СОДЕРЖАНИЕ
СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ
СТИХИ
ПЕРЕВОДЫ
СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И
ПРЕДИСЛОВИЕ
ББК Р2
УДК 8-194
К 11
К востоку от солнца: Стихи и переводы:
Альманах/ Новосиб. гос.
ун-т. Новосибирск, 2004. Вып.
6. 190 с.
ISBN 5-94356-224-9
Эта книга – шестой выпуск альманаха клуба поэтов НГУ. Большая
часть стихов и переводов относятся к последнему времени и публикуются впервые.
Авторов разных поколений объединяет преданность искреннему слову и причастность
к неповторимому духу Академгородка и Новосибирского университета.
Редакторы-составители
И.И. Воробьёв, В.О.
Красавчиков
© Новосибирский государственный
университет, 2004
Факт ежегодного выхода
альманаха клуба поэтов НГУ говорит о жизненности концепции издания. Книга жива
токами неформального общения людей, для которых существует поэзия. История
нашего содружества не ограничена последним шестилетием, когда действует клуб и
появляются выпуски «К востоку от солнца». Его корни – время
молодости и расцвета Новосибирского Академгородка с его особой духовной
атмосферой. Дело не только в том, что на страницах альманаха представлены и
стихи авторов, сформировавшихся личностно и творчески в ту эпоху. Традиции
свободы и открытости, ответственности и сосредоточенности на глубинной сути
искусства становятся ориентирами и для новых поколений.
География альманаха
по-прежнему остаётся обширной. Дружеские связи соединяют нас с теми, кто волею
судеб покинули Академгородок и Новосибирск. Многие авторы участвовали в
предыдущих выпусках альманаха и в работе клуба. В каждом выпуске появляются
новые имена и большинство из них – студенческие.
Основная часть произведений
публикуется впервые, что отвечает назначению альманаха – быть местом открытия и
местом поиска. Включение стихов прошлых лет не противоречит этому, а задаёт необходимую
перспективу для восприятия того, что является «здесь и сейчас». Полноценная
современность невозможна без напряжённого взаимодействия с прошлым. Невозможна
она и без переплетения и столкновения разных, порою полярных устремлений. То,
что под одной обложкой соседствуют стихи, не причёсанные под одну гребёнку,
безусловно достоинство альманаха. В сопоставлении голосов осознаётся их
своеобразие и внутренняя необходимость каждого.
На встречах клуба
выступления со стихами и переводами, как правило, сопровождаются обсуждением.
Разговор, начавшийся с мгновенного отклика или замечания «по поводу», зачастую
выходит на глубокие общезначимые проблемы. Потребность в размышлении о поэзии
проявляется и в альманахе. В предыдущем выпуске «К востоку от солнца 2003»
помещено эссе «Разговор о поэзии» Виктора Iванова. В настоящем выпуске Андрей Щетников предваряет замечательные переводы
стихов Пабло Неруды вступлением, в котором естественно сопрягаются проблемы
перевода и современной русской поэзии. Владимир Бойков в развёрнутом эпиграфе к
подборке своих стихов призывает задуматься о возможностях ритмики русского
стиха.
Ещё одна особенность данного
выпуска: в нём опубликовано произведение большой формы, как по объёму, так и по
конструкции и композиции. Это быль-повествование «Зубов» Александра Попова. В
то же время это настоящая лирика, ибо жёсткая и неподкупная реальность пропущена
через сердце. Известны слова, что поэзия – орган восприятия, но
она и орудие памяти. Показательно здесь признание автора: «В прозе я не смог
рассказать про это».
Атмосферу альманаха
традиционно настраивает поразительная графика Юрия Кононенко.
И. Воробьёв, В. Красавчиков
СТИХИ
Владимир
БОЙКОВ
ПРОЩАЙ, СИЛЛАБОТОНИКА Вместо эпиграфа Довелось мне
как-то, будучи приглашённым Иваном Воробьёвым в клуб поэтов НГУ, слышать молодых
членов этого клуба. Подивившись немалой формальной изощрённости традиционно
метрической формы их стихов, вслух посетовал, что это повторение задов экспериментализма
начала ХХ века (можно было бы и до XVIII опуститься) и что в самом русском языке есть нетронутые
кладовые для просодического новаторства. Помнится, Владимир Красавчиков не
утаил обиды за молодое поколение. Но мне и не хотелось кого бы то ни было задеть.
