Ты ещё их

На уши повесь».

 

Ветра нет.

Рядом с лодкой

Белая бабочка

Учится прямо летать.

 

№ 31

Автолавка.

В ней два окна,

И в окне разговор

За прилавком.

«Честно будем обманывать:

нитки есть, но гнилые.

Даром день не пройдёт».

Автолавка.

В ней два окна,

За окном городошное поле:

Чёрный квадрат в пыли,

Линий нет,

Городки позабыты,

Выцвели,

В воду упали,

Прогнили.

В них гвозди вбивают.

Вечерами их жгут в кострах,

Колбасу на железном крючке

Запекают.

А у дальнего края двора

Одинокий пенёк-городок

Слушает ветер.

 

№ 32

Дяденька, возьми собаку.

Она ищет хозяина,

А мы ей помогаем.

 

Как вы ей помогаете?

 

Мы играем на флейте,

Выходят звуки,

Она слушает их

И время проходит.

 

Как она слушает?

 

Она же сидит на

Том же месте, что и мы.

 

№ 33

Откуда берётся звук флейты? –

Из воздуха.

Но ведь я всё время в нём –

И ничего.

А ты найди своё место, и

Воздух удивится, что ты есть.

 

№ 34

Остановиться.

Замереть перед прыжком.

Прыжком в самого себя.

Сначала затаиться,

Но затаиться – это не значит,

Что тебя не видно.

Занять такое

Положение в пространстве,

Когда ближе всего

К самому себе –

Ты.

 

№ 35

–    Из газеты воздушный змей.

–       Из шпагата привязан хвост.

–       Зимний ветер.

–       Колокольчик замёрз.

–       Перья птицы разбились о лёд.

–       Сварной стол на пути перелёта.

 

№ 36

Подкрылки, крылья, окурки

Оттают

В песке вдоль моря.

Песок позабыл за зиму

Радости все и слёзы.

Я привезу в телеге

Чистый песок с карьера,

Ровненько разровняю.

Тёплый ветер подует,

Думу мою развеет.

 

№ 38

Всем выйти к доске.

Руки по швам.

Вывернуть карманы.

Вытряхнуть всё на пол

Вот так.

Теперь можно карманы

Зашить,

И отрезать.

Пройдёт время,

Уроки труда придут.

Верхонки сошьём из них.

 

 

№ 39

Первый снег ночью выпал,

Но растаял к утру.

Я узнал про него,

Идя мимо этой скамьи.

На ней отдохнуть

Мне хотелось вчера.

Скамья до весны в снегу.

 

№ 41

…Наклонись –

    Щепку найди на песке.

Линию проведи.

Воткни щепку в песок и оставь.

Пройдёт время и верный посох

Тебя приведёт сюда…

 

№ 42

Бочка рассохлась –

Провалилась в себя.

Железный обод лежит на земле.

Второй обод запрятан в крапиву.

Где достать каталку из проволоки?

 

№ 44

Слова.

Слова –

Печаль.

Печать.

Печали много.

И печатей много.

В печали нет обмана,

Говорят.

И думу думают –

Молчат.

 

№ 45

Ватник.

В валенке талый снег,

Пятки стынут,

Пальцы немеют.

Докатаюсь,

Дошкольное время продлю.

Полудень.

Полусчастье.

Полуученик.

Полуучебник.

Полупытка.

Полуурок.

Два конька на двоих.

Двойку в снег –

До весны пропадёт,

Не оттает.

 

Во дворе детвора.

Подрастает.

Скоро выпадет снег.

Ватник есть.

 

№ 46

Кусок земли.

Кадушка с известью

В полыни.

Гора щебёнки.

Выбеленный камень.

Застывший куст.

На нём седые листья.

 

Внимательно смотри –

Лёд кончился.

В осеннее болото

Конёк упёрся.

 

№ 47

Пёс

Отряхнул с себя

Летнюю ласку.

Прошёлся немного,

Сжался в комок.

Завершилась

Побелка деревьев.

Завершилась

Побелка столбов.

Куча листьев,

Разбитые стёкла.

Пёс дворовый –

Замок от воров.

 

№ 48

Гнездо – нора.

В ней корни пня

Ещё живого.

Тревога соловья.

Забытая свирель.

Крыло чужое.

В консервной банке – дождь.

 

№ 49

Не каждой сосне

Довелось прорасти на Памире.

Не каждому камню

Довелось прилечь у крыльца.

Не каждой двери

Довелось быть открытой

Для гостя.

Грохот в горах.

Камнепад.

 

№ 50

Дистиллированная вода

Обезвредила жизнь.

Жемчуга под водой,

Раковины на дне.

Подул ветер с песком.

Клонит сосну в обрыв.

На белом листе

Тень сосны в песке.

Забиваю крюки.

Карабкаюсь по листу.

Ждать до раскопок

Долго.

 

№ 51

Дым клюкой

Не зацепишь.

А по бокам

Ничего не видно.

Шоры пришиты

В том месте,

Где уши.

 

№ 52

На доске почёта

Кнопками прижата

Тайна.

Выкройку из бумаги

С человека снимают.

 

№ 53

Сталин в мулине.

И омут Левитана

В мулине.

И кошка,

И собака,

И корова,

Все в мулине.

 

Обручи – пяльцы

Плотно обняли

Будущее – завтрашнее

Розовое счастье.

 

№ 54

Вырезан в парте

Тайник.

Щепкой заклеен,

Чернилами залит.

В нём

На куске обоев –

Характеристика.

Мальчик играет с собой.

Вот морской бой.

Вот склянок бой.

Вот кнут с верёвкой.

Вот шар литой

В чулке.

Вот обруч

Из стальной линейки

В кепке.

 

№ 55

Припёртый шкаф.

Припёртый таз с водой.

В углу припёртый

Лист бумаги.

Виновник кляксы

За шкафом

В углу –

Плати свой штраф.

 

№ 56

День, как год.

Четыре части в нём:

Дверь,

Дорога,

Порог,

Снова дверь.

И видно только

Столб за столбом.

И видно только –

Лбом уткнуться

В чёрное домино.

Белые лунки

В нём.

 

№ 57

Завалялся,

Забылся кусочек льда.

Скоро весна.

Затопчут кусочек неба.

 

№ 58

Ветер дует.

И небо у воды

В гостях.

И шелест на траве.

Глазами голыми

Они глядят

В закат холодный.

Вот ветер охладел.

Трава остыла.

В пыли шуршит

Оглохший

Лист.

 

№ 59

Улетела любовь моя,

На полсчастье оставив меня.

Птица видит –

Стою на кресте.

А на каждом его краю

Куст растёт,

Но уже не цветёт.

И в глазах всё одно мулине,

Закипает оно на огне,

Выцветает цвет на земле.

 

№ 60

Юный натуралист

В уголок записался

При ЖЭКе

«Дрессировка злости» –

для всех пород.

Двери напротив дверей,

Номера и таблички.

Резкий голос орёт:

«Собака по кличке Ванна

и хозяин её,

вперёд!»

 

№ 61

Как звук назвать?

Когда траву щипает

Стая воробьёв.

 

№ 62

Листок бумаги – куст цветёт.

Листок бумаги – птица.

Листок бумаги – аромат куста.

Листок бумаги – круглая печать.

Листок бумаги – разорвали птицу.

И отделился аромат куста.

 

№ 63

В гнезде для птицы

Кляп от пьяной вечеринки.

Смывает дождь опилки от пилы.

Пенёк от дерева

Смолу в себя вбирает.

 

№ 64

Вода по чугуну витому –

Забор литой.

В последний раз промокнет

Лист потухший.

Помятый панцирь

Банки жестяной –

Хранилище для жёлтого листа.

Не станет дворник

Подметать места

Для появленья

Первого сугроба.

Холодный дождь –

Небесная вода.

 

№ 65

Дожди

Для горного ручья.

Для горного ручья

В камнях ложбины.

Вода морщины камня гладит.

И стынут камни в ней.

Вот камни позади.

Вода одна бурлит.

Никто не знает,

Что она кипит.

 

№ 66

Единственная гора в степи –

Это столб.

Коршун на столбе

 

№ 67

Чёрная кошка перебежала дорогу.

Синица перелетела её назад.

 

№ 68

Труба.

Задвижка.

Печь,

Куски извёстки.

Паук засохший

Оборвался с нитки жёсткой.

Куда он полз?

Вверху труба с ночной совой.

Внизу подвал

С забытой темнотой.

И дымоход забит на лето.

Душа летит к душе

По нитке голубой.

 

№ 69

Остановись и жди.

Свечение небес

В простой тетради.

Вот прочерк на листе.

Протянут провод – хлыст.

Согнули лист,

К земле лицом прижали.

И шепчет лист земле

О свете.

О бывшем свете

Тайно-голубом.

И расползаются рубцы

На водной глади.

 

№ 70

Сначала тёплый свет в окне.

К двери струился он

И растворялся.

И день вдруг в осень одевался.

И вечер в осени дрожал.

И ночь всё видела

И всех ждала.

Потом к земле прижала.

 

№ 71

Думы шамана

Тряпочками  разбросаны

По веткам дерева у дороги.

А в это самое время

Букетики лютиков

Зашнуровываются в башмачки.

 

№ 72

Ворона

На зимней дороге

Думает, что склевать.

То одну, то другую ногу

К животу прижимает.

Вот кусочек стекла.

Клювом уткнулась в него.

Кусочек стекла так мал,

Всю себя не увидишь.

Ветер дует,

Обрывки бумаг несёт.

Слышен скрежет стекла:

Самовольные объявления кто-то счищает.

 

№ 73

Странствие по вечернему полю

Происходит в счастливые минуты

Внутренней свободы.

Появляется созерцание

Твоего окружения.

Созерцание идёт от тебя

В сторону поля.

Оно наталкивается

На тревожную паутину

Далёких догадок.

Ты смущён

И чувствуешь –

Что стоишь двумя ногами

В потоке бурного ручья,

Который несёт жаркие воды мимо тебя.

Тебе несподручно твоё ожидание.

Прислушиваешься и видишь –

Образовался разрыв между

Природой и жизнью твоей.

Нужны грёзы – заплаты,

Чтобы залатать этот столб

Раздела между двумя.

_________________________

*8 стихотворений цикла в сборнике К востоку от солнца 2

 

Аркадий КОНСТАНТИНОВ

Родился  в 1966. Отношение к НГУ: гуманитарный факультет (1983-1984). Отношение к литературе: публикации в местных изданиях. Предпочтения: книги, дальние прогулки, уединение (не путать с одиночеством). Если компании, то неглупые и нескучные. Вредные привычки: привычка к Жизни. А если серьезно – не пью и не курю. Жизненное кредо: верить в лучшее, любить жизнь, надеяться на себя.

 

ХАЕЧКИ

***

…Роса на губах!

Не иначе, ветер в дар

Мне привез с лугов.

***

Кузнечик в траве,

На березе кукушка –

О лете поют…

***

Наконец, сыграл

На  дудке-камышинке

О ее пруде…

***

Вот непоседа!

Наспех  дождик пролистал

Книгу летних дней…

***

«Кленовый листок,

Тайну осени открой!»

…Ветром унесло.

***

О каменное небо

И в высочайшем храме

Биться  Душе суждено…

 

ЗИМНИМ  ВЕЧЕРОМ

Со  снега  три пятнышка

Вскочили – залаяли!

…Пса не заметил.

 

Владимир КРАСАВЧИКОВ

Родился в 1946 году в Свердловске. Стихи пишу с детства. В Академгородке с 1963 года. Выпускник мехмата НГУ. Работаю в Институте геологии нефти и газа СО РАН. В 18 лет стоял перед выбором – математика или профессиональная литература. Выбор сделал правильный – всё равно такое тогда бы не печатали! А так – свои стихи писал и пишу без  оглядки.

 

***

И нет пощады вдоль обочин,

Но потускневший край звезды

Твоей судьбою озабочен

И спит в предчувствии беды.

 

И голос твой к моей гортани

Приник. И я не знал, куда

Мне спрятать гул предначертаний

Моей звезды, судьбы, труда.

 

И за стеной во мгле старинной,

Белее сна, белее льда

Свой путь окончил год пустынный

И лег на плечи, как звезда.

декабрь 1967

 

ЖЕРТВЕННЫЙ ТРЕНОЖНИК

                        … линией береговою скоро ль память отошла?

                                                                       Марина Цветаева

А мне нескладно и тревожно,

я лезу в окна миражей

спросить про жертвенный треножник

у бога спящих этажей.

 

А ночь монахинею черной

презревшей наш мирской закон

перебирает окон четки

на нитях улиц и времен.

 

Я чужд ей, маленький язычник,

забытый небом древний маг,

тысячелетья, как шашлычник,

кадящий мысли  в зодиак.

 

Мне не впервой о звезды пачкаться –

я бога сам себе творил.

Ну  как поется вам, как плачется,

покуда смысл не обозначится,

потомок ветреных горилл?

 

Пока душа не уплотнилась,

а правда в мускулах слаба,

ликует хитрая бескрылость

у клетки беглого раба.

 

Я раб твой, Ночь. Заложник страха.

Беглец в  железных  путах вен.

И раздираем как рубаха

руками потными сирен -   

простоволосых, истеричных ,

чей вой  рождается   во мне.

Я падаю в чужом обличьи

печалиться чужой вине.

 

Прими! Презри случайность лика!

Пойми! Дай в руки мне весло

подняться до истоков крика

и там восславить тихо-тихо

Твое святое ремесло.

 

О ночь! Ты клики погасила,

Ты обняла и увела

блудницей в бархатных лосинах,

Луной  в трепещущих осинах,

к реке, где тихий плеск  весла

Судьбы,  к той песенке несложной,

которая звенит в ушах….

Курись, мой жертвенный треножник,

воздвигнутый на миражах.

1963-2001

 

***

Я ангела узнаю по полету,  ведь он летит как пеликан.

Среди невидимых пернатых он неприметней всех, братан.

Вот их сгустилась эскадрилья. Один догнать меня успел.

Подрисовал он к сердцу крылья и голубь мне на сердце сел.

 

Я не просил его об этом, совсем другой был жизни план:

я собирался стать поэтом и с девками плясать канкан.

А тут пошло, как говорится, про жало мудрыя змеи.

И что-то умудрилось влиться и безнаказанно внедриться в уста вопящие мои.

 

Умом я стал похож на эту птицу, послушай, может это и не я?

Горелый хлеб пространства – ой не  пицца, а сок эфира – липкая водица.

Шныряют чьи-то мысли как мокрицы и  рвёт меня от вашего вранья.

Пока что я летаю неумело, а что Ты , собственно, ещё хотел, Господь?

Чтоб ясным соколом на руку прилетела  к Тебе моя зачуханная плоть?

 

Я ангела узнаю по полету, ведь он летит как пеликан.

Свой нимб он носит на панаму и пляшет с пташками канкан!

 

***

                                               Играй же на разрыв аорты

                                               С кошачьей головой во рту.

                                               Три чёрта было, ты – четвёртый,

                                               Последний чудный чёрт в цвету.

                                                           О. Мандельштам “Скрипачка”

За победной чертой реки негромки.

Там  косматое солнце, вздымаясь, скликает орду,

и пьянящее зло восседает на утренней кромке

с королевским питоном во рту.

 

Где в семи городах открываются двери кофеен,

миллионы затворов как хлеб принимают патрон,

я Живую Луну, где ночлег тополями овеян,

в прелом запахе сумерек выловил ржавым ведром.

 

Там Великая Полночь сквозь полдень проходит незримо,

чуть касаясь покровами темени верных своих,

и шуршит постиженье как шлак под стопой пилигрима,

раскрываясь в  мозгах  потаённым бутоном, похожим на стих.

 

Там дневная орда утончённых ценителей  денег

на породистых джипах проскачет, тускнея в сибирских лесах.

И застанет их Ночь в том, что День им бесплатно наденет:

в голубых пиджаках и розовых женских трусах.

 

Там  растенья возжаждут помочь тем, кто станет незримо трудиться,

источая мозгами целебный  пространственный мёд.

...и проявится Ночь – большая неспешная птица -

исполняя с достоинством ясный лишь верным  полёт

                                                                       1967-2001

 

 

КЛАГЕНФУРТ

Итак, начинается буква Омега

в виде дождя и мокрого снега

                        и бодрого бега

                        от доброго бога

                        и серого дога

                        у чужого порога

                        и жжёного хлеба

                        вполцарства, вполнеба.

 

Тут, где нас Лорелеи не ждут,

где раки зимуют и ведьмы цветут,

как часто ты снишься мне,

Клагенфурт! Неведомый чистенький Клагенфурт!

Австрийские Альпы, далекая детская власть,

чужая Каринтия, которая непонятно откуда взялась.

 

Там лев у ворот, притворившийся, будто бы спит.

Там статуя мне за спасение замка стоит.

Там спал я  на лекциях о параллельных мирах,

но всё-таки кое-что понял в их зазорах и временах.

И страстно влюблялся на мостиках гнутых в предгорных садах,

и думал о Спенсере, дуя сухое вино в параллельных телах.

 

Цилиндр и перчатки – немецкой любви маскарад.

И, кстати, в зазор меж мирами не лезь без молитвы, камрад.

 

А там, где всё снова начнётся,

узнай про Артюра Рембо.

И там уж тебе не придётся

носить кружевное жабо.

…………………………………

Я еду верхом по Альпам своей пустоты.

На склонах, заросших стихом, расцветают цветы нищеты

                        и тщеты.

                        И щиты

догорают.

После битвы с собой в дымке рябой

своих павших сжигает войско забытой души.

Стрелы падают и ты их принять поспеши

в виде дождя … в виде дождя …в виде дождя…

                                               1996-2001

 

«ТИТАНИК» ДУРАКОВ

                                               …и что Офелию он увидал воочию

                                               огромной лилией, плывущей по реке

                                                                                   Артюр Рембо

Фигнёй был полон сад. И волны отупенья

качали меж  кустов «Титаник» дураков.

И слышалось вокруг неслышимое пенье,

как будто бы  хорал  погибших моряков.

 

Как будто бы корабль живого постиженья,

Качнулся и готов отчалить навсегда.

И на борту  текут последние мгновенья…

Я там бывал не раз и  не вернусь туда.

 

Там на его борту, среди хмельного транса

Свирепый ортодокс и липкий шарлатан

Играют партию отнюдь не  преферанса,

Вершат историю меж ходок в ресторан.

Они две стороны одной медали,

Которой нас веками награждали.

 

Постойте, я не вижу капитана!

Среди толпы исчез и рулевой.

И бархатно оркестр журчит из ресторана.

И,  кстати, я не ел – а запах-то какой!

 

На нижней палубе зудели неофиты,

А может, это злые комары,

Молились группами, проворны и сердиты.

Энтузиасты. Братья…до поры.

Я вижу их – пройдет ещё немного,

Начнут зубами рвать куски … от Бога.

                        Приватизация духовного начала,

                        Как встарь, укоренялась и крепчала.

Шёл нарасхват среди молящегося люда

Бестселлер дураков «Как похудеть от  чуда».

 

На верхней палубе, где музыка струилась

И дам вгонял в тоску почтенный ортодокс,

Где пылкий шарлатан, иль это мне примстилось,

Был тайно принят тем, кто … вот ведь парадокс!

Так вот, на радость дам, чтоб чудо проявилось,

Меж грядок с редькою, средь роскоши кают

Дан Бал в честь Истины,  и там – скажи на милость –

Опять искатели Ея едят и пьют, ласкают дам, танцуют и поют!

 

Не раз я там вещал, что разрывать завесу

Нельзя из полового интересу.

И грех выказывать в их недозрелом  виде

свой фанатизм и непочтительность к Изиде.

И каждый раз в ненастную погоду

меня мутузили  и – бух! – швыряли в воду

как главного виновника всех бед.

И шли вкушать заслуженный обед.

Как хорошо, что про меня забыли –

Не то как пить дать морду бы набили!

 

Когда с трудом выныриваю я, душа похожа на морского гада.

В руках, как правило, подводная змея, ей  был ужален и придушен я.

И кучу очень тонкого белья  придётся чистить и чинить, где надо.

 

А после, как бывало в старину,

Крепиться и  терпеть ужасные виденья,

Мурлыкать их чарльстон и мямлить их моленья

… И стать свидетелем, как всё пойдет ко дну.

 

И отмерять века  своей привычной мукой:

Рядки пропалывать и охранять Печать.

И блюдечки вертеть … с борцами с лженаукой,

И шарлатаний блуд в компосте измельчать.

 

И снова сквозь меня, как сквозь туман, проходят.

Они – иллюзии, а вот меня – плотней.

И, уходя в Ничто, мирами верховодят

и «попивают водочку иль думают о ней».

 

И вот поэт,  домой бредущий ночью,

Твердит, что он витал  вдали материков.

И что в саду он увидал воочию

Плывущий в облаках «Титаник» дураков.

                                               2001

 

***

Нас было много на челне…

                                                                       А.С. Пушкин.

Душа желает заклинанья.

Ум просит логики. Слова

уныло требуют молчанья.

И спать желает голова.

 

Увы, разбита наша лира.

копытом пьяного сатира.

Все кости ноют. Нет идей.

И мозг, с упорством Мойдодыра,

всё крутит тот же фильм,  злодей:

 

измены, тяжбы, потасовки,

манящий шёпот одеял.

И спит от рюмочки перцовки,

сложив под голову кроссовки,

забытый кем-то идеал.

 

Толпа героев сновидений,

Тупой властолюбивый клон

Крушит в экстазе повторений

Всё, что создал когда-то он.

 

И лишь невидимый свидетель,

Игрок над бездной мировой

всё подытожил, всех заметил,

и вновь бросает жребий свой.

 

…так иногда пловец угрюмый,

на берег выброшен стократ,

обуреваем тяжкой думой

в недоуменьи чешет … лоб.

1964-2001

 

ЛОЗОХОДЕЦ

Когда я правде лютый враг,

Когда юродствует сознанье,

Я вижу в Небе некий знак

Прощения и пониманья.

 

Как будто Солнцем и Луной

Очищены от грязи

Священной истины со мной

Опаснейшие связи.

 

Не наскрести и на барак,

Тех, кто реально может,

Кто  ортодоксу первый враг,

И шарлатану – тоже.

 

Пусть речи наши не бесспорны,

А перспективы выжить – скверны,

Трубят неслышимые горны,

Что воздух и огонь – опорны,

А твердь и воды – эфемерны.

 

Как тяжко светоч неба пить,

Ходить в любимцах мирозданья

И на себе печать носить

Прощения и пониманья.

1966-2000

 

Олег КУСТОВ (СОЛОВЬЁВ)

Родился в 1969 г. в п. Ванино Хабаровского края. Выпускник ГГФ НГУ. Кандидат философских наук. Автор поэтических сборников «Transitus», «Последняя дуэль», цикла радиопередач о серебряном веке русской поэзии.

 

РИМ

В юноше оказалась душа, жадная наслаждений избранных,     и наблюдательный ум.

Н.В. Гоголь. «Рим»

Юноша дожидался в передней.

Томик Гоголя читан уже.

Ум латынью, наукой древней

И стараньем учёных мужей

Был воспитан в суровом терпенье

Доходить во всём до конца.

Средоточие наблюденья

Освещало черты лица.

И летучий шёлковый локон

Непокорно спадал на лоб,

Чтоб девицы, томясь у окон,

Ощущали лёгкий озноб,

Чтоб ответив на все вопросы

И постигнув самую суть,

Беспристрастный изрёк философ

Уложа бороду на грудь:

 

«Жизнь полна была приключений

И не требовала ни гроша,

Только избранных наслаждений,

До которых тянулась душа».

 

 

РОМАНСИАДА

СИРЕНА

Что случилось? Завлекла сирена

Пением своим ладью мою

И в кильватере дымится пена –

Снится мне, а может быть, не сплю.

 

И теперь не вырваться из плена

Глаз лукавых, тёмно-карих глаз.

Томный лик изменчивой селены

Я целую в неурочный час.

 

И растёт из сумрака и тлена

Стоголосый, стопрекрасный хор.

Если моё чувство откровенно,

Океан даёт мне свой простор.

 

Что случилось? Завлекла сирена

Пением своим ладью мою

И в кильватере дымится пена –

Снится мне, а может быть, не сплю.

 

Если моё чувство неизменно,

Я волной качусь по кораблю

И кладёт ладонь мне на колено

Человек, которого люблю.

 

АПОФЕОЗ

У кромки над морем чёрным

Сосна вековая стояла.

Вода берега расширяла,

Точа под ней камень упорно.

 

Дожди размывали почву,

И в корни врезался сток,

И ветер порывом полночным

Сосну повалил на песок.

 

Упала! – и волны морские

Её подхватили впотьмах,

Кружили, бросали, носили

На грубых солёных руках.

 

У кромки над морем чёрным

Сосна вековая стояла.

Вода берега раздвигала

И камень под ней истёрла.

 

И кто-то, жесток и резок,

Сказал, что судьба наша – прах…

Но чудный зелёный подлесок

Пророс на крутых берегах.

 

ДЕМОН

Ничего-то ты не понял, мальчик,

Не узнал во мне свои черты.

Только время – прыгающий мячик –

Отделяет нас от пустоты.

 

И уже осталось очень мало

Дней весёлых, разлюбезных дней.

Тёмное, губительное жало

В сердце проникает всё больней.

 

Повторю рассказы молодые

О деяньях мудрой старины,

И терпеньем муки огневые

Будут наконец одолены.

 

Ничего-то ты не понял, мальчик,

Не узнал во мне свои черты.

Только время – прыгающий мячик –

Отделяет нас от пустоты.

 

И дано, как стать, немногим кручам

Созерцать небес великий ход,

Превосходный, яркий и могучий

В удалом стремлении вперёд.

 

Дарья МАЦКЕВИЧ

ПЛЕННИЦА

Снег ковром по двору стелется.

Не кончается долгий час.

Ах, куда ты попала, пленница,

И о чём ты грустишь сейчас?

 

На морозном стекле инеем

Соткан зимних забав узор.

Да, увидит ли Небо синее

Твой от слёз затуманенный взор?

 

Сквозь решёток резьбу ужасную,

Сквозь молчание в дикой тиши,

Да услышит ли Небо страстную

Молитву за нашу жизнь?

 

Так, не скроется, не обманется

Крик отчаянный, жалкий стон.

Что услышано – будет, станется,

Как сбывается вещий  сон.

 

В стужу лютую жарким пламенем

Чувство жгучее греет грудь.

Обрядившись истины знаменем,

Расколи жалкой жизни суть!

 

Разорви плена сеть тянущую!

Луч свободы во мгле узри.

Ты пропой песнь Любви, зовущую,

Невозможное сотвори!

                                   6.11.96

 

Мартин МЕЛОДЬЕВ

Игорю Демичеву

Мы уже не вернемся в страну,

от которой бежали.

Мы еще навернемся о каменные скрижали,

составители слов, собиратели стеклотары.

…Вот и кончилась песня

отдельно стоящей гитары.

 

Города наших снов!

Мы берем их, но чаще измором,

их возводим на сером песке

полосы между небом и морем.

Пляж "Дельфин",

Ланжерон,

вечера на Приморском бульваре…

–       Как же мы?..

–        Как же он?..

Ну а что остается гитаре?

 

Кровоток проводов,

филигрань ускользающей руны.

Неожиданность слов,

задевавших за нужные струны.

Пусть одесское рыжее лето

и дюк на французском вульгаре

перепишут мой вальс…

А пока так уж вышло, прости.

 

***

Во Львове цвет камня – почти эскимо,

и улицы серо-туманны.

От Львова до Чопа всего-ничего,

а кажется – разные страны.

 

Как ленты в косу, как в поля васильки –

подальше от лавры Печерской

в украиньску мову вплелись языки

румынский, венгерский и чешский.

 

Цвета Закарпатья, где кофе лилов,

где бурые крыши кирпичных домов,

где шел на вокзале три дня преферанс.

Где мы уезжали, смеясь.

 

 

СТИХОТВОРЕНИЕ С ЦИТАТАМИ

Ловил террористов Державин,

Рембо торговал в Лимпопо.

Тишайший Борис Чичибабин

заведывал третьим депо.

 

Поэт небольшого таланта –

я тоже в затылке чешу,

поскольку ни кофты, ни банта

на впалой груди не ношу.

 

Трясясь на работу в телеге,

я слышу, в эфире, легки –

слова превращаются в деньги.

А вы говорите: стихи.

 

Морская лазурная пена

на желто-лимонном песке…

В себя приходя постепенно,

я ей напеваю в тоске.

 

Я так и умру на зарплате,

но чтоб соблюсти антураж –

Рахманинов или Липати

сыграют мне "Траурный марш".

 

 

                 ДЕКАБРИСТКА

                                      Однофамилице, расстрелянной 10.12. 1937

Столько снегу в Тесницком лесу намело,

чуть заметна, угадывается тропа.

"Александра Евлогиевна Мелодьева… ",

ей — нараспев строфа.

 

Ах, гусарские ментики, голубой доломан!

Взять бы в руки гитару, да что-то немеет рука.

Был бы жив Сладкопевец (по-гречески: мелод) Роман,  *

он бы все переделал и начал писать с кондака.

 

"Дева днесь родилась в Тульской области, город Белёв,

изумрудную воду несет подо льдом Ока…"

Столько снегу в Тесницком лесу в том году намело.

Третий вечер знобит слегка.

___________________________________________

* Византийский гимнограф,   автор кондака "Дева днесь".

 

Владимир МОЛЧАНОВ

19 лет. Студент III курса ММФ НГУ. Участвовал в сборнике «К востоку от солнца 2». Выпустил в издательстве СГУПС сборник «Треволнения» в 2000 г.

 

СИНХРОНИСТИЧНОСТЬ

На паперти перрона клён лукавый

Культями веток просит подаянья.

Над головой в обнимку с облаками

Неведомо откуда взятый гул.

Меня, за руку взявши, увлекают

Излучиной крылатых одеяний

Тот, вычерченный точно по лекалу,

Тот! – горизонт и этот беглый луг.

 

Кадящий сад для каждого распахнут

И брызгается солнечной сусалью.

А на крыльце сидит усталый пахарь,

Перед дождём читающий псалтырь.

Ах, любопытство! Не успеешь ахнуть –

Оно тебя догонит и осалит

И через ров по наведённой плахе

Переведёт и выпустит в пустырь.

 

И только здесь, через плечо калитки,

Имеющие зрение увидят:

Разрушенные стены базилики,

Глазницы звонниц без колоколов.

А, вот откуда были эти лики

И отголоски гула, о которых

Я знал ещё по привокзальным крикам,

Что прыгали ко мне поверх голов.

 

…Тебе дано предвосхищать желанья,

Знать с полуслова, понимать с порога,

И всё моё несказанное помнить,

И не осознавать приливы чувств.

Быть может, мне когда-нибудь удастся

Хотя бы раз, хотя бы ненароком

Предугадать тебя и всё исполнить.

Я так прилежно у тебя учусь!

 

***

Волшебную приподнятость в душе

Сменяет приступ беспокойной грусти

С солёною горчинкою в осанне

Всему, что совершается вокруг.

Я – брошенный военный атташе

В каком-то африканском захолустье

С руки кормящий дикую саванну…

 

Ах, нет, конечно. Извините, вру.

 

Ростки моей печали не сломать.

И не идут на пользу мне прогулки:

Я не могу развеять тяжкий оттиск

В чулане заблудившейся души.

Зачем, скажите, я не дипломат

В каком-нибудь забытом закоулке

Планирующий скоротечный отпуск

В своей родной затерянной глуши?

 

***

Пороховая бочка тихих улиц;

mc2 спокойствия и мира;

Косящий взгляд голодной гильотины;

Взведённые курки застывших стен…

 

Когда я забываю о насущном

И предаюсь пространным причитаньям,

Меня спасает острый угол шкафа.

Как хорошо мы чувствуем друг друга!

 

Светлана ПОЛЯКОВА

***

Под звуки скрипки танцует ветер,

Танцует в паре с ночным дождём.

Листья липнут к стволам деревьев,

И обнимает берёзку клён.

Сжались ромашки, свернули листочки,

Завидуют груздям под толстым бревном.

В небе не видно звёздных точек –

Занято небо грозовым полотном.

Капли всё тише стучат по крышам –

Они взволнованы чудной игрой

Старого мастера. Выше и выше

Звуки летят в тишине ночной.