Просто для меня самого в студенческие годы, в начале 60-х, силлабо-тонические
метры порой бывали нестерпимы своей монотонностью. И какие бы там тактовики и
паузники ни придумывались – от них так или иначе разило силлаботоникой, о чём
мне случилось сказать самому Илье Львовичу Сельвинскому. Тогда-то и начались
мои эксперименты в ритмах, с коими тетрадь, к сожалению или нет, была утрачена.
Следы же тех штудий время от времени дают о себе знать. Довлеющая особенность –
такой ритмике бывает чужда мерность в середине стиха, иначе же мерность ей
чужда везде, кроме середины стиха. Сегодня для меня это направление в ритмике –
вполне концептуальная альтернатива верлибру, и предлагаемые стихи, может быть,
дадут представление об этой концепции.
ЗЕРКАЛО У подъезда нашего – лужа! Каждой весной появляется, проявляется с каждым рассветом, вместе с ним выцветая, пестреет на солнечном ветерке – лиловая, черная, голубая! В затишье она идеальна (идеальность идеалов подчёркивают окурки в бензиновой бездне) – это зеркало встреч двойников ежевешних со мной. Над яблоком надкушенным – доедать ли? – раздумываю. Хочется хрусткого, настоящего яблока, что заставит меня не сутулиться – спину освободить от пальто, дать свободу глазам от очков и узреть вместо зеркала с огрызком яблока в грозовых облаках место мокрое – стоит дворнику выдворить мусор, как вслед за ручьями сбежит и весна! А в незримом заоблачье назревают медлительно молодильные яблоки. 1962 *** Тонёхоньки рученьки – прутики-урючинки, из-за дувала выглядывают – новости выкладывают: урюк цветёт! По прогнозам быть морозам – для старух страх, а урючина цветёт в пух, в прах! Розовая жуть – радуется жук! Звонят на урок: цветёт урюк! Видать, и в Сибири капли забили радугой в лёд: урюк цветёт! 1963 *** Круговорот жестокий день изо дня: востекает надежда с востока, а на западе – западня. 1964 *** Осинки рассветом подрумянены, морозцем подсушенный снег белеется, синичий звон сосулькой сыплется над наледью ручья вчерашнего, хруст живёт от шагов отдельно: то вперёд забежит, то поотстанет - там заботы и там!.. А там забыты, глядишь. А ведь были! Действительно, были ведь посредине пустыря осинки. 1973 *** К. Мамаеву Утром с крутизны парусами не оскален отливающий грифелем залив. А там, где горизонт отмечен редкими булавками сосен вдоль косы, истончённой далью, – там, в рисовом тумане, чуть видимая точка мазком подхвачена. Одинокий рыбак в лодке... Могло б нас и двое быть. 1973 СТРАННИКИ Ю. Кононенко Высоко зарождается музыка. Сжимается сердце. Журавли, странники
крылорукие, прикасаются к струнам. Ветви постукивают по стеклу кулачками нераспустившихся почек. Ни горестные, ни радостные - нездешние созвучия возникают. Чеканен ритм пишущей машинки. Разговор с другом и без вина
задушевный: ничего не стоит в забытии побыть и вернуться. Летошнее яблоко с горчинкой - едва надкусив, тянешься за папиросой. На гнездовья наведываются странники небес. 1973 *** Давай, милая, пельменей настряпаем! Мясо с луком нарубим,
приправим; Для сочней тесто замесим
покруче – заснуёт проворней по столу скалка! Насмешит дочка, мукой
испачкав и руки, и лицо, хоть лепить пельмени – защипать пирожком, свернуть ушком, положить рядком – вот и всех дел-то: выставляй на мороз – в полчаса схватит! Из остатков теста испечём
лепёшку – дочке лакомство: кусай от горяченькой! Между тем не терпится кипятку
в кастрюле: белыми камешками, пельмешки, сыпьтесь – Вот и гость кстати, и готов
ужин! Отчего ж мешкаешь с
угощением, милая?.. Тем богат, что рад предложить
другу на пустой кухне этот рецепт. 1974 ИСТОЧНИК Е. Цветкову Не могу себе простить с тех ещё лет - упустить такую возможность подзаработать! Теперь бы хоть разик по толкучке воскресной промчаться с большущим бидоном, наполненным в ближней колонке и тряпкой мокрой укутанным, чтоб не нагрелся в жарыни. Вот бы бежать, ощущая за пазухой звяканье теплых медяшек, и, размахивая кружкой, выкрикивать такое похожее на стихи: - Воды! Кому воды! Воды холодненькой!.. 1976 СООБЩНИКАМ - Унимается жизнь и упоение с тобой, с кем разделяю молву и молчание. - Тебе, с кем устно не сообщусь, оставлю сухое писание и черёд - опроставшийся образ одушевлять. Знай - прочтению твоему теперь же внимаю. 