                                   04.11.99

 

 

ВЕНЧАНИЕ В ЦЕРКВИ

Соборные попы, дьяконы,

Свечи воску ярого,

Святая вода,

Свод расписной, плакали

В вечерне свету златого

Церковные колокола.

Не молися девица,

О души спасении –

Не поможет плач, –

Спасов образ светится лишь

В Перво воскресение.

Твой жених – богач.

Добры кони, ружия,

Кули меху тёмного –

Вот твоя цена.

Ты спокойна, вожия,

Полна взору томного –

Редка красота.

Подклет подготовлен уж,

Повенечно отдано,

Надето кольцо…

Как дойдёт свадьба шумная,

На заре услышится

Вечное петьё*.

                        09.12.99

________________________________________

* Вечное петьё – заупокойная молитва

 

Александр ПОПОВ

 

***

И день наполнился Судьбой…

И ночь уже короче дня…

Поставь свечу между собой

И зеркалом, чтоб страх принять.

 

Вскипает чайник в пятый раз,

Но не спешит мой древний друг.

И в комнате сидит дыра

И с ней затеял я игру.

 

Весь ход её скорее – блеф,

Но как заманчив нам обман!

Азартно смертью заболев,

Живу, как городской шаман.

 

И, заварив покрепче чай,

Я жаждой воспалю дыру,

А догоревшая свеча

Свершит суфийскую игру.

2001

 

***

Ветер мнет и лапой месит

Ночью стылое стекло

И срывает листья жести

С кровли дома за углом.

 

В доме том со стен сползают

Тени на холодный пол,

За окном собаки лают.

Прорастает старый стол.

 

Гном заснул на сетке голой,

Блики вылиты в стакан,

И в коробке радиолы

Притаился таракан.

 

Дом снесли, но запах дома

Ходит-бродит  взад-вперед

По кварталам незнакомым,

Где меня никто не ждет.

1985

 

 

МАМЕ

Мама! Сын твой сойдет с ума.

Ма!..

Будет посох, оплечь сума.

Ма!..

Будет карий навыкат зряч

Глаз –

Болью око любовь не зря

Жгла.

Пальцев пять плюс перо – шесть,

Жест.

Опрокинут я в слов стынь.

Стык

Рельсов – пульс мой. Судьбы костыль –

Стыд.

Мама! Я – живой, а вокруг зима…

Ма!..

Пера взмах… Я не сойду с ума…

Ма…

  1995

 

***

Завтра я отдамся суете,

Золотому поклонюсь тельцу.

А сегодня хватит этих стен

Исповедаться началу и концу.

 

Горевать удобней по ночам,

Сигареткой осторожно тлеть,

С тишиной тишайшей пополам

Разделить несбывшуюся смерть.

 

Так и быть, ищи себя в себе.

Можешь кофе черный заварить.

Сон нуждается в избыточной резьбе,

Сбей ее, чтоб с богом говорить.

 

Он, конечно, любит помолчать.

Ты его молитвой приголубь.

Пусть минуту голос будет свят,

Ангел пусть коснется твоих губ.

 

Впрочем, можно помолчать втроем.

Ослепить ночною темнотой

Комнату через дверной проем

И стекло оконное – звездой.

 

До рассвета, без пяти минут,

Самое заветное успеть –

Сладко-сладко про себя заснуть

И проснуться, т.е. умереть.

                                   1998

 

 

РВАНЫЕ СТРОКИ

В который раз не покончил с собой!

Стыдно в глаза глядеть Богу,

Не знаю какому, но, видно, судьбой

Распоряжаться всякие могут.

 

И не только Боги. Вернее, не столько.

Впрочем,  спорить не стану, да и речь не о том…

 

Помнится, одна пьяная полька,

Гуляя по Хелму под шепелявым дождём,

Никак не верила, что я – русский.

Думала – турок,  болгарин,  наконец,  грек...

Да, глаза мои карие, но не узкие,

И кровь из двух евразийских рек

Течёт, сотворяя чёрного одуванчика,

"Маменькиного любимчика" и поэта,

А поэтому и до седых волос мальчика,

Пусть начитанного про то и про это.

 

На шее проступает мечта о ремне.

Мой ученик на таком повесился

В армии, на пожарной лестнице.

Он часто сходит по ней ко мне

Потолковать о Любви, и о Судном дне.

Но теорема Геделя о неполноте

Справедливо оставляет меня одного в темноте.

 

Будет завтра и будет утро.

Я проснусь и пойму, что проснулся Я.

"Бог мёртв"  -  полагал Заратустра.

Ошибался. Просто Бог просыпается мимо Себя.

                      1995

 

 

МАРТ

Сегодня рисует Брейгель

Мой тесный для мести мир.

Прозрачность весною бредит,

Невинностью и детьми.

 

Сетчатка случайным облита.

Утрачено ремесло

Прятаться, как улитка,

В одиночество и число.

 

Как времени позвоночник

Желание сжечь в стихах

Себя, как плохой подстрочник

Адамового греха.

 

Отвесно мозолям воли,

Отвесно лиловой мгле,

Застенчивый плачет Голем

И светло блефует Блейк!

1998- 2001

 

 

Анне Ахматовой

Дождь устал, продрог, ссутулился.

Третья осень. Палая листва.

Слушаю концерт для скрипки с улицей,

С мертвым хлопаньем дверных литавр.

 

Голос скрипки окаянней города.

Третья осень смерти вопреки

Мне дарила не по счету молодость

И отмаливала звонкие грехи…

         1978-2001

 

Вале Лазуриной

Я свидетель сновидений.

У меня в запасе ночь

Не одна. Во сне сомнений

Нет. Там все разрешено...

 

Помню, помню поздний поезд,

Уезжала в темноту,

Но до этого мы двое

Рвали в клочья немоту.

 

На перроне было пусто.

Ветер. Первенец-снежок

Под ногами вторил хрустом –

Шаг, другой, еще шажок.

 

Кулачками колотила:

Я люблю тебя, дурак…

Проводница торопила…

Замаячил красный знак.

 

…………………………..

 

Разлучила третья осень,

Поцелуй был прост и сух.

Мне приспело тридцать восемь.

О тебе лишь гул да слух…

 

И стишками не поправить

Снов бессмысленную вязь.

Свечку ангелу поставим:

Он разлукой тайну спас.

 

И слеза блестит заветно,

И лазоревы глаза,

И старанья века тщетны –

Не тускнеет бирюза.

 

Я забудусь этим светом,

Стану строже и добрей,

Со стихами злого Фета

О сгоревшей на заре.

1998

 

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

Родился 16 мая 1941 в селе Пировское, Красноярский край. Член Союза писателей СССР (1982), Союза писателей России (1992), Нью-Йоркского клуба русских писателей (1997), Союза журналистов России (1974). Автор многих исторических, научно-фантастических, психологических и поэтических книг. Лауреат всероссийской литературной премии «Аэлита» (1994), литературной премии им. Н.Г. Гарина-Михайловского (1999). Член редколлегий журналов «Уральский следопыт» (Екатеринбург) и «День и ночь» (Красноярск). Его книги издавались в США, Англии, Германии, Польше, Болгарии, Югославии, Румынии, Литве и других странах. С 1959 живёт и работает в Новосибирске.

 

***

Согрели плоские бока

никелированные лужи.

А день течет, как облака,

неимоверно сжат и сужен.

 

А в дымном хаосе берез,

меж вздорных высохших сережек

живет смятенье темных рос

и заблудившихся дорожек.

 

И я когда-то их топтал,

искал, надеялся и верил,

что встречу среди рыжих скал

седого сказочного зверя,

 

возьму руками, без свинца,

не зря ведь чтил я Гагенбека.

Но у дорожек нет конца,

а зверь бежит от человека.

 

 

 СТИХИ ОБ ОТВЕРГНУТЫХ СТИХАХ

                                   И.Воробьёву

Еще раз оценили и сказали:

«Вот это, право, лучше б не писали.

Вон то пойдет. А то оставьте. Нас

не трогают печали без прикрас».

 

И я не возражал. Я молча слушал.

Что говорить, когда закрыты уши?

Уж я-то знаю, как он невелик –

никем еще не понятый язык.

 

Все уходили. Сдвинув табуретки

к столу поближе, я смотрел, как тих

отвергнутый ценителями стих, –

так затихают сломанные ветки.

 

Как человека, тихо утешал:

«Оставь. Придет пора. Ты подрастаешь».

Он возражал: «А если остываешь?»

Я возражал: «В тебе есть тайный жар».

 

И если было холодно, я ближе

садился. И, платя мне за добро,

стихи пылали яростней и выше,

и жгло меня их встречное тепло.

 

***

Мне бы еще касаться

Ресниц твоих – май синий.

Но снизу – залив Касатка,

но снизу – валов спины.

 

Но снизу, как щетка, скалы,

но снизу – косые волны.

А времени так мало,

а времени так много!

 

Я выйду на голый остров,

мне месяц еще скитаться.

Уходит твой белый голос,

уходит ИЛ-18.

 

Я буду ветрам молиться,

я буду дожди упрашивать –

не трогать твои ресницы,

глаза твои не изнашивать.

 

Пусть в них отразится где-то

своим исполинским ростом

лежащий на крае света

мой дымный, мой голый остров.

 

И облако на запястье

твоем как браслет повиснет –

за сорок минут счастья,

за сорок минут жизни.

 

***

Душный день, а потом – телеграмма, но рано

говорить о неведомо близком и странном.

Пусть в зеленых потемках дымит сигарета,

все равно я, наверное, завтра уеду.

И в кустах, по мостам, в перелесках, в лесу

зааукает эхо: «Заруби на носу!

Так не делают! Зря!

Позабудь!»

И заря

вдруг осветит мой путь

и согреет меня.

А на влажном песке, как на белом панно,

ляжет след, будто пролито было вино.

И такой же невнятный расплывчатый след

эхо глухо проухает

жизни в ответ.

 

 

НОВОСИБИРСК-ТОМСК. 193 КИЛОМЕТР

И начинают выступать из влажной мглы

берез линованная гладь, осин углы.

 

Здесь тишь, здесь мрак, здесь все мертво, болотный пух

распластывается крылом над гладью двух

 

тяжелых непрозрачных рек, в чьих омутах

заканчивается разбег всего. И страх

 

вновь начинает выгонять

из влажной мглы

берез линованную гладь,

осин углы.

 

 

ВАРШАВА. 1944

Кшиштоф Камиль Бачиньский услышал новые строфы,

странные сочетания истинно новых слов.

Розы (шипы и запах), если сложить их в строфы,

будут одной из найденных. Прибавьте еще любовь.

 

Город его не слышит, небо его не слышит,

всюду восходят дымами развалы черных руин,

но дождь уже начинается, моет дырявые крыши,

зарница бесшумной вспышкой спасти старается синь.

 

Кшиштоф Камиль Бачиньский снимает старую шляпу.

Ему ли не верить в розы, в их беглый и вечный рост.

А с неба сквозь дым и копоть – капает, капает, капает,

и он между сорок четвертым и будущим – будто мост.

 

Сдвинув на ухо шляпу, идет он сквозь дым пожара.

Он весел, он слышит рокот идущих на город гроз.

Дымят, как вулканы, здания – величественно и ржаво,

И страшными пятнами рдеют кусты не убитых роз.

 

 

УРОКИ БОТАНИКИ

За темным окном шевеленье травы,

сумятица, лепет.

Еще не случившейся первой любви

бессмысленный трепет.

Не надо к окну наклоняться, не на…

Но кто же удержит?

За темным окном шевелится трава,

и молния режет.

 

Уроки ботаники, запахи трав,

картина в музее.

Ты вечно в полете, я вечно не прав,

как дождиком сеет.

Но это не важно: сегодня, вчера?

В Китае, в России?

Накатываются вечера,

Каких не просили.

 

Уснешь на траве, а проснешься – уже

повсюду покосы.

Опенок прилепится. Тонкая жердь.

То ль дождик. То ль росы.

Так странно, так сладостно, будто умру,

упав среди степи.

Не слыша осины на тихом юру

бессмысленный трепет.

 

Как сполохи что-то играет в душе,

как сполохи в небе.

Ты Анна на шее, ты Анна на ше…

Ты масло на хлебе.

Ты отзвук, которого нет. Не лови,

Забудь этот лепет.

Уже не случившейся первой любви

Бессмысленный трепет.

 

 

РЯБИНА

Она была краснее слов.

А что краснее красных слов,

прекрасных слов, не праздных слов,

великолепных слов-основ?

 

Был шар ее предельно прост,

пожар ее – предельно чист.

Среди горящих рыжих кос

мерцала царственная кисть.

 

И как бы только для того,

чтоб подчеркнуть ее пожар,

неровной белою каймой

снежок на ягоды упал.

 

Ты мне сказала: «Подожди,

ну, неужель не надоели

тебе домашние дожди,

тебе домашние метели?»

 

И я молчал.

Меня трясло.

Вдоль всей дороги красным светом

сияньем осени несло,

пропитанной палящим летом.

 

Татьяна СТЕФАНЕНКО

Родилась в Новосибирске, но большую часть жизни провела в Хакасии, где закончила музыкальную и общеобразовательную школы. Поступила в ВКИ НГУ, но связывать свою жизнь с компьютерами не было никакого желания и, таким образом, через два года очутилась на филологическом факультете НГУ, о чём не жалею. Сейчас мне 18 лет. Интересует всё, что движется: музыка, литература, кино и прочее. А в свободное от жизни время сочиняю всякую всячину, в т.ч. и стихи.

 

***

Небо скатилось с плеча,

Шаркнуло в пыльной траве…

Небо – рукав пиджака,

Жизнь – дыра в рукаве.

Злой одуванчик пролез,

Желтые высунул мысли

Через дыру в рукаве –

Сквозь мою ветхую жизнь.

Солнце с землёй обнялось,

Колет усталую грудь…

Солнце – сердце моё,

Солнце хочет уснуть…

Кто-то щекочет ладонь –

Чайки летят в облака?..

Нет, это старая моль

Из моего пиджака.

 

 

СИЛА

Растут деревья из земли,

Как будто есть такая Сила,

Что из кромешной глубины

Струится по древесным жилам;

И мир срывается, клубясь,

И дробный звук стучит по крыше,

Как будто есть такие Мысли,

Что с этой Силой говорят.

 

 

НЕ МОГУ…

Колокольный звон и собачий вой,

В лихорадке бьётся душа…

А я вырву цветок

И зарою его

Под церковные голоса.

Небо шепчет мне: «Полетим скорей!»,

В ломке корчатся облака…

Мои крылья отсохли –

Руки в земле,

Плачет пёс на могиле цветка.

 

 

НОЧНЫЕ ОПАСНОСТИ

вольный перевод 3-й сатиры Ювенала (268-279)

Будь осторожен, гуляя по улицам ночью кромешной,

Здесь отовсюду опасностей много, натерпишься страха:

С крыши высокой на голову бухнется что-нибудь зверское,

Насмерть ударит тебе черепица проклятая.

Часто из окон открытых осколки от ваз вылетают

И приземляются с грохотом на мостовую-

Мусора много от них. Напиши завещанье,

Если на пир соберешься в пору ночную...

Ведь и не знаешь, вернешься ль живым ты под утро,

Сколько неспящих - столько распахнутых окон,

Смерть поджидает прохожих не с луком Амура,

А с тяжелым горшком из-под тухлого супа.

Жаль мне тебя, о беспечный прохожий неспящего города!

Ты помолись, обратись со слезами и пламенной просьбой,

С чистой душой прогуляйся по улицам Рима зловонного,

Чтобы тебя окатили из окон помоями.

 

Станислав ФЕДОРЕНКО

Окончил физфак НГУ в 1980. Занимаюсь теоретической физикой и "экспериментальным" стихосложением. И то и другое - способ отражения мира на кончике пера. Как весь белый свет фокусируется линзой хрусталика на сетчатке, так и самое обычное перо фокусирует мир, время и пространство на малом листе бумаги, сжимая вселенную до образа, символа и слова.

 

WELLINGTON, MACKINTOSH WEATHER.

Погода макинтоша с сапогами,

Я знаю, ты уже не за горами!..

 

Того не делай, этого не трожь –

Устал я от мельканья всяких рож,

От тухлых будней, тусклых маяков,

На палубу плюющих моряков,

Елея соловья и вздохов на скамейке,

От, слаще яда, телеканарейки,

От приторных отравленных конфеток,

От теток, что в садах выращивают деток.