1976 *** Вот, – говорю я, – не могу попасть в такт – музыка слишком свободна от ритма. Да, – говоришь ты, – но чем свободней, тем, значит, прекрасней. Да, – говорю я, – но ещё свободней без музыки. И музыка куда-то уходит, а мы остаёмся в обнимку у всех на виду. И все уходят куда-то. Только мы остаёмся в объятье. Потому что нету опоры без лицезрения. Потому что слепнут руки, потеряв плечи. Потому что слова стынут без губ. 1980 *** От напряга почек, наверно, или, напротив, от смягчения прутьев, от смягчения снега и нервов стала подавленная душа податливой: на солнце лицо наводит. Каждый день необычен – одутловатость сходит с людей и обочин. Воскресают в сугробах кусты, чтоб к небу тянуться. Одному не очнуться – дереву прежней любви. 1982 *** Ты бесподобна – не сочетаешься ни с рифмами, ни с метафорами. Занятый тобой, необъясним и я ни словом, ни вздохом. Пробую связать с разлукой случайность, обречённость со встречей. Казалось бы, непостижимый простор обозначить – довольно и точки! Птице тебя уподобив, себя ощущаю клеткой, хранящей лишь перышко. 1982 НА ДОРОГЕ Лужица после дождя – воробью по колено, собаке напиться. В подорожники поло- вину грузовик выхлестнул. Но остаток не переполнен: в синеве вокруг облачка размещается роща на взгорье. Под углом зрения поезд проходит, подвешенный к лоскутам картофельных соток. И в нас, точно в замкнутой бездне, на поворотах сознания глаза и загадки, годы и города. Дорожное зеркальце прикрыть и ладошкой нетрудно, однако высохнет и само. Унесут память на грязных подошвах – восстанавливать времена. 1984 СЕНТЯБРЬ В ЛЕСУ В. Алейникову Во мгле похрустывает от шажка ль птичьего, от дождя ль? Да не густо и чересчур сбивчиво. Туман рассасывается, стало росистей, мягче распластываются в пристволье листья. Вот и пожалуйста – речь раззудело: чуть разжал уста – и пошло-полетело! В пасмурной тиши срываются с берёзы золотые шиши – сухие слёзы. Ветки изнизаны, на фалангу полдюжины, но падают вниз они – влажины-жемчужины. Не так ли бывает – чуть скрепы ослабли: капли листья сбивают, листья –
капли. В лесу, хоть с краю, слёз драгоценности в глаза насобираю, чтоб в середце нести. Всем покамест без надобности, но пока дело да суд, мне же и надо б нести – другие не донесут. 1993 *** Без геометрии хриплым пеплом в блёклом безветрии предзимья разрастаясь, галочья стая невыразима. Лучший урок – кто бы ни вник в этот дневник: в начертании строк серых дорог, замываемых полой водой, травой молодой закрываемых, не заметных вчера в полях и на склонах рыжих, зелёных, – несловоохотлив Каллиграф, даже строг. Но с утра отчётлив изворотливых троп иероглиф – изморозью тронут. Не упусти ж очевидность житий – чьих, откуда, куда? – пока не потонут в дождях ли, в снегах ли... Тогда, как всегда, с новой строки на этап вставать и протаптывать черновики. 1994 *** В. Захарову Бьющий из-за горизонта свет странноватый очерчивает силуэт, в нём сюжетом таким и не пахнет, в коем бомба шахида шарахнет. Был бы горизонт улицей или
площадью, мог бы силуэт ломовой быть лошадью, даже грузовиком, что взрывчаткой набит, с боевиком за баранкой, а тот – ваххабит. Но по горизонту, судя по
всему, движется ослик, если не мул. Этот мул, если не ослик, очень упрям, если не вынослив, – на себе несёт если не что-то, то, считай, ничего, если не кого-то, то есть одушевлённый предмет. Это, возможно, даже поэт, оседлавший вещего своего Пегаса. На такого жаль пули, не то
что фугаса, но весомей он, чем перемётная сума, – много в нем души, если не ума, хотя с виду та – пустой узелок. Кто такое да возьмёт в залог! По дорожной пыли, по камням и
песку нелегко тащить золотую тоску, позади мула следов штрихи, в отдалении скрадывающиеся в стихи, у поэта блуждающие на устах, на бумажных струящиеся листах. Вот силуэт с горизонта
сворачивает, видимо, вниз – и четкость утрачивает, мула следы упираются в дом, маранные листы собираются в том, чья-то рука книгу перелистывает… Поспешает мул, поэт
насвистывает, золото ж душевного бремени достаётся прошедшему времени. 2002 *** Божьи дети – привереды, их
народу – много: множатся, множа беды, а Господь – обнищал. Попрошу-ка для похода у
радетеля Бога сорок… нет, четыре года сверх того, что на роду обещал. И тогда на прощание для своих
и с кем дружен. я устрою, как водится, ужин незатейливый, с вином, удержусь от обещания обернуться к сроку – много ли в обетах проку, да и суть в ином. Я священнослужителю заказал
бы обряд, но моей вере нет обители – только мировой чертог. Уповая на Боженьку, что
вернусь обратно, закажу сапожнику две-три пары сапог.
Жест прощальный сделаю, попрошу портного воздержаться от спиртного, глаз и руку поберечь, платье женщине сшить: белое – в ожиданье с любовью, или чёрное – на долю вдовью, все инакие – не для встреч. И тогда году на четвёртом я
вернусь восвояси, а живым или мёртвым – как у Господа окажусь в чести. Встреча,
ежели оба дышат, к третьей лепится ипостаси: замирают в объятиях и слышат, как другое сердце частит. К пустякам вернусь благоговейным, в путь
отважусь пуститься, если и в своем не останусь кресле посреди мемориальной трухи надираться с портным портвейном (не попутал бес бы до икоты). Вот попу-то тут не без работы
– отпускать грехи. 2003 *** Я поздно встал – и на дороге Застигнут ночью Рима был! Не так-то просто расслышать
со стороны, где бедные, где победные литавры. Залысины у триумфатора видны
– вчерашние закаменели уж лавры. Воистину, слава – дым, удача – приправа для приварка. Гуляк лишь толпам молодым сгодилась триумфальная арка. Я хаживал там навеселе, теперь же наблюдаю проистечение жизни: серебряный след свой на земле за нынешней ночью позабыли слизни. 2003 *** Заглотана рекой прозрачная
кладь – вот оно дно, а водоём не мелок. Над шевелением тугим
углядывается гладь в явлении броуновском водомерок. Без неба, без его сини и
звёзд где бы увидеть ему вод поверхность! Безвозмездно Зиждитель его
низвёл или взвёз из бездны, или чему-то подвергнуть? Он, воздуха глотнуть спеша, вон из тьмы выбирается, тужась. В тоннеле свет ли различает
душа, к тьме ли возвращается – у! ужас! Хотя ведь призрачен у
спиритуса пол – дитя вечности, анимус или анима, однодомно – тут немыслим раскол – и хромосомно не меняемо. Мир – зеркало. Жизнесвидетельство в нём
узря, не смеркло б – думает, – не смелькнуло б искрой. Без очевидца будет зиять зря чечевичной вылизанной миской. А сам – разве не зеркало?