 

А мамы любят бризы из Тебриза,

Чтоб припекало сверху, поддувало снизу,

Но вслушайтесь – и прочь свои капризы,

Восточный ветер получает визу,

И вот уже совсем не за горами

Погода макинтоша с сапогами.

           

Восточный ветер, тучам вождь,

Настанет ночь – приди ж и врежь!..

           

В такую ночь – никто меня не трожь:

В содом елея хлынет дождь,

И я непросыхающе хорош

Как мой видавший виды макинтош.

И Веллингтоны окружаются морями,

И позади Гавайи и Майями,

А впереди – заветная земля,

Зовущая во имя, ради, для.

Вздыхатели, ценители "Элизе",

За ваши океаны слизи

Я не отдам и капли бытия.

Для вас – иллюзии коллизий,

Меня ж ведет земля моя.

А вы своей пожалуетесь маме,

Что солнце не у вас над головами,

И сто собак не поднимают вой

На то, что называется луной...

 

Ах, как приятно этими ночами

Не поминать ни вас, ни вашу мать,

А просто под дождем шагать,

Измерить ночь бессонными шагами –

 

В погоду макинтоша с сапогами!

 

***

Литва в листве,

Траву литовкой косим,

Глаза озер –

В небесном вечном сне.

В листве Литвы

России мы не просим,

А босиком

                    ступаем

                                 по росе.

 

***

Улетело лето зацелованное

Синей птицей в голубую даль,

Как хотелось быть нам птицеловами, -

Но уже прошедшего не жаль.

 

Bышла осень на поля распаханные,

Приговор прозрачен и суров:

Станут огороды плахами

Для капустных удалых голов.

           

Горы их поедут в город фурами

На осенний балаганный суд.

Умницы цыплята станут курами,

Дураков на рынок увезут.

 

И опять свой старый спор затеяли

Стрекоза и дачник муравей,

Все о том, счастливей ли веселие

Или труд полезный здоровей.

 

Я и сам, как личность бородатая,

Милости у бога не прошу,

Загребаю клюкву я лопатою

И рукой землицу ворошу.

 

Рано утром выйду ль за околицу -

Дайте острый ножик молодцу -

Я девицу, чья коса на улицу,

Из темницы в горницу снесу.

 

И хрустит капуста нашинкованная,

Славно прожит был еще один годок,

По утру ведерко оцинкованное

Покрывает молодой ледок.

 

И, предчувствуя зимы дыхание

И прощанья птичьи голоса,

Мир затих, и длится ожидание,

И нависли мглою небеса.

 

Елена ХЛЁСТКИНА

26 лет. Окончила ФЕН НГУ. Стихи – попытка жить с раскрытыми ладошками, а не с фигой в кармане. И ещё - неисправимое любопытство. Вместо того чтобы наблюдать за всем, что происходит, из надежного укрытия, хочется неосмотрительно забраться в самую сердцевину сущего и ощущать жизнь кончиками пальцев. Правда, занятие это травматичное. Особенно, когда стихи выходят на публику. И дело не в критике... Однако в альманах "К востоку от солнца" я отдаю стихи без малейшего чувства тревоги. Не знаю в отношении других, за себя скажу, что считаю этот сборник особенным с самого его первого ставшего для меня своеобразной колыбелью выпуска, выпестованного ещё Равией Дериглазовой.

 

***

Где-то закурят в тамбуре,
на пол бросая окурки, –
в Гамбурге, Страсбурге или
в Екатерин-
            бурге.

А детки в малиновых куртках
в Таллине или Каппельне
станут пускать кораблики,
воды не боясь ни капельки.

И дядьки в казачьих бурках
в станице далёкой маленькой
будут ругаться матерно,
спьяну махая саблями.

А я не найду себе места –
ни в Дании, ни в Австралии,
ни в Дели, ни в Риме, ни в Бресте.
И в Ялте, и в Минске – едва ли.

 

А я не найду себе места –

на всём белом свете…

Едва ли…

2001

 

***

Я сама себя грызу –
Вот и до локтей достала.
Я сама себя грызу –
Будто мне картошки мало!
Я сама себя грызу –
От тоски невыносимой.
Я сама себя грызу –
И уже взялась за спину…

Вот и кости на песке –

Мои жалкие остатки.

А тоска зевнула сладко

И умчалась налегке.

2000

 

***

Вот была бы русалкой и грызла б костлявую рыбу,

Простодушно манила б кого-нибудь в жёлтую муть.

Может, вправду, набрёл бы на омут какой забулдыга

И случайно свалился, нагнувшись водицы хлебнуть.

 

Я б его, как положено, к самому дну утянула.
Пусть он с виду бревно (но в душе обязательно принц!)
Я б его, как положено, нежно раздела-разула,
И уселась бы рядом, три дня не смыкая ресниц.

Не дождавшись, когда он откроет глаза и обнимет,
Я б отправилась дальше, кого поживей, подстеречь.

Вот была бы русалкой, в зелёной сидела бы тине

И до смерти любила б ручья монотонную речь!

                                                                       2001

 

***

А земля – вот хитра! – норовит ускользнуть из-под ног.

Я куда-то лечу, мне под ложечкой жутко щекотно.

Налету успеваю раскрыть уцелевший блокнот,

Записать пару строк, но внезапно врезаюсь в кого-то.

 

Этот кто-то пыхтит, на огромную тучу похож.
Этот кто-то – возможно, мой маленький пухлый племянник.
Он – хороший ребенок, а детям, известно, хорошим
Люди дарят при встрече конфетку, орех или пряник.

Я порылась в кармане, достала ему леденец,
И отправилась дальше, маршрута нисколько не зная.
Но мне грустно слегка, что к утру я проснусь наконец
В мире том, где никто, никогда просто так не летает.

2001.

***

Я не буду – коленопреклонённая в храме.
Я едва ли – в молитве, и до утра.
Я молила – всеми своими стихами –
Но у шеи моей до сих пор острие топора!

Я бывала юродивой, немощной, грязной, бессильной.
Я взлетала, но падала вниз, об асфальт головой.
Я хотела, я очень хотела быть просто счастливой.
А теперь я мечтаю остаться хотя бы живой!

2001

 

***

Вот любил бы, допустим, меня сумасшедший художник,

Рисовал бы мне разные ноги и синюю грудь,

Глаз всего лишь один, но, однако, довольно хороший,

И без рук, словно я и без них обойдусь как-нибудь.

Я стерпела бы всё – и согнутое набок колено,
И отсутствие полное рук, и ресниц, и бровей,
Только б он говорил, всем-всем-всем говорил непременно,
Дескать, это портрет САМОЙ-САМОЙ ЛЮБИМОЙ моей!

2001

 

***

Буду делать, что хочу –
Дрянь и негодяйка!
Буду делать, что хочу –
Я себе хозяйка…

Лоб упрямый разобью

О свинец и камень.

И глоточками допью

Яд, что был в стакане!

2001.

***

Сгорблюсь, согнусь, скрючусь.
Что делать – такая участь.
Стою без движенья и звука –
Чёрная закорюка.

А люди спешат мимо,
Шарахаются в испуге.
У закорюки нет имени,
Нет друга у закорюки!

Стою, на ветру качаясь.
И снится мне сон о том,
Что аист я. Просто аист,
Склонившийся над гнездом.

2000

 

***

С рыбьим именем
жить отныне мне!
Пучеглазая, тощая, длинная –
я три дня не пила и не ела.
Я – сардина теперь, сардинелла!

Только вот –
мне бы море ли, озеро.
Распласталась, лежу на клумбе я.
А вокруг хоровод,
и детишки поют:
Рыба-скумбрия! Рыба-скумбрия!

А детишки поют,
да и взрослые
в моё рыбие горе не верят.
Идут мимо, бурча под нос себе:
Развалилась тут, рыба-стерлядь!

Так лежу я на клумбе

уже три дня.

Незавидная рыбья долюшка.

Не сыскался никто, кто б назвал меня:

Рыба-солнышко! Рыба-солнышко!

 

***

Ветер лютый таскал за волосы,
Руки скручивал за спиной.
Слёзы высохли. Слёзы-полосы.
Что ж ты сделал со мной!

Ветер нежный целует волосы,
Треплет ласково пятернёй.
Тих и кроток. Шумит, как молится.
Что ж ты сделал со мной!

Ветер нежный иль ветер лютый –

Я сама не знаю порой.

С первым пробыли две минуты,

Вечный спутник – второй!

2001

 

***

Я гостила у чёртовой матери,
Мы с ней ели и пили, и пели.
А смазливые чертенятки
Подвывали из колыбели.

Мы плясали так сильно, что даже
Пара стёкол разбилась в окошке.
А чертёнок, который постарше,
Нам подыгрывал на гармошке.

Было сердцу тепло и отрадно.
Мы, как верные сёстры, поладили.
Так спасибо тебе, ненаглядный,
Что послал меня к чёртовой матери!

2000

 

***

Я искала окно на стене,
Я пила вместо водки карболку.
А потом – полубоком за облаком –
Кабы кто не зашиб втихомолку!
            Втихаря, в тишине, потихонечку.

Я остригла змеиные волосы,
Я оделась в песок и сандалии.
Только мне – то ли в нос, то ли по носу –
Пребольшим кулаком засандалили
            Втихаря, в тишине, потихонечку.

Провалилась в какое-то марево.

То ли в Вильнюсе, то ли в Таллине,

То ли заживо, то ли замертво –

Замерла в закуточке маленьком

            Втихаря, в тишине, потихонечку.

2000

 

***

я махала платком
словно отрекалась
от чего-то
а быть может
просто хотела
оттолкнуться от земли
и взмыть
и прочь
махала платком
как крылом

 

о ком
ни о ком
о чём
ни о чём
это нечто непонятное нервное

 

бесконечное ожидание ожидания

2001

 

***

Наверное, я – огромная рыжая тётка.
Руки у меня огрубевшие,
но ласковые.
А это детишки мои.
Спрашивают:
"Мамочка, а почему небо синее?"

–       Потому и синее, что так положено.

"А почему Солнце днём, а Луна ночью?"

–       Потому что так положено.

"А почему…"

–       Потому что положено…

"Мамочка, а ты почему нас любишь?"

–        Потому что люблю.

"А когда ругаешься…"

–        Люблю.

"А когда затрещины выдаёшь?"

–       Люблю.

"И ни минуточки, ни чуточки, когда не любишь?"

–        Ни чуточки…

Успокоились наконец-то. Уснули.
А я, огромная рыжая тётка,
по-волчьи гляжу в маленькое оконце.
Где ты бродишь, душа мятежная?
Ночь на дворе.
Спать пора.

2001

 

***

Я вышла на балкон.
Был вечер
монотонный-
премонотонный.
Будто тонна
на сердце. И две тонны –
на плечи.

А тебя нет.

Я вернулась в комнату.
И здесь монотонно.
Тошно.
Томно.

Тебя нет.

И не скоро…
Я свернулась клубком.
Пустая
чёрная
чужая комната,
в которой

тебя нет

и нет,
и нет,
и нет,
и не скоро…

2000

 

***

мне было бы не зазорно
серой полёвкой
по тёплой
душистой земле
и нюхать во все ноздри
запах пшеничных зерен
и не думать всё время
о смысле того
в чём
может быть
вовсе
нет
смысла

2001

 

***

Ведь я – собака.
А что собаки?
Собаки не гордые.
Преданной мордой
тычутся в ваши коленки.
И не знают обиды.
А вот, что такое боль,
пожалуй, собаки знают.
И плачут
тихонько,
когда их никто не видит.
А, быть может, даже
безутешно рыдают
где-нибудь
в будке своей собачьей.

2001

 

***

Я хорошо помню,

как была обезьянкой.

На поводке и в юбке.

Я хорошо помню,

как была обезьянкой.

На показ и для фото.

Такое не стирается из памяти.

Даже в другой жизни.

Я хорошо помню,

как была обезьянкой.
Может быть, поэтому

мне теперь не нравятся шумные площади.
Может быть, поэтому

я избегаю пёстрой, крикливой толпы.
И всё также по привычке

жду от вас награды за свою преданность –

кусочек сахара…

2000

 

***

Только бабушки знают, где собака зарыта -
Бабушки, у которых почти век за плечами.

Только бабушки знают, как писать письма -
Письма тому, кто их никогда не получит.

Только бабушки знают, как молиться на ночь -
Молиться так, чтоб тебя услышали.

Только бабушки знают, что будет после -
После того, как ничего не будет.

2001

 

***

Выпила бы воды...

Много...

Хватило бы слона с головой спрятать.

Небольшого слона,

Игрушечного...

 

Выпила бы воды...

Жажда...

Руки высохли,

Как опавшая листва.

Будто это не мои руки,

А старухины.

Не очень старой.

Лет восьмидесяти...

 

Выпила бы воды...

Но боюсь увидеть в ней своё отражение...

Можно пить с закрытыми глазами.

Глаза не закрываются —

Веки тоже высохли...

Веки можно размягчить слезами.

Не получается заплакать...

Выпила бы воды...

 

Протянула руку,

Взять кружку.

Закатила глаза,

Чтобы не видеть своё отражение...

Очень хочется взглянуть.

Опустила глаза.

В воде слон.

Небольшой слон,

Игрушечный.

Поставила кружку на место.

Пусть ещё немного покупается...

 

Сложила на коленях руки.

Руки сухие, как опавшая листва.

Полузакрыла иссохшие веки.

Закатила глаза.

Сижу и жду...

Ждать немного...

Вечность...

2000

 

***

Когда мир стал меньше на одного человека, этого никто не заметил, кроме одной кошки, белой с рыжими и чёрными пятнами. Она посидела некоторое время возле хозяина. Потом ушла и спряталась за домом…Шёл третий день, свернувшись клубочком, кошка лежала неподвижно под увядшим кустом смородины. И только по ночам, когда становилось совсем холодно, и голод с новой силой напоминал о себе, кошка поднималась и, медленно перебирая лапами, направлялась в дом. Но каждый раз ни с чем возвращалась обратно. Она была уже слишком слаба, чтобы поймать себе мышь. Слишком стара… В очередной вечер кошка даже не тронулась с места. Только поплотнее свернулась клубком…Когда мир стал меньше на одну кошку, этого никто не заметил…

2000

 

***

Так бывает – душа заросла рыжей щетиной.
А в голову лезет сплошная тарантиновщина.
А по стене ползёт огромный рыжий тараканище.
И начинает нравиться то, что вчера казалось невыносимым –
заплёванный пол и горы грязной посуды.
А необходимость что-то исправить
сводится к нулю.
Так бывает. Но сегодня это особенно остро.
Хорошо, что лезвие
для бритья
щетины
сегодня не так остро!

2000

 

***

солнышко хромое
не подняться
и рассвету не быть

написала бы что-нибудь светлое
но нет у меня лучиков
а вместо руки ручка
с ядовитой зелёной пастой

2001

 

***

Я ворвусь к вам внезапно,
где-то между дождём и звуком.
Это такой стиль или даже жанр,
не требующий вступления.
И пусть звуки,
Разорванные мною пополам,
звучат, словно изо рта заики!
Где мне, косноязычной,
объяснить вам,
каковы муки,
от которых стоны,
от которых
крики.

 

Я исчеркала обрывками стихов –
чёрной ручкой – края ярко-жёлтых манжет.
И нет у меня теперь кофты
для выхода в свет.
И не надо. Я просто выйду на свет,
жмурясь, как слепой котёнок,
и буду тыкаться лбом в ваши руки,
и мяукать,
разрывая пополам
своих выкриков
гласные
звуки!

2000

 

Виктор ЧЕРНИКОВ

ПАМЯТИ РОССИЙСКОЙ МАРСИАНСКОЙ ПРОГРАММЫ

Диме Дёмину

...Но помнят сегодня едва ли,

Мне в детстве читать довелось,

На Марсе уже побывали

Товарищи Гусев и Лось.

 

А что получилось при этом

В давно позабытые дни

Они рассказали газетам

И в книге писали они.

 

И, значит, трудящейся массе,

Читающей книги всерьез,

Вопрос: Как там с жизнью на Марсе?

Давно разрешенный вопрос.

 

Лось был в те года знаменитым,

Одно я никак не пойму:

Тунгусского метеорита

Искать не хотелось ему.