Миру свод и себе, и там просматриваются судьбы морщинки: в утренней тиши на вод серебре целомудренный выворот кувшинки. Недолог чей век, долговечен
лишь лоб, – о! сколок вселенской голограммы, – рано или лучше поздно закономерен гроб, и ни грана в итоге таком драмы. Ещё этой не нажился допьяна – кометой обнажилась другая! Ух! – напоследок выпил вина, свой дух от повозки отпрягая. Спирт и эссенция бытия! Пусть спит или бодрствует в
родственных ордах и в сферах иных, о которых не знаю я, – шхерах вселенских и фьордах. Не надо духу ни света, ни
тьмы, ни взгляда, ни слуха – открыты ему воротца. Из плоти выдыхиваясь
междометием «ы!», он в улёте уже. Скоро ли обернётся? 2004 *** Попрошай милостыньку в углу
итожит, ему, сирому, всё-всё равно – велик лептой ты или ничтожен, ему главное – было бы дано. Тобой в жизни что ни содеяно, сожжено, отнято – подпадает под учёт, и когда строгих дождётся судей оно, вот тогда совестное место припечёт. Ведь Большой Нищий размышляет
в уединеньи, перечтя сумму, брошенную в суму: времена стоят дленья или же тленья? И не даст спуску, видно,
никому. Не нищ духом, ты во славу
имени поглощён творчеством – вызовом небесам. Но столпы имени считай своими
не навек – рухнут, но прежде – ты сам. Руин имени коснётся
археознатец, соберёт в кучку – культурой назовёт, вобьёт колышки, натянет канатец, а поэт праздный сочинит новейший завет. Никто имя твоё не расшифрует, не произнесёт правильно, что ни попало лопоча. Поймут, что ли, как над
обломками горюет твой дух в роли безгласного толмача! 2004 Пётр БУЗДЕНКОВ
*** Ненароком встревожусь – как она? Отпишусь у безумной почты. …А
тот ли случай? Довольно волнистые времена, а она не бог весть какой казалась благополучной. Как почтарь-сыскарь, покружит надо мной пичужка. Никакого дела ей в сладкой выси до искусства – придания форм чувствам, до науки – придания форм мыслям. А на наши печали – тем боле – плюнуть, но контрактной службой ли, нежной просьбой сковырнет с коготка, разомкнет из клюва поднебесное слово: – Не беспокойся. Сентябрь 2003 Пара падений с круга, Пара прыжков в овал, Словно призвуком звука Белый трубач позвал, Стоя в условном центре; Словно бежали сквозь Чёртову плазму в ветре, Лезущий в пятку гвоздь, Реку, пургу, позёмку, Месиво, бурелом, Аэро- космосъёмку, Смех под прямым углом; В трёх разопревших розах, Вздёрнутных под шипы, Как в корабельных соснах, Спрятались от толпы; В нежное междуречье, Лепетный вавилон Скрылись. Во встречу встречи Я до сих пор влюблён. Март 2003 Чаинки-кони
родились в пейзаже. И всадники, и
горе-сабли, словно штопоры,
приваренные к бедрам. Кони возлетают
и потеют, выстукивая
пробковые клинья, где сдавлена
замедленная память. (как трюфеля
вынюхивают свиньи) У измененных
разумом – не разум, а инструмент
воспоминанья цели. Конь ржет, и
ржет, как будто повторяет: – руби, хозяин, и веди по кругу. И у голов,
срубаемых неровно, чуть больше
шансы на свои же души, когда
восстанут мертвые из праха. Ноябрь 2003
– март2004 *** Я прирожусь на крошечной природке – два кустика над выжженной травой. И присмерть рядом, как бутылка водки, допьем – и потихонечку домой. И степью степь из-под колес навылет, вся безо всех, но продают бензин. И словно верстовой мираж ковыльный скользит по мне, и маюсь я, скользим. И, повторяясь, обвожу в кружок ту маету, как будто мкну на ключик, а с ней и невысокий бережок, клочки травы и саксаул колючий. Февраль 2004 *** Пара фразок нашли убежище в разночинном сюжете. Я позволил, не поломал головы. Потому что зима, а они – о лете. Только-только зима. Подоткну горизонт. Впрочем, уже не стоит. Надену свитер. Не хватило снега на гарнизон, словно благости на обитель. Пара фразок забились гвоздиком за стеной, проскочили в норку дрожащей мышью, облетели голову стороной, да зашли взаймы и немного выше. Скоро-скоро весна. И потуги водить пером. Бог подаст – поживем, увидим, как мгновение, прокатив шаром, год спустя разбивается пирамидой. Февраль 2004 *** Звезда в исчадии добра, беспутстве правды и печали, куда разительно слаба, путем блуждания лучами в атласно-ярусном кино да плюс закадрово курлыча… Но мнится, где бы не должно, привычка, напросто привычка, которой зритель со скамьи внимает, что вердикту судей, как будто все театры – мир, а все комедианты – люди. Март 2004 *** Маленький
мальчик. Свой перевод Библии. Нам уже
никаких скидок. Ни мягких,
удобосидящих наседок, ни детской,
безмолвствующей любви. В горной
речушке приходится достигать скрытности другими
способами, вроде второго дна или ловить
моменты неочевидности, когда
пропадает величина. Словно в крыло
опрокидывается птица, словно
красотка уходит в походку. Остается
только улица, только лица, только небо и
тучи. Плохая погода. Серые тучи.
Они промокали души где-то в
чистилище. Заново все на нас. Впрочем, ты
спрятался. Что оно там, снаружи, когда
пропадает величина? Яблонька-баньши
на фоне кирпичной кладки, бабочки-лепестки
между двумя «не знаю», блестки,
затоптанные на асфальте, даже в плохую погоду
охотящиеся за глазами. Апрель2004 *** Куда эта
стрелка «На выход», Почем эта
штучка за сто? От мала и до
велика пошито коню
пальто; от города и до
веси промчался
табун былиц, кобылей и
кобылиц, исполненных
демоверсий; над
пустоголовьем куриц не ворон, а
полный вран не каркает, а
каркует, что будет
хорош навар. И мало тебе –
не мало, и жалко тебе –
не жаль. Уколешься из
тумана, полакомишься с
ножа. И добрым
несловом вспомнят несколько
дорогих бабочек из-под
ладони, птичек из-под
ноги. Когда ничего в
порядке, то и ничему
конец. Как мягонькая
помадка, так с горечью
огурец, как только
себе дороже, так сразу и
все наврал. А в гиблом
тумане – ежик. Над головою –
вран. Май 2004 *** Пойте, города
на подземелье, полноте, но
пойте иногда. Будто можно
после изумленья захомячить
что-то на года. Что гореть и
думать о дизайне, падать и
коситься на отвес, что идти
предотвращать вязанье и нести
кроссворд наперевес. Будто раз
надежное похмелье, то и девки
были хороши. Пойте, города
на подземелье, полноте, но
пойте от души. Май 2004 Иван ВОРОБЬЁВ
Явная трагическая роль, выигрышная, да уж ты уволь, что-то несподручно на ходулях, И к тому же мне не нужен приз. Всё ж спасибо… И поторопись, видишь, небо тучи затянули. 23.06.03 СТРИЖИ Люблю, забывши всё
кругом, Следить за
ласточкой стрельчатой А.
Фет С утра хулиганят стрижи, на штырь для просушки белья с разгона, с разлёта, удар неизбежен почти, ещё сантиметр сократи – сияющий миг поворота. Громоздкий, тяжёлый старик упёрся руками в перила, не щурясь от солнца, глядит, и чёрная вспышка накрыла у стержня его остриё, на миг откачнулось бельё, и тень по нему просквозила. С утра хулиганят стрижи, и движется время к полудню. Гляди, и смотри не сморгни, вон тот, что летит впереди смелей и точнее других и на сантиметр безрассудней. 20.07–01.09.03 Крюк из проволоки, толщина в полпальца, зацепить за борт крючком, с ветерком, держись – не отпускайся за трясущимся грузовиком. Выскочил шофёр, да где догонишь, под коньками лёд искрит, двух мальцов, и жизнь свою, и наледь на проезжей части материт. 20.07.03 На исходе Газ у зажигалки, Выйдет весь И выбросить не жалко. Стоит штучка Ровно десять центов, Если без Налога и наценки. Нет души В предметах ширпотреба, Нет души, А значит, нет и неба. Кремешок, Колёсико, пластмасса, Огонёк Ручной и безопасный. 2003 БАБОЧКА Что бы про неё ни говорили, А ночная бабочка мила, Брюшко в бронзе, В серебристой пыли Треугольных два крыла. На изнанке крыльев проступает Тёмный шифр – Какую весть несёт? На стекле Посланница ночная Ничего не помнит И не знает, Долетела, замерла и ждёт. Август 2003 ПО ПАНЦИРЯМ ЧЕРЕПАХ В. Красавчикову Как говорит Мой китайский собрат, Небо есть круг, А земля – квадрат. … и девять солнц, И ещё одно, В котором ворон живёт Трёхног. Такие, мол, оси Координат Между шелковицею Фусан И Каштаном Жомо. Растрескались Панцири черепах И обнаружились Письмена. Жар от углей Ещё не иссяк И обдаёт лицо. В горле першит И глаза ест дым, Но, как и требует Ритуал, Мы Указательный и большой Пальцы Сомкнём в кольцо. В пепле и копоти Рукава. Утренней веет Прохладой с реки, Но наша тропа Свернула на юг. И, Головные повязки сняв, Машут нам издали Рыбаки. 