 

Кулик ему слал телеграммы:

Зачислен и точка. Притом

Там платины не килограммы,

А многие тысячи тонн.

 

При встречах поил без закуски

И свой излагал ему план,

Летим, мол, и – все  на Тунгуску,

Мне нынче дают гидроплан.

 

Поехали, Слава, со мною,

Я знаю такой водоем,

Там хариус ходит стеною,

Не то, что на Марсе твоем!

 

 

Напором таким огорошен,

Но все ж Кулика не браня,

Лось так отвечал ему: «Леша,

Там хватит лосей без меня!»

 

Я тайны ничьей не раскрою,

Побьют и друзья, и враги,

Мне кажется, знал он такое,

О чем говорить – не моги.

 

На Марс собирался он снова,

И Гусев был снова при нем.

Но был, вот беда, арестован

В заснеженном 37-м.

 

Читайте, ведь дело открыто,

Там ясно с любой из сторон,

Что связан он был с Аэлитой

И был марсианский шпион.

 

Я слышал, на нарах ГУЛАГа,

Пока его взор не угас,

Таким же друзьям-бедолагам

Шептал он: «Ребята, на Марс!»

 

А вот, что еще интересно,

Хоть факт этот, в общем, не нов,

С ним вместе был взят неизвестный

Стране инженер Королев.

 

О нем  материалов – не слишком,

Но ясно, что он из тюрьмы

Отправлен копать золотишко

В верховья реки Колымы.

 

Одно лишь мне душу тревожит

И в чем я признаюсь себе,

А может быть, это, а может,

Тот самый, который "ЭсПе"?

 

А Гусев был парень не промах,

Не стал дожидаться беды.

В бескрайних российских сугробах

Его затерялись следы.

 

Но вот, что однажды со мною,

О чем не могу умолчать

Случилось апрельской весною,

(Не знаю, с чего и начать?).

 

Я как-то забрел в планетарий

Забытый сегодня очаг.

Рабочий простой и аграрий

Сидели с тоскою в очах.

 

Сюда для культурного роста

Доставили их на убой.

А лектор был лет девяноста,

Но все еще видный собой.

 

Забыв про преклонные леты,

Такое он нам рассказал

О жизни соседней планеты,

Что плакал, заслушавшись, зал.

 

Казалось не сном и не сказкой,

Когда он, восторгом гоним,

Водил по каналам указкой,

Как будто бы плавал по ним.

 

Я видел, хоть плачь или смейся,

А, может, казалось мне так,

Что с выправкой красноармейца

Носил он потертый пиджак.

 

О нем я доселе не слышал

Ни в этой, ни в той стороне,

И имя его на афише

Ничто не напомнило мне.

 

... Другие дела и заботы,

Года пролетели, как сон.

Но, словно, ударило что-то,

Я понял, ведь это же – он!

 

Он, тот, кто на красной планете

Уже побывал один раз.

О, как я мечтаю Вас встретить,

Я знаю, я вычислил Вас!

 

И хоть я не очень искусен

Искать незнакомых людей,

Товарищ, что раньше был Гусев,

Вас ждут. Отзовитесь скорей!

Ноябрь 1996

 

 

ПРОЩАНИЕ С БУЛАТОМ ОКУДЖАВОЙ

Прощай, поэт. Прощай, великий бард.

Зажгите свечи!

Осиротел любимый твой Арбат

В июньский вечер.

Душа твоя шагнула за порог,

Взлетела в небо.

Прошелестел чуть слышно ветерок,

Затих, как не был.

 

Прости-прощай, тоска сжимает грудь

По всей России.

Тебя унес в последний дальний путь

Троллейбус синий.

Ты с нами жил, ты нашей был судьбой,

Матрос на мачте.

Двадцатый век прощается с тобой,

Гитары, плачьте!

 

Плыви, душа, над городом, плыви,

Под небесами.

Ты научил нас песням и любви,

А дальше – сами.

Еще не раз у жаркого костра

Споют ребята.

Но как нам жить, откуда ждать добра,

Коль нет Булата?

13.06.97

 

 

БАЛЛАДА О СНЕЖНОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Век подходит к концу. Все смешалось, как волны в эфире,

Тесен мир. Не найти, где бы мог отдохнуть ты душой.

Только где-то стоит восьмитысячник Дхаулагири,

В Гималайских горах, говорят, что не самый большой.

 

Но читаю опять я сегодня в вечерней газете

От спустившихся с гор восходителей странную весть,

Что видали в снегу человечьи следы на рассвете,

Да средь серых камней непонятную бурую шерсть.

 

А еще рассказал тот, кто первым покинул палатку,

(Солнце било в глаза, он не мог хорошо рассмотреть),

Человек, или нет, не спеша проходил по распадку,

Но, чтоб точно сказать, не похоже, что это медведь.

 

И все думаю я, кто он, этот бездомный скиталец,

Неизвестный реликт, иль вопрос этот не разрешим,

Тупиковая ветвь, неопознанный неандерталец,

Оттесненный в снега недоступных, суровых вершин.

 

Как он выжить сумел в тех условиях необычайных,

Там, где воздух разрежен у края земли и небес,

Чем питается он, где на склонах лишь скудный лишайник,

Да неяркий цветок, что зовется у нас - эдельвейс.

 

Вот и ночь за окном, вот и стихли вокруг разговоры.

Звезды смотрят в окно. Тишина. Дети спят за стеной.

Только где-то стоят неприступные снежные горы.

Только в сердце тоска. Что же это такое со мной?

Апрель 1998

 

 

ДОРОЖНАЯ

 За повалившимся забором

 Полуразрушенный сарай,

Изба под черным косогором –

Убогий край, родимый край.

 

Как будто все лишилось смысла,

И жизнь, и время – не впопад,

И эта баба с коромыслом,

Как двести лет тому назад.

 

А на поля ползут овраги,

Пугая черной глубиной.

Какие здесь прошли варяги,

Какой Мамай ходил войной?

 

И все глядится в день вчерашний,

Вдали не видя ничего,

И неухоженные пашни

Ждут земледельца своего.

 

А поезд мчится, поезд мчится

Через леса, через поля.

И что с тобой еще случится,

Страна моя, печаль моя?

 

В каких живешь, Россия, грезах,

Кому тоску свою отдашь?

Сорочьи гнезда на березах –

Апрельский призрачный пейзаж.

            30.04.98 Новосибирск-Томск

 

 

МОЛИТВА

Падая и спотыкаясь,

Как на таежной тропе,

Веруя и сомневаясь,

Господи, шел я к Тебе.

 

Все по исполненной мере

Света, любви и вина

Ты мне, нестойкому в вере,

В жизни отмерил сполна.

 

Тяжкая доля поэта,

Кровью оплаченный стих,

Если Твой замысел в этом –

Я его жизнью постиг.

 

Черная даль озарилась,

В вечность распахнута дверь –

Все, что сегодня открылось,

Я понимаю теперь.

 

Радости и огорченья,

Зимняя стужа и зной –

Все не имеет значенья,

Только бы Ты был со мной.

 

Вот я у края могилы,

Не подымаю лица,

Дай мне смиренье и силы

Путь свой пройти до конца.

 

Падая и спотыкаясь,

Как на таежной тропе,

Веруя и сомневаясь,

Господи, шел я к Тебе.

                                   8.02.99

 

 

ПАМЯТИ ЮРИЯ РОМАШЕВА

Черемуха в цвету, как белый снег на ветках,

Черемуха в цвету, а на душе – печаль.

Чего же вспомнил я под теплым майским ветром,

Как уходил мой друг в неведомую даль.

 

Чего же вспомнил я, как был всегда готов он

Торить в снегу лыжню за синий перевал.

Мы спали рядом с ним на лапнике пихтовом

И белый шорский снег нам полог прикрывал.

 

Чего же вспомнил я, когда часы настали,

Когда на небеса Господь зовет меня,

И я уйду с Земли в неведомые дали,

Скажите только мне, а есть ли там лыжня?

              Май 1999

 

 

ПЕСЕНКА БЕДНОЙ КЛАРЫ

 Карл у Клары украл кораллы,

А Клара у Карла украла кларнет.

Как нас молва жестоко покарала.

Хоть с той поры прошло немало лет,

Все говорят, что Карл украл кораллы,

А я в ответ похитила кларнет

.

Припев

Кораллы что, пустые минералы,

Когда в саду встречали мы рассвет,

Как целовал он губ моих кораллы,

И для меня звучал его кларнет.

 

А кто украл, кто мог все это спрятать,

Его родня, а может, злой сосед,

Что приходил меня когда-то сватать,

А я в ответ ему сказала: Нет!

 

Все люди лгут, ведь мы не виноваты,

И я давно пережила свой стыд,

А бедный Карл с тоски ушел в солдаты

И скоро был в сражении убит.

 

И вот теперь несу я это бремя

И пронесу, наверно, до конца.

А поутру уехал в город Бремен

Наш славный сын, не видевший отца.

 

Как нас судьба жестоко покарала.

Хоть с той поры прошло немало лет,

Все говорят, что Карл украл кораллы,

А я в ответ похитила кларнет.

Октябрь 2000

 

Александр ЧЕХ

Выпускник НГУ. Автор книг: “Художник Клингзор” (Новосибирск, 1994, поэзия); “Скрипичный ключ” (Н-ск: «Зов» — 1999, стихи и проза), видеофильмов: “Художник Клингзор” (1995), “Ритуал” (1999) и ряда передач на новосибирском радио. Стихи и проза печатались в журналах “Сибирские Огни”, альманахе «Слово\Word» (Нью-Йорк), газетах “Новое русское слово” (Нью-Йорк), “На дне” (Петербург и Новосибирск), “Вечерний Новосибирск” и др., а также альманахах (в том числе “К востоку от солнца”) и сборниках. В 1985г. написал либретто детской оперы “Чиполлино”, композитор И. И. Александров.

 

АПРЕЛЬ. ПАТТЕРН  ÈÈ ¢    ÈÈÈ   ÈÈÈ   ÈÈÈ   ÈÈ ¢ ÈÈ

                       Юрию Шатину

Я смотрел на раскачиваемые ветром вершины,

избывая свой возраст, все вечные распри и тление,

словно яви и опыту сны мои наворожили

предугадывающееся перераспределение

двух миров:

 одного, что вагоном по рельсам законов

убаюкивает, отдавая нас мелким воришкам —

и другого, что сыт незнакомым и пьян заоконным,

рад показывающемуся, но не заговорившему...

 

***

Половица заскулит под ногой,

прокряхтит на прощание дверь...

Не оставлен и последний изгой

без ответа— этим судеб не мерь.

 

 

АНГЕЛ ТАЙНЫХ ПОСТУПКОВ.

Что   в такой круговерти

Можно   было успеть?

Я   твердил: время терпит,—

и   тебе, и себе.

 

Как    ни часто твой номер

повторял телефон,

был    на совесть хронометр

для    невстреч заведён.

 

Нас   послав играть в прятки,

жизнь    осталась строга.

Но   в дневном распорядке

промелькнула строка:

 

что-то   вроде согласья...

Я    спешил не спеша,

чтоб   не спутать, не сглазить,

не   смутить, не сдышать.

 

Только   чьим-то дыханьем

был   наш случай согрет.

И   в морозном тумане

вдруг   протаял просвет.

 

Засверкавшей Венере

глядя   прямо в лицо,

я   во встречу поверил,

не   ступив на крыльцо,

 

не   видав даже входа,

где   меня ты ждала.

Как    просты с небосвода

все   земные дела!

 

Приглашая глазами

к месту    возле окна,

в переполненном зале

ты    сидела одна.

 

Я    разделся, и следом

заоконный порог

нашим   долгим беседам

уделил уголок.

 

Ты же    помнишь, как мало

общий   шум нам мешал?

А  Венера внимала

вместе  с Тем, кто дышал

 

из   небесной проталины...

Люди,   льды, холода

перед   поступью тайны

разбрелись кто куда.

 

Помнишь,   как мы в том зале

были   наедине?

Ну,  а  что рассказали,

стало   тайной вдвойне...

 

Константин ШУШАРО

ДИДАКТИКА:  ПОЭТИЧЕСКИЙ ПАРАФРАЗ МЕМУАРОВ

***

Надежды ветер в голове гуляет словно перышко

Что в воздухе петляет прежде чем упасть в мою ладонь

 

Я лодочкой персты сомкну и попытаюсь удержать

Средь них ту теплоту что мысль нескромная дарит мне ощущением желанья

 

Надежды ветер в голове смягчает чувственную плоть

 

***

Испуганная птица

вспорхнула

           улетела

Глаз побежал за ней

                        запутался в траве

                                               и потерял

Ладонь заботливо подставившая плоскость

                                               осталась в одиночестве

. . . . . . . . . . . .

И птица улетела.

 

***

Исаакий – громада мне подпирает спину

А Петр вздыбленный

прикрывает от хлада Невы –

Санкт-Петербург

 

В Эрмитаже.

 

Зал французов.

Весь в голубо-розовом салате

<зеленом>

Мазок на мазке

И голые плечи красавиц

Так совращают в цвете тумана

…………………………………

Пожалуй, только Хоровод

На синем

красным

Ломанные свечи

душ

     В едином круге

В едином круге

 

Я не блюду берегов и отчизна мне не мила

И запятые судьбы,

и легкий шорох иноязычного шума

как запах цветных одежд

Но осенний воздух Невы

Самой короткой

реки

русской Истории

июнь 2001

 

***

Н.  Mc.Wind

Прошедшая жизнь как страна оставленная на произвол пустынным ветрам

Прикушенная губа от тоски по тому, что прошло

Не слеза слезинка на камень о том кто уже никогда придет

Мы прожили жизнь как смогли, и все прошло, то есть все в прошлом

И как преждевременные проводы в последний путь, считая не годы, а деньги в пустом кармане

Я даю клятву - Вернусь... Мы еще свидимся

И только динь-дон колокольчик уносит рассказ о том чего не... чему не...

Просто все уехали в другую страну, и «домик в степи» наш последний приют опустел

Прошедшая жизнь как страна оставленная на произвол пустынным ветрам... Перемен

 

***

< пауза >

Эта женщина мне в 18-ть не понравилась.

А потом, сколько я не смотрел этот фильм, все время пытался понять почему.

< пауза >

Экстремальность жизни делает лаской любую физиологию…

< пауза >

Но очень точный литературный ход.

Ведь литература это та же жизнь только со стороны запасного выхода

< пауза >

«…ей нужен тот, которому недолго осталось, но который может ее понять.»

 

***

<Рассуждение на тему изображения, текста и художественности (со служебными символами)>

 

Изобразительный текст

Пространство из слов

Мысль, облеченная формой

    = Художественность

≈

Вымысел =

ЛОЖЬ – очевидная небыль

ФАНТАСТИКА - возможная реальность

СИМВОЛ – иррациональная реальность

.

 

Возможная реальность

Иррациональная реальность

Реальная жизнь

как искусство

 


Вот Бык, принесший нам Европу…

6.09.99

 

ЦИТАТНАЯ АППЛИКАЦИЯ

<из «Последнего бойскаута»>

…просто ты сам себе противен !

Но мне приходится себя терпеть круглые сутки.

<…>

За полсотни можно найти парня, который выдернет ей все ногти.

Такое приятное дело нельзя поручать другим…

<от автора>

Любовь это интимное и глубоко личное. Любимые это Ты.

<эпилог und happy end>

Все остальное ты и так знаешь. Вода мокрая, небо голубое,

а старик Сатана Клаус с каждым днем сильнее…

И что же нам делать ?

Будь готов, сынок. Будь готов.

27.09.99

 

***

Время лечит боль, но не лечит раны…

                                                           7.10.00

 

Валерий ЩЕГЛОВ

***

Все проходит,

Исчезает,

Улетучивается.

Вот и думаю –

А стоило ли

Мучаться-то?

Вот и думаю –

А стоило ли

Маяться?

Да по всяким пустякам

Расстраиваться?

Душу жечь,

Глотать обиды,

Сердце губить!

Ничего вокруг не видеть –

Только злей любить!

Да судьбу свою – злодейку

Приукрашивать.

Да любовь свою – копейку

Прихорашивать.

 

 

НОЧЬ

Послушай, послушай,

     За нашим окошком,

     Как черная кошка –

                      ночь.

 

     И бедную кошку

     Под каждым окошком

     Мочит и мучит

                  дождь.

 

     Месяц испуганный –

     Рыжий котенок,

     Мечется

            как в бреду.

 

     Жаркие губы

     Душных потемок

     В губы целуют

                  беду.

 

     Ночь так испуганно

     Лижет окошко –

     Ей бы немного

                  тепла.

 

     Ты куришь,

     И дыма седые дорожки

     Вытаивают

              дотла.

 

     Я знаю

     Как завтра

     Все станет понятным.

     Как радио закричит…

 

     Пусть глаз твоих -

     Теплые серые пятна.

     И следствия.

     Без причин.

 

***

Тонко вспыхнет луна,

Ночь вздохнет под окном,

До нездешних полян

Ляжет теплым сукном.

 

Полночь дрогнет сучком,

Зверь во сне заворчит,

И беспечным сверчком

Тишина закричит.

 

 

ЛЕНИВЫЙ ДЕНЬ

Вяло вякает будильник,

Шевеля минутами,

Семеня по дугам длинным

Блудными секундами.

 

        День ворочает глазами -

        Жаркими, сонливыми,

        Час за часом обгрызая

        Сутки ленивые.

 

Скоро вечер синей цаплей

Клюнет по месяцу,

И сиреневыми каплями

Небо засветится.

 

        Ухнет полночь часом стылым.

        Тишины надолбы.

        Вякнул,

        И умолк будильник.

        Завести надо бы...

 

 

ПЕСЕНКИ ИЗ СПЕКТАКЛЕЙ

             ТВОРЕЦ

Как-то заметил усталый Творец,

Что человек есть творенья венец!

Только вот жаль, что порою глупца

Не различишь за лицом мудреца!

 

Всех обуяла научная страсть –

Яблоку с дерева негде упасть!

Прежде, чем в траву оно упадет –

Сто кандидатов в науку войдет!

 

«Знание – сила!» – Творец продолжал.

«Я бы ученых всю жизнь размножал!

Но, зачастую, давно не секрет –

Звание есть, только знания нет!

 

 

М-220

Ваше благородие

Госпожа Задача,

В алгоритме вроде я

Вам не напортачил,

Но!

    Выдача такая –

Впору под кровать!

Это ж вам не пивом  

Раков запивать!    

 

Единички-нолики,

Дырочки, авосты.

Поначалу кажется –

Все ужасно просто!

Но!

    Пупочку на пульте

Не жми, погоди.

Ежли невезучий –    

Лучше уходи!

 

Ваше счетородие

М на 220!

Вам над теоретиком

Лишь бы посмеяться.

Нет месторождения

В выдаче опять…

Хоть бери лопату    

И беги копать!

 

Мама-Геология,

Госпожа Наука!

Очень Вы капризная,

Вот какая штука…

Нет месторождения,

Так и говори!

Не везет в науке –

Повезет в любви!

 

Андрей ЩЕТНИКОВ

 

ИЗ ЦИКЛА «ДЕСЯТЬ ВОСЬМИСТИШИЙ»

КОСМОС

Дом на холме, а дальше — пустота.
Пейзаж непритязателен и прост.
Вода в ручье прозрачна и чиста.
Над головой — огни далёких звёзд.

И больше — никого. А я в ночи
Иду навстречу утренней судьбе.
И слышу сердца стук: «молчи, молчи»,
И тихо улыбаюсь сам себе.

1996

 

Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО БУДЕТ ПОТОМ

Я могу рассказать это так, а могу — по-другому.
На одном берегу — никого. На другом — тишина.
Был бы дом у меня, я ушёл бы из этого дома:
Я плыву под мостами, чужие забыв имена.

На незримую отмель средь тёмной струи сновидений
Буду выброшен щепкой, дельфином, горбатым китом.
В шелестящих песках я услышу стеклянное пенье
И укроюсь в ночи. Я не знаю, что будет потом.

1996

ОДИНОКИЙ АТОМ

Слишком много думаю
О белой обезьяне.
Набираю номер,
А он всё время занят.

К облакам взлетел бы,
Да все они из ваты.
И блестит на небе
Одинокий атом.

1996

ДОМ ИНВАЛИДОВ

Прекрасный, как Наполеон,
Ты в пять часов утра
Выходишь голым на балкон,
И говоришь: «Пора!»

И мы кричим тебе: «Виват!»
И мчимся к водокачке,
И двести сорок раз подряд
Садимся на карачки.

1998

Я НЕ ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ЭТОГО

пусть не беснуются поэты
пусть лучше вещи тихо-тихо
на восемнадцатой отметке
живут и в ус себе не дуют

я долго-долго слушал пудинг
и наконец-то всё запомнил
ты выйдешь в яблоневой луже
а всё равно не будет хуже

2001

 

П Е Р Е В О Д Ы

Андрей ДИТЦЕЛЬ

24 года, журналист. Публикации стихов — в общедоступных сетевых журналах. Автор сборника «Сумерки. Стихи. Четыре рассказа», Новосибирск, Артель «Напрасный труд», 2000. Член литературного общества «Питер». Подготовленная к печати в издательстве «Геликон Плюс» (Санкт-Петербург) книга стихов «Пристань» номинирована на сетевой литературный конкурс «Арт-Лито-2001».

 

РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

 

ОСЕНЬ

Без устали летит, кружит листва,

и что ни день — у нас над головами

не листопад, так звездопад. Ночами

летит тяжелая земля. А нами

владеет страх падения: едва

поднимешь взор, оно — во всем вокруг.

 

Но в миг отчаянья или утраты

найдется кто-то — и тебя подхватит

еще нежнее материнских рук.

 

ГЕРМАН ГЕССЕ

 

Aus Josef Knechts Hinterlassene Schriften

1. ЖАЛОБА

Нам недоступно быть. Дано же нам

стремиться заполнять любой объем,

вливаясь в день и ночь, вертеп и храм.

Слепая жажда быть – везде, во всем.

 

За бесконечной сменой форм порой

мы ждем привал в конце своих трудов…

Но нет пути, ведущего домой,

и нива не приносит нам плодов.

 

Нам не постигнуть замысел Творца:

гончар, своим искусством увлечен,

он мир за миром лепит без конца,

а человек еще не завершен.

 

Бывает, в глубине проснется вдруг

желание оставить этот путь,

порвать непрочных воплощений круг,

и, камнем став, немного отдохнуть.

 

2. ВТАЙНЕ…

Гравюры на листах старинных книг

рассматривая с детской простотой,

мы жертвуем в погоне за мечтой

действительности первозданный миг.

 

Высокая игра во все внесла

свой строй: в умы — огонь, в сердца — расчет.

Но часа своего подспудно ждет

во многих жажда сумерек и зла.

 

Пусть спины никогда не знали плеть, —

скорей изнежены, но не грубы, —

мы втайне ждем себе иной судьбы —

терять и обретать, гореть, не тлеть.

 

 

КРИСТИНА ХАЙДЕГГЕР

 

ТВОЁ ОДИНОЧЕСТВО

таково

что ты протягиваешь

на беззащитной ладони

трепетное сердце

пусть клюют птицы

 

если бы кто-то увидел

и остановил

 

 

ГЮНТЕР ГРАСС

 

1. ТРИ ВОПРОСА

Как я могу

смеяться

после свинцовых дождей над руинами,

просто смеяться за завтраком?

 

Как должен я,

выросший среди хлама

и мусора, — я не видел в жизни иного, —

рассказывать о красоте?

 

Почему, глядя на старое фото,

вспоминая погибшие побеги,

я все-таки пишу о кухарке,

накрывающей стол?

 

Чтобы сытый представил голод,

красоту среди хлама,

засмеялся и после,

может быть, почувствовал стыд.

 

2. НОРМАНДИЯ

Бункер посреди пляжа.

Что может быть трепетнее бетона,

которого нежно касается

рука дряхлого генерала...

 

Иногда здесь находят приют туристы,

но не задерживаются:

слишком мрачное место.

 

Ветер, песок, обрывки газет и запах мочи.

Еще один день вторжения.

 

Олег КУСТОВ

 

ПОЛЬ ВЕРЛЕН

Романсы без слов*

АКВАРЕЛИ

GREEN[1]

Вот фрукты, цветы и гербарий из листьев,

И вот оно сердце, что бьётся для вас.

Терзают его ваши белые кисти,

Бедняга бежит красоты ваших глаз.

 

А я приезжаю, покрытый росою,

И ветер мой лоб освежает с утра.

Усталость, позвольте, у ног ваших скрою,

И жизнь моя станет светла и добра.

 

Позвольте коснуться, сойти осторожно

На юную грудь, поцелуем дыша,

И буря утихнет насколько возможно,

И будет, как прежде, томиться душа.

 

SPLEEN[2]

Плющи были чёрны,

И розы кровавы.

 

Вы стали притворны,

Подсыпав отраву.

 

И в небе цвет нежный,

И в воздухе сладость.

 

А я, – безнадежный! –

Испил свою радость.

 

Бегу остролиста,

От букса усталость,

 

Печаль в поле чистом

От вас мне досталась!

 

STREЕTS[3]

I

Танцуем джиг!

 

Люблю глаза, что ярче звёзд,

Что веселы от прошлых слёз,

Люблю насмешку их и злость.

 

Танцуем джиг!

 

Она прелестна и хитра.

Его прогнала со двора,

Она хитра не от добра!

 

Танцуем джиг!

 

Я буду нежен с ней и груб,

И, поцелуй срывая с губ,

Я буду помнить, что не люб.

 

Танцуем джиг!

 

Я буду помнить каждый час

И разговор, и пламень глаз,

Всё то, что связывало нас.

 

Танцуем джиг!

 

СОХО

II

О фантастичность тёмных вод!

Река, что в городе течёт,

Окружена вокруг немой

Пятифутовою стеной,

И у заставы городской

Чуть плещет чистою волной.

 

Ей место уступила твердь,

И воды желты, словно смерть,

В них отражен туман густой,

И безнадежна гладь сама,

И желты, и черны дома

В рассветной дымке золотой.

Паддингтон

 

CHILD WIFE[4]

Вы ничего не понимаете во мне,

О, бедное дитя!

Вам легче оставаться в стороне,

За мной следя.

 

В несчастных зеркалах прекрасных ваших глаз

Лишь синь и лишь добро,

О, милая сестра, но желчи столько в вас,

Что гаснет серебро.

 

Как маленький герой, кричите хрипло вы

И машете рукой

Чахоточной больной без музыки, увы!

Сорвёте голос свой!

 

Вы гоните меня и к мамочке тотчас

Ягнёночком святым.

Зачем боитесь вы? Что разлучает нас,

Не к сердцу ли мосты?!

 

И не случалось вам, признайтесь только раз,

Любовью жить такой,

Несчастной, как тоска, прекрасной, как экстаз,

И в смерти – молодой!

Лондон, 2 апреля 1873

 

A POOR YOUNG SHEPHERD[5]

Страшит поцелуй,

Как пчелиный укус,

Страдаю, бешусь,

Но, что не толкуй,

Страшит поцелуй!

 

Однако люблю

Глаза Катерины

И ночи не сплю

Из-за кос её длинных.

О! как я люблю!

 

Святой Валентин!

Признаться не смею

Тебе, господин,

Как утром немею...

Святой Валентин!

 

Она, не робея,

Меня любит страстно!

Но эта затея,

Любить не робея,

Быть может, опасна!

 

Страшит поцелуй,

Как пчелиный укус,

Страдаю, бешусь,

Но, что не толкуй,

Страшит поцелуй!

 

BEAMS[6]

Она прошла над кромкой моря,

Как добрый бриз, что дует всласть,

Нас погубить готова страсть,

И мы влечём с собою горе.

 

Лучи тепла – о, наслажденье! –

И солнце светит высоко,

И, сдерживая шаг легко,

Мы в волнах зрим своё спасенье.

 

Кружит лениво птичья стая,

И дальний парус шлёт поклон,

И мы скользим к себе в салон,

Пройти по палубе пытаясь.

 

Взгляд радостен, но понемногу

Мы беспокойство ощутим,

Смотря в глаза тем, кто любим,

Она вершит свою дорогу.

Дувр-Остенде, на борту «Графини Фландрии»

4 апреля 1873

*Переводы представлены в авторской редакции

 

 

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛОВО К ПЕРЕВОДУ «ОХОТЫ НА СНАРКА»

В.А. Успенский

«Это, конечно, сумасшедшая теория. Однако она мне кажется недостаточно сумасшедшей, чтобы быть правильной новой теорией». Над этой фразой можно было бы просто посмеяться, сочтя её шуткой, но она была сказана всерьёз. И сказал её великий физик Нильс Бор другому великому физику Вернеру Гейзенбергу. С неё, с этой фразы, возможно, будет отсчитываться новый этап в теории познания. Потому что в ней было впервые провозглашено, что представление о мире как об абсурде является одним из законных и даже необходимых способов познания мира.

Философия, и прежде всего тот её раздел, который называется гносеологией, или теорией познания, предлагает формулы, с одной стороны, объясняющие нам, какими способами мы пользуемся в процессе познания, а с другой – внушающие нам эти способы. Одна из таких формул – только что приведённая цитата из Бора. Но механизм образования внутри нас модели окружающей действительности – а в эту действительность входят и люди – не исчерпывается утверждениями, сформулированными явно. Не менее важны воздействия косвенные. Среди источников таких воздействий почётное место принадлежит искусству и литературе. Подобно философии, они отчасти объясняют нам нас самих, а отчасти управляют нашими мыслями и поведением, но, в отличие от философии, объясняют и управляют, не объявляя своих целей, действуя скорее на подсознание, чем на сознание. Если наука даёт модель мира в виде некоторых более или менее эксплицитных схем, то искусство и литература создают модель в виде художественных образов. И коль скоро черты абсурдистского видения мира, проявившиеся в потребности сумасшедших теорий, проникли в высокую науку, неудивительно, что начиная со сказок эти черты прослеживаются и в литературе.

Признанным классиком литературы абсурда является Льюис Кэрролл. Его две знаменитые «Алисы»: «Алиса в стране чудес» и «Алиса в зазеркалье» – неоднократно издавались в русских переводах. Так что Кэрролл как прозаик хорошо известен русскоязычному читателю. Менее известен этому читателю Кэрролл как поэт, хотя обе «Алисы» полны замечательных стихов. Конечно, они присутствуют и в русских переводах, но воспринимаются как бы на втором плане, заслонённые прозаическим повествованием. Их содержание мало связано с основным сюжетом. К тому же они зачастую представляют собою пародийное обыгрывание стихотворений, знакомых каждому англичанину, но, разумеется, отнюдь не каждому русскому. Поэтому в русских изданиях эти кэрролловские стихи зачастую не переводятся в обычном смысле этого слова, а заменяются совсем другими стихотворными текстами в попытке создать у русскоязычного читателя тот же эффект, какой англоязычный читатель получает при чтении оригиналов. Борис Заходер, справедливо назвавший своё переложение «Алисы в стране чудес» на русский язык не переводом, а пересказом, в конце пересказа признаётся: «... Лишний раз убедился, что переводить “Алису” нельзя! И пришлось мне написать совершенно другое стихотворение».

Вершиной поэтического творчества Кэрролла является его поэма «Охота на Снарка» («The Hunting of the Snark»), датированная 1876 г. На мой взгляд, это ещё и одна из вершин мировой поэзии. Что есть поэзия и в чём её цели – вряд ли всё это можно выразить ясным, исчерпывающим и убедительным образом. По крайней мере одна из целей состоит в том, чтобы на сравнительно коротком пространстве текста путём сочетания смысла и музыки слов оказать на читателя и слушателя максимальное эмоциональное воздействие. В поэме Кэрролла это достигается. Но как раз это обстоятельство делает задачу её перевода почти невыполнимой.

Трудности подстерегают переводчика уже в подзаголовке: «An agony in eight fits». Из знаменательных, т. е. неслужебных, слов здесь не вызывает сомнений только слово «eight». Это, бесспорно, восемь. А вот «agony» может значить и «муки», и «агония», и «смертельная борьба», и даже «любой взрыв эмоций» (в частности, «взрыв смеха»). Слово «fit» означает «приступ» (например, приступ энергии, но и приступ болезни), «припадок», «пароксизм», но также и «баллада», и «часть баллады», и «песнь как отдельное произведение», и «песнь как часть поэтического произведения». Так что же такое «Охота на Снарка» – агония в восьми припадках или же взрыв хохота в восьми песнях? Надо полагать, и то и другое. И признать, что любой перевод будет неточным, так как не сможет передать этой многозначности.

Но проблема перевода подзаголовка при всей её важности – это всё-таки проблема частная. Как сохранить напряжённый ритм поэмы, переводя её строфа в строфу, при том, что русские слова в среднем длиннее английских? Как сохранить её лёгкий, ироничный, парадоксальный тон? Имена всех действующих лиц в английском оригинале начинаются на букву «B» (вторую букву английского алфавита); муза перевода требует, чтобы в русской версии все имена начинались на букву «Б». В «Постскриптуме к русскому изданию» своей «Лолиты» Набоков, – а он был едва ли не единственным писателем, свободно владевшим обоими языками – указывает на непреодолимые трудности, встречающиеся при попытке передать средствами русского языка такие особенности, как «столь свойственные английскому тонкие недоговорённости, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлечённейшими понятиями, роение односложных эпитетов». И это – о переводе прозы, что уж тут говорить о переводе стихов, да ещё столь своеобразных, как стихи Кэрролла.

Долгое время я считал, что перевод «Охоты на Снарка» на русский язык во­обще невозможен. Тем не менее переводы мало-помалу стали появляться.

В 1981 г. в московском издательстве «Машиностроение» вышла книга Д. Геллера, Д. Фридмана «Структурное программирование на АПЛ». На её страницах встречаются отдельные фрагменты из кэрролловского «Снарка» в переводе М. С. Фанченко. Переводились ли только  эти  фрагменты  или  же  поэма  переводилась целиком – оставалось неясным.

В 1991 г. отдельной книгой выпустил перевод Григорий Кружков: Льюис Кэрролл. «Охота на Снарка: Агония в восьми воплях». Копирайт датирован 1990 г., книга вышла в издательстве «Рукитис», местонахождение которого остаётся неясным (как и должно быть во всём, что связано со Снарком). В выходных данных указан тираж 400 тыс. экз.; не уверен, тем не менее, что эту книгу легко достать.

В 1992 г. вышла чрезвычайно экстравагантно оформленная книга: Эдвард Лир, Льюис Кэрролл. Целый том чепухи (Английский классический юмор XIX века) / Пер. с англ. Сост., предисл. и прим. Е. В. Клюева. М.: Объединение «Всесоюз. молодёж. кн. центр», 1992. На с. 76 – 119 помещён перевод поэмы Кэрролла, причём сама поэма названа так: «Охота на Смарка: Агония в восьми приступах». Появление слова «Смарк» переводчик объясняет следующим образом: если английское «Snark» вызывает ассоциации со словами «shark», «snake» и т. д., то русское «Смарк» должно заставить вспомнить слова «мрак», «смрад», «насмарку» и т. д. В переводе вообще много необычных слов: Бомцман (потому что он делает «бом-бом» колоколом), Бандид и др. Направление исканий переводчика понятно, но всё же и в этих словах, и в замене Снарка на Смарка ощущается некий перебор. В этих приёмах, а также в полиграфическом оформлении поэмы – строфы набраны вкривь и вкось и шрифтом разного размера – видна некая ложная тенденция, а именно попытка перенести на поверхностный уровень те особенности поэтики Кэрролла, которые в исходном английском тексте расположены на уровне глубинном.

В 1992 г. новосибирская газета «Молодость Сибири», (№ 11 от 8 – 14 марта и № 12 от 15 – 21 марта) поместила перевод Михаила Пухова: «Охота на Снарка: Погония в восьми приступах».

Теперь на суд читателя предлагается перевод Виктора Яковлевича Фета: «Охота на Снарка: в Восьми Напастях» Слово «Agony», как видим, остав­лено без перевода –можно полагать, по причинам, изложенным выше. Пе­ревод этот ждал своего часа без малого 20 лет: он был выполнен в 1982 г.

Из всех известных мне переводов перевод В. Я. Фета кажется самым лучшим. Чтобы не быть голословным, я приведу первую строфу поэмы сперва в оригинале, а потом во всех пяти переводах.

Подлинный Льюис Кэрролл (Lewis Carroll):

«Just the place for a Snark!»' the Bellman cried,

    As he landed his crew with care;

Supporting each man on the top of the tide

    By a finger entwined in his hair.

 

В переводе М. С. Фанченко

«Это место для Снарка,» – Глашатай сказал

    И команду на берег отправил.

И за волосы каждого пальцем он взял,

    Через море доставив без правил.

 

В переводе Григория Кружкова

«Вот где водится Снарк!», – возгласил Балабон,

    Указав на вершину горы;

И матросов на берег вытаскивал он,

    Их подтягивая за вихры.

 

В переводе Е. В. Клюева

«Это логово Смарка!», – так вскричал

    Бомцман, швартуя бриг,

И пальцем извлёк из воды англичан,

    Поддевая за волосы их.

 

В переводе Михаила Пухова

«Вот где водится Снарк», – закричал Благозвон,

        Выгружая с любовью людей:

Чтоб не сбило волной, он поддерживал их

        За власы пятернёю своей.

 

В переводе Виктора Фета:

«Здесь мы Снарка найдём!» – Барабанщик изрёк,

    И, сказав это, он перенёс

Всех своих моряков с корабля на песок,

    Нежно взяв их за пряди волос.

 

Для адекватного восприятия поэмы в целом (а также для правильного понимания поэтики Кэрролла) существенна картина, нарисованная в её первой строфе: руководитель экспедиции за волосы переносит свою команду с корабля на берег, причём делает это с нежностью. Наилучшим образом эту картину сумел передать Виктор Фет.

 

Виктор ФЕТ

 

ЛЬЮИС КЭРРОЛ

                    ОХОТА НА СНАРКА                  

                        в Восьми Напастях                       

 

                         Напасть  Первая. ВЫСАДКА

              "Здесь мы Снарка найдем!" – Барабанщик изрек,

                  И, сказав это, он перенес

              Всех своих моряков с корабля на песок,

                  Нежно взяв их за пряди волос.

 

              "Здесь мы Снарка найдем! Я два раза сказал:

                  Пусть порадует вас эта весть –

              Здесь мы Снарка найдем! И я вам не солгал –

                  Что я трижды скажу – так и есть!"

 

              Он командой своею похвастаться мог:

                  Были Брючник с Башмачником в ней,

              Важный Барристер, знавший закон назубок;

                  Бакалавр – из ученых людей;

 

              Биллиардный Маркер – он рукою был тверд

                  И в пути мог служить игроком –

              Но Банкир был заранее нанят на борт

                  И казну содержал под замком.

 

              Там был также Бобер – он дремал на тюках

                  Или молча вязал кружева;

              Этим судно спасал он – неведомо как –

                  От крушений не раз и не два.

 

              И еще один был – тот, что всю свою кладь

                  При посадке оставил у трапа;

              Позабыл он часы в экспедицию взять,

                  Драгоценности, кольца и шляпу.

 

              Сорок два чемодана, довольно больших,

                  Снаряженье его составляли;

              Он велел написать свое имя на них –

                  Но оставил их все на причале.

 

              И печальней всего было в этом не то,

                  Что одежду оставил он с ними –

              Не забыл натянуть он четыре пальто,

                  Но, к несчастью, забыл свое имя!

 

              Отзывался он, впрочем, на первый же крик –

                  На "привет!", на "чего-ж- ты стоишь!",

              "Чтоб-тебя-заварили!", "сгори-твой-парик!",

                  В основном же на "как-тебя-бишь!".

 

              Много разных имен приобрел себе он,

                  И на все отвечать был готов,

              И для тех, с кем он близок, был он – Сырный Огрызок,

                  И Огарок Свечной – для врагов.

 

              "Он умом небогат и нескладен собой –

                  Говорил Барабанщик в пути, –

              Но он смел! А таким быть обязан любой,

                  Кто решился на Снарка пойти!".

 

              Он в дороге, шутя, головою кивал

                  Каждой встречной свирепой гиене,

              А однажды с медведем в обнимку гулял –

                  Чтоб улучшить тому настроенье.

 

              Был, как Булочник, принят он в этот поход,

                  Но позднее открыл свой секрет –

              Он признался, что только Бисквиты печет,

                  А условий для этого нет!

 

              И – последний по списку. По правде сказать,

                  Он был туп – но полезен для дела:

              Об одном только Снарке он мог размышлять,

                  Лишь одна эта мысль им владела!

 

              Браконьером был взят в экспедицию он,

                  Но поздней известил моряков –

              Барабанщик был новостью этой сражен –

                  Что стреляет он только Бобров!

 

              Барабанщик сказал ему, скрыв свой испуг,

                  Что на судне – единственный зверь,

              Смерть которого будет, случись она вдруг,

                  Тяжелее любой из потерь!

 

              А несчастный Бобер, услыхав эту речь,

                  Заявил, что в охоте на Снарка

              Ожидал он иных непредвиденных встреч,

                  Но никак не такого подарка!

 

              Предложил он отдельное судно нанять

                  И на нем Браконьера везти,

              Но сказал Барабанщик, что планы менять

                  Не намерен во время пути:

 

              Не настолько, мол, сведущ он в деле морском,

                  И уж если он стал Капитаном,

              Обойтись им придется одним кораблем

                  (И, при этом, одним барабаном).

 

              Тут Бобру подал Булочник дельный совет –

                  Чтоб случайной беды избежать,

              Надо старенький пулезащитный жилет

                  Поскорей ему где-то достать.

 

              А Банкир посоветовал – не без причин –

                  Подписать Договор Страховой,

              Даже два: На Предмет Наводненья один,

                  И на Случай Пожара – другой.

 

              И хотя был подписан такой Договор,

                  Но с того злополучного дня

              Браконьера всегда сторонился Бобер

                  И боялся его как огня.

 

                      Напасть Вторая. РЕЧЬ БАРАБАНЩИКА

              Барабанщик имел у команды успех:

                  Он был прям, и серьезен, и смел;

              Его мудрость была очевидной для всех,

                  Кто хоть раз на него посмотрел!

 

              Превосходную карту взял в плаванье он –

                  Оценили ее моряки,

              Был на ней голубой океан нанесен

                  Без намека на материки!

 

              "Полюса и Экватор, что придумал Меркатор –

                   Ни к чему, – Барабанщик сказал, –

              Козероги да Раки – лишь условные знаки!"

                   И его экипаж поддержал:

 

              "Нашей карты листы так ясны и чисты –

                   Здесь ни точки, ни черточки нет!

              А на прочих всегда – острова, города:

                   Эти карты нам только во вред!"

 

              Это было прекрасно – но потом стало ясно,

                   Когда вышли они в океан,

              Что считал он нетрудным управление судном –

                   Надо только стучать в барабан!

 

              Он заботился мало о вращеньи штурвала

                   И команды любил отдавать

              Вроде "право руля, влево нос корабля!" –

                   Как прикажете это понять?

 

              Иногда по команде, исполненной так,

                   Судно плыло кормою вперед –

              Это был, по словам Барабанщика, знак,

                   Что корабль "снарковато" идет.

 

              Барабанщика планы были попросту странны,

                   И никак он поверить не мог,

              Что ошибся жестоко – и что ветер с Востока

                   Не погонит корабль на Восток!

 

              Наконец-то земля! Все сошли с корабля

                   И на берег спустили багаж,

              Но тоскливо им стало – только мрачные скалы

                   Составляли окрестный пейзаж.

 

              Барабанщик, не падая духом, тотчас

                   Отпустил ободряющим тоном

              Пару шуток смешных, что имел про запас –

                   Но команда ответила стоном.

 

              Чтоб людей приунывших взбодрить и развлечь,

                   Налил он по стаканчику грога,

              И велел им садиться и выслушать речь –

                   Образец превосходного слога:

 

              «О друзья мои, римляне!» (здесь он не смог

                    Удержаться от школьных цитат),

              Все воспрянули духом и выпили грог,

                    Трижды крикнув при этом "виват!".

 

              "Плыли много мы месяцев, много недель

                    (По четыре на месяц возьмем),

              Но увы, не видали мы Снарка досель,

                    А лишь только мечтали о нем!

 

              Плыли много недель, плыли много мы дней

                    (Я в неделе семь дней насчитал),

              Но ни тени от Снарка на глади морей

                    Наш корабль до сих пор не встречал!

 

              Так послушайте, братья: должен вам преподать я

                    Пять примет, точных признаков пять,

              Чтоб могли вы всегда, в тот же миг, без труда,

                    Вожделенного Снарка узнать!

 

              Первый признак - по вкусу: он очень простой,

                    Как у птичьего молока,

              Отличается только своей остротой,

                    Словно гвоздик внутри башмака!

 

              Снарк не любит особенно рано вставать –

                    Это тоже одна из примет:

              Часто к ужину завтрак он просит подать,

                    Оставляя наутро обед!

 

              Чувства юмора Снарк совершенно лишен

                  (Третий признак из этих пяти):

              Улыбнуться в ответ не подумает он,

                  Как изысканно с ним не шути!

 

              Но зато он в купальных кабинах знаток

                  (Вот четвертая Снарка примета),

              Он считает, что в них красота есть и прок –

                  Но сужденье сомнительно это.

 

              Пятый признак – тщеславье. Теперь перейдем

                  К описанию разных мастей –

              От летающих Снарков, покрытых пером,

                  До владельцев усов и когтей.

 

              Сами Снарки безвредны, – он речь продолжал, –

                  Но средь них, вы обязаны знать,

              Есть Буджумы..." – и тут без сознанья упал

                  Тот, кто звался «:эй-как-тебя-звать!»

 

                      Напасть Третья. ИСТОРИЯ  БУЛОЧНИКА

              И загадку пытались ему загадать,

                  И горчицу, и джем подносили,

              И советы, и сливки пытались давать,

                  Осыпая хвалой и ванилью.

 

              Он очнулся и молвил: "Поведаю  вам,

                  Что за участь меня ожидает..."

              "Тишина!" - Барабанщик сказал морякам, –

                  «Даже громко кричать запрещаю!»

 

              И при слове таком все замолкли кругом,

                  Воцарилась великая тишь,

              И возвышенным стилем рассказал свою быль им

                  Тот, кто звался "эй-как-тебя-бишь!".

 

              "Были бедны, но честны отец мой и мать..."

                  Барабанщик прервал: "Покороче!

              Время дорого! Снарка уже не поймать,

                  Если дело приблизится к ночи!"

 

              "Пропущу сорок лет, - был смиренный ответ, -

                  И начну свою быль с того дня,

              Когда, судно свое снаряжая в поход,

                  Вы на палубу взяли меня.

 

              Я простился в тот день с добрым дядей моим,

                  И тогда же совет мне был дан..."

              "Пропусти это все!" – Барабанщик сказал

                  И сердито пробил в барабан.

 

              «Говорил дядя так», – продолжал сей простак, –

                  "Настоящего Снарка б найти вам!

              Заменяет он травы и любые приправы,

                  И при случае служит огнивом.

 

              Ты с надеждой пытайся его отыскать

                  И с наперстком в руках подстеречь,

              И на вилку его, и на вексель поймать,

                  И на смех, и на мыло привлечь..."

 

              (Что ж такого? – сказал Барабанщик сурово, –

                  Этот способ охоты не нов;

              Я уверен, что этот испытанный метод

                  Должен помнить любой снарколов!")

 

              "Но, племянник мой милый, страшись одного -

                  Если Снарк твой случится Буджумом!

              Сгинешь ты без следа, лишь увидишь его,

                  Без волнения, крика и шума!"

 

              «Вот что, вот что меня с той поры и страшит,

                  И гнетет мою душу давно;

              И, как в чашке кисель, мое сердце дрожит,

                  И, как студень, трясется оно!

 

              Вот что, вот что...» – "Да хватит уже повторять! –

                  Оборвал Барабанщик в сердцах.

              Молвил Булочник: "Трижды я должен сказать:

                  Вот что, вот что питает мой страх!

 

              Каждой ночью ко мне Снарк приходит во сне

                  Светозарным виденьем счастливым,

              Заменяет он травы и любые приправы

                  И безропотно служит огнивом!

 

              Но я знаю (и в этом вполне убежден),

                  Что, лишь только Буджума я встречу, –

              В тот же миг, без следа, сгину я навсегда

                  И пропажи своей не замечу!"

 

Напасть Четвертая. ОХОТА

              "Почему же ты раньше таился от нас? –

                  Барабанщик промолвил в тревоге, –

              Как-то странно об этом услышать сейчас, –

                  Снарк уже, так сказать, на пороге!

 

              Нам с тобою, признаться, будет жалко расстаться,

                  Если ты пропадешь без следа;

              Для чего же тогда до прибытья сюда

                  Ты скрывал, что возможна беда?

 

              Как-то странно об этом услышать сейчас..." –

                  "Я от вас не скрывал ничего!

              И еще в день отплытья все успел вам открыть я! –

                  Отвечал ему "Как-бишь-его".

 

              "Обвиненье в убийстве принять я могу,

                  В недостатке ума или в лени,

              Но намека на то, что намеренно лгу,

                  Нету в списке моих преступлений!

 

              И по-польски пытался я все рассказать,

                  И по-гречески предостеречь,

              И по-древнееврейски – но мог ли я знать,

                  Что нужна здесь английская речь?..."

 

              "Нам досадно, что так получилось, поверь, –

                  Барабанщик в ответ произнес, –

              Но бессмысленно спорить об этом теперь,

                  Ибо всем уже ясен вопрос.

 

              Свою речь завершить я успею потом,

                  Когда выдастся время в пути,

              А сейчас – не забудьте о долге святом:

                  Мы обязаны Снарка найти!

 

              Вы с надеждой пытайтесь его отыскать,

                  И с наперстком в руках подстеречь,

              И на вилку его, и на вексель поймать,

                  И на смех, и на мыло привлечь!

 

              Заурядные способы здесь не годны –

                  Снарки просто на них не идут;

              Все, на что вы горазды, вы сделать должны,

                  Каждый случай используйте тут!

 

              И, друзья мои, помните: Англия ждет... –

                  Впрочем, хватит известных цитат;

              Все, что нужным сочтете, подготовьте к охоте,

                  Чтоб с победой вернуться назад!"

 

              Тут Банкир векселя всем подписывать стал,

                  И гроши разменял на банкноты;

              Брючник вынул наперсток и петли метал

                  (это был его способ охоты).

 

              Толстый Булочник баки пригладил сперва,

                  А затем начал пудриться он;

              А Бобер преспокойно вязал кружева –

                  Этим Барристер был возмущен.

 

              Он и раньше за это Бобра укорял –

                  В кружевах он усматривал зло,

              Много дел обнаружив, где вязание кружев

                  К преступлениям прямо вело!

 

              Взяв точильный брусок, заострили совок

                  Брадобрей с Бакалавром вдвоем;

              Биллиардный Маркер кончик носа натер

                  Припасенным в кармане мелком.

 

              Браконьер пристегнул кружевной воротник

                  И достал элегантный лорнет,

              Говоря, что ходить на охоту привык,

                  Нарядясь, как на званый обед!

 

              "Встретив Снарка, – сказал он, – я шляпу сниму,

                  Мне теперь с ним не стыдно сразиться!"

              И с тоской Барабанщик ответил ему:

                  "Если только дождя не случиться!".

 

              Увидав Браконьера смущенным, Бобер

                  Триумфально запрыгал вокруг,

              Даже Булочник (хоть он и был не хитер)

                  Подмигнул им с улыбкою вдруг.

 

              Барабанщик тогда Браконьеру сказал:

                  «Будь мужчиной и плакать не смей!

              Если встретим мы птицу Джаб-Джаб среди скал,

                  Нелегко будет справиться с ней!»

 

                         Напасть Пятая. ПРОСВЕЩЕНИЕ  БОБРА

              И с надеждой пытались его отыскать,

                  И с наперстком в руках подстеречь,

              И на вилку его, и на вексель поймать,

                  И на смех, и на мыло привлечь.

 

              Дерзкий план предложил Браконьер – одному

                  Вверх пройти по угрюмой долине;

              Выбрать место такое хотелось ему,

                  Где людей не бывало доныне.

 

              На разведку пойти захотел и Бобер,

                  Тот же самый наметил он путь:

              И, хоть рядом шагал нежеланный партнер,

                  Не подумал он даже свернуть!

 

              Каждый думал о Снарке, о долге своем,

                  О грядущей жестокой борьбе,

              И, хотя они вышли в разведку вдвоем,

                  Каждый шел из них сам по себе!

 

              Но ущелье кругом все тесней и тесней,

                  Всюду мрачные скалы одни –

              Не от доброго сердца, от страха скорей,

                  Прижимались друг к другу они.

 

              Вдруг, взорвав небеса, страшный крик раздался –

                  Небывалый, пронзительный вой –

              И несчастный Бобер, позабыв про раздор,

                  Так и стал, где стоял, чуть живой.

 

              Браконьер, испытав на мгновение страх,

                  Вспомнить детство при этом успел –

              Словно грифель на школьной доске, в небесах

                  Этот голос ужасный скрипел!

 

              «Это голос Джаб-Джаб! – осенило его

                  (Был не так уж он туп, вероятно) –

              Но сказать только раз – не сказать ничего:

                  Должен я повторить троекратно!

 

              Это крики Джаб-Джаб! Аккуратно считай,

                  Я уже это дважды сказал!

              Это песня Джаб-Джаб! А теперь – отвечай,

                  Сколько возгласов ты насчитал?»

 

              Но Бобер, от хвоста и до кончиков лап

                  Став от ужаса белым как мел,

              Так напуган был страшною птицей Джаб-Джаб,

                  Что до трех сосчитать не сумел.

 

              Он слова Браконьера ловил на лету,

                  Но, поймав их два раза подряд,

              Запырялся, и сбился на третьем счету,

                  И не знал, как найти результат.

 

              Он сказал чуть не плача: «Непростая задача!

                  Это вряд ли удастся кому!

              Мне лишь в детстве, случалось, прибавлять удавалось

                  Кое-что – но не Два к Одному!»

 

              "Это сделать несложно! Это должно и можно!

                  Это нужно! – сказал Браконьер, –

              Собери свои силы! Дай перо и чернила!

                  Я решу тебе этот пример!"

 

              Притащил Браконьеру чернила Бобер

                  И подал ему перья с почтеньем;

              И повылезли странные твари из нор,

                  И воззрились на них с удивленьем.

 

              Браконьер их не видел – он был увлечен:

                  В руку каждую взяв по перу,

              Объяснял свой прием он простым языком;

                  Чтобы было понятно Бобру:

 

              "Если Тройку за цифру исходную взять,

                  Что мы делаем с нею, смотри:

              Умножаем, прибавивши Десять и Пять,

                  На Пятьсот минус Восемью Три.

 

              Разделив на Четыреста Семьдесят Шесть

                  (В этой цифре сомнения нет),

              Отнимаем Пятнадцать. Решение есть!

                  Получился искомый ответ!

 

              Был бы я посвободней, а ты поумней –

                  Мы бы занялись этим итогом,

              Доказательство можно бы сделать ясней;

                  Но сказать еще надо о многом.

 

              Я увидел сейчас то, что прежде для нас

                  Было скрыто меж Тайн Мирозданья;

              Чтобы понял меня ты, я – без всякой оплаты –

                  Преподам тебе Естествознанье!..."

 

              (Так могла его речь нескончаемо течь –

                  Он забыл этикет, и не знал,

              Что без должных введений этот стиль рассуждений

                  Может в Обществе вызвать скандал).

 

              "Знай, что птица Джаб-Джаб может страх навести:

                  Постоянно в волненьи она,

              Ибо носит одежду, что в моду войти

                  Только через столетье должна!

 

              Но зато она в свете имеет успех,

                  Подношений она не берет;

              Убеждает на бедных пожертвовать всех,

                  Между тем как сама не дает.

 

              Тех, кто в жизни хоть раз повстречается с ней,

                  Узнает среди множества лиц;

              Ее нежное мясо гораздо вкусней

                  Устриц, рыбы, куриных яиц;

 

              И в чернила ты можешь его окунуть,

                  И акридами с клеем приправить,

              И в опилках сварить – но смотри не забудь

                  Симметричную форму оставить!..."

 

              Он бы с радостью этот Урок продолжал,

                  Но темнеть уже стало вокруг,

              И от счастья всплакнул Браконьер, и сказал,

                  Что Бобер – его истинный друг!

 

              И сияющий взор благодарный Бобер

                  Подарил Браконьеру в ответ;

              В пять минут он постиг то, о чем бы из книг

                  Не узнал и за семьдесят лет!

 

              Увидав, что в обнимку вернулись они,

                  И сперва не найдя даже слов,

              Барабанщик признал: "Окупились те дни,

                  Что прошли среди бурных валов!"

 

              И едва ли чья дружба бывала такой,

                  Как союз Браконьера с Бобром:

              С этих пор постоянно – зимой ли, весной –

                  Все встречали их только вдвоем.

 

              А случалось возникнуть раздорам пустым –

                  Кто же в дружбе раздоров избег? –

              Песня птицы Джаб-Джаб тут же слышалась им

                  И скрепляла их дружбу навек!

 

Напасть Шестая.  СОН БАРРИСТЕРА

              И с надеждой пытались его отыскать,

                  И с наперстком в руках подстеречь,

              И на вилку его, и на вексель поймать,

                  И на смех, и на мыло привлечь.

 

              Важный Барристер вскоре изнемог уже в споре

                  О вязании кружев Бобром –

              Он устал не на шутку, и прилег на минутку,

                  И забылся чудеснейшим сном.

 

              И во сне позабыл он заботы свои,

                  Долгожданного Снарка узрев –

              Тот в суде выступал адвокатом свиньи,

                  Самовольно покинувшей хлев.

 

              Снарк сначала Свидетелей в Суд пригласил,

                  И они, не тая ничего,

              Показали, что явно покинутым был

                  Данный хлев при осмотре его.

 

              Но не мог ни один из Присяжных понять

                  Обвинения этого суть –

              Три часа ее Снарку пришлось объяснять,

                  Чтобы дело продвинуть чуть-чуть.

 

              Все Присяжные – прежде, чем начался суд –

                  Свои мненья уже записали,

              Но прочли их все хором – и что-нибудь тут

                  Разобрать можно было едва ли.

 

              И Судья произнес: "Возникает вопрос..."

                  Но прервал его Снарк: "Вы неправы!

              Это сложное дело объясняет всецело

                  Древний опыт вассального права!

 

              Если мы обвиненье предъявим в Измене,

                  То Банкротства могло и не быть –

              Ведь клиент мой не мог и Подкоп, и Подлог

                  Одновременно осуществить!

 

              А поскольку Свидетели были правы,

                  А на тяжбу расходы нужны –

              Самый факт Покидания Хлева, увы,

                  Не является фактом вины!

 

              Вам на суд подзащитную я отдаю!" –

                  Снарк закончил свое выступленье

              И добавил, садясь: "Я просил бы Судью

                  Сделать краткий итог обсужденью!"

 

              Но Судья абсолютно неопытен был –

                  Ничего подытожить не мог;

              Добрый Снарк в этой роли Судью заменил,

                  И подвел он блестящий итог.

 

              А когда, наконец, до вердикта дошло,

                  Снарк обязан был выступить снова:

              Оказалось, Присяжным весьма тяжело

                  Вслух сказать это трудное слово!

 

              Снарк достаточно был с этим делом знаком

                  И усталости не показал:

              Произнес он "ВИНОВНА!" – при слове таком

                  Содрогнулся испуганный зал!

 

              И Судья, от волнения еле живой,

                  К Снарку руки с мольбою простер,

              И опять-таки Снарк, в тишине гробовой,

                  За Судью прочитал приговор.

 

              Присудил он к пожизненной ссылке свинью,

                  Со взысканьем ста фунтов потом;

              Но такой приговор не устроил Судью –

                  Было что-то неправильно в нем.

 

              А тюремщик сказал, что назначенный штраф,

                  Да и самая ссылка сперва,

              Представляют собой ущемление прав –

                  Ведь свинья уже год как мертва!

 

              И из зала Суда удалился Судья,

                  И Присяжные вышли гурьбой,

              Снарк, рассерженный, в гневе бросил Дело о Хлеве,

                  Хлопнув дверью Суда за собой.

 

              Много раз ему вслед прозвучал этот стук,

                  Нарастая вокруг непрестанно,

              И дремавший юрист пробудился на звук

                  Поднимавшего всех барабана.

 

                      Напасть  Седьмая.  СУДЬБА   БАНКИРА

              И с надеждой пытались его отыскать,

                  И с наперстком в руках подстеречь,

              И на вилку его, и на вексель поймать,

                  И на смех, и на мыло привлечь,

 

              И Банкир, невеселый минуту назад,

                  Вдруг почуял отваги прилив,

              И внезапно рванулся вперед наугад,

                  Всю компанию опередив.

 

              Но пока он охотился с вилкой в руках,

                  Брандашмыг подлетел к нему сбоку,

              И схватил – и несчастный почувствовал страх:

                  Ведь в полетах не видел он проку.

 

              Не желая в глазах Брандашмыга упасть,

                  Выкуп он предложил заплатить,

              Но в ответ исполин распахнул свою пасть,

                  Чтоб Банкира получше схватить.

 

              С визгом вырвался тот из свирепственных жвал,

                  Побежал, завертелся волчком,

              И кричал, и скакал, и петлял он, пока

                  Не свалился на землю ничком.

 

              Все сбежались на крик, и удрал Брандашмыг,

                  Этот хищник злопастный и жадный;

              Барабанщик вздохнул, на Банкира взглянул

                  И пробил в барабан безотрадно.

 

              С почерневшим лицом – столь велик был испуг –

                  Тот лежал и дышал еле-еле,

              (Любопытная вещь: и жилет, и сюртук

                  От испуга на нем побелели!)

 

              Поднялся он в парадном костюме с земли,

                  Сел на стул, погремушкой потряс –

              Все вокруг в изумленье и ужас пришли

                  От его необычных гримас.

 

              Он бессмыслицу нес и царапал свой нос,

                  Напевая лишенную слов

              Мюмзикальную фразу – окружающим сразу

                  Стало ясно, что он нездоров.

 

              И сказал Барабанщик: "Его не спасти!

                  Видно, так уж ему суждено!

              В путь, друзья мои! Помните: Снарка найти

                  Надо прежде, чем станет темно!"

 

                       Напасть Восьмая. ПРОПАЖА

              И с надеждой пытались его отыскать,

                  И с наперстком в руках подстеречь,

              И на вилку его, и на вексель поймать,

                  И на смех, и на мыло привлечь.

 

              Но при мысли, что может не сбыться мечта,

                  Всех охватывал дикий испуг,

              И Бобер, поднимаясь на кончик хвоста,

                  Озирался все чаще вокруг.

 

              Вдруг послышался крик. "Это Как-тебя-там! -

                  Барабанщик сказал остальным, -

              Вон он пляшет и скачет! Но что ж это значит?

              Верно, Снарк уже там, рядом с ним!"

 

              Браконьер произнес: "Я такого не ждал!

                  А ведь мы на него были злы!"

              Где же Булочник, где он? Отважный стоял

                  На вершине соседней скалы.

 

              Неподвижный сперва – вдруг он сжался комком,

                  И покуда все в страхе смотрели,

              Подскочил, закричал, и смертельным прыжком

                  Устремился с обрыва в ущелье!

 

              «Это Снарк!» – тут послышалось явственно всем

                  Имя, ведшее их на борьбу;

              Неожиданный смех раздался вслед за тем,

                  А за ним громкий крик: "Это Бу!..."

 

              Тишина. И едва ли (как иные считали)

                  Легкий вздох им послышаться мог

              Наподобие "джум!" – нет, скорей это был

                  Мимолетный морской ветерок.

 

              И они до заката искали толпой,

                  Но следа не нашли никакого

              Там, где Снарка настиг безымянный герой,

                  Где он молвил последнее слово.

 

              В этот миг он пропал - незаметно для всех,

                  Без волнения, крика и шума,

              В этот миг прервался его радостный смех, –

                  Видно, Снарк  о к а з а л с я  Буджумом.

 


[1] ЗЕЛЕНЬ

[2] ХАНДРА

[3] УЛИЦЫ

[4] ЖЕНА РЕБЕНОК

[5] БЕДНЫЙ ПАСТУШОК

[6] ЛУЧИ