18.08.03 ЛАМПА Шифр беспамятства, Привязь и след, На моей остаётся сетчатке, Чжуан-цзы, Этой бабочки нет, И с рассудком Уже всё в порядке. Черепаховый панцирь Пропал, Из нефрита Солонка разбита, Светит солнце, Ведь всё-таки март, Дверь балконная полуоткрыта. Тень у тени Осталась в гостях. Что сказать? Ничего и не скажем. Зябкий вечер И лампа в руках, Выше? Ниже? Вот так и привяжем. 02.03.04 Приходи и владей. На взрыхленной грядке Трижды окучен Порей. Надо же, Осень, а жарко. Под доской Слизни укрылись. Арфой Куст малины Сухой. Редька, Толстея, дремлет, Себе на уме. Завоеватели землю Вскапывают К зиме. 17.10.01 – 18.08.03 В мишуре, позолоте, кистях Старый занавес старого театра, Как он пах, как он пахнул Распахнут, Как спускался У нас на глазах. Страшный лес, Но вот надо идти, Чтоб сестрёнку, Братишку спасти. Рядом тётя сидит, Тётя Нина. Под луной жестяною сова. И повеяло холодом в спину – Настоящая баба-яга! И никто Не уходит из зала, И никто Не отводит глаза, Рядом девочка с бантом Привстала, Пропустить ни мгновенья нельзя. Сколько было? Наверно, четыре. И вот надо ж, Приснилось во сне. Ну не всё, Только запах ванили, Пыль и отсвет На мишуре. 01.09.03 Всё не может успокоиться, Ёлкой, выставленной в двери, Упирается, топорщится И в разрыв ещё не верит. Но уже другая музыка Вместо прежней начинается. Мишура пристала к веточке И никак не отцепляется. 26.10.03 Беспартийный, Не женат, не холост… Ну а голос? Говорят, что голос Был, Куда-то звал, Останавливал, Предостерегал… Ну и жребий, Ну и жребий выпал Вдоль-невдоль, Но и Не поперёк. До поры до времени Берёг Бог его, Но лишней водки выпил… Почки – Откачали – Глухота… Ну и речь – Лишь гласные остались: У-оа, ые, ау-уа… Так вот Наказали старика, И назад В младенчество Отдали. 17.02.04 Ещё не вскипела вода Ещё не вскипела вода, И шорох ещё, а не пенье, Ещё, озираясь, звезда Над шаткою медлит ступенью. И времени кокон тугой Не тронут ещё, Не распущен, И то, что настанет судьбой, Ещё только брезжит в грядущем. И между домашними свет Как будто бы падает снизу На руки, на лица, И снег, Влажнея, скользит по карнизу. Ещё не вскипела вода, А стёкла уже запотели, И где там, не видно, звезда. Младенец заснул в колыбели. 26.02.04 Ненадёжная времени петелька Распускается, Снята со спицы, Птице снится, Что вновь она птица И на зов её Зовом ответили. Да и вправду Какой-то был звук В вышине, Одинокий и резкий. И стоишь, Мнёшь рукой занавеску, А она, Она рвётся из рук. 16.03.04 *** Памяти В. Сапрыкина У христиан прививка есть, Как будто, От ужаса, Но нам не по себе. Нам говорят, Из плена ты отпущен… Там, Говорят, Какие-то есть кущи Для райских птиц. Поют они тебе? Пусть попоют, Пусть попоют, Пусть встретят. Мол, блудный сын, И наконец, отец… И всякой Метафизике конец, Февральский снег, Он и на глине – светел. 28.03.04 Пробирает холодком, Будто бы со дна колодца. Да колодец не причём, Нету во дворе колодца. Продирает наждаком Горло, как от самосада. Да не пахнет табаком, А вот отдышаться надо. Видно снова от зимы К нам заворотила память… И мы… а мы, а мы С нею и не расставались... 11.05.04 Темнота сердцевины иглы, Никакого в ней не было Смысла. Тишина, Стихнул ветер, обвисла, И белеют потёки смолы. Это лес, хвойный лес, Лес сосновый. Где-то супесь, а где-то подзол… И неловкое Вспомнилось слово, Ломкий хруст, Как с тропы ты сошёл. В поперечнике лунной монетки Трёхминутный Не выбран зазор. Ну так что же, друзья, Однолетки, Вышел нам с серебром Перебор… Не скупись, до утра ещё время Отыграться. Петух не пропел. Волчье племя, Крапивное семя, Кто успел, Ну, а ты – не успел. 9.06.04 Пой, Чтобы не заикаться, Читай стихи. И В параллель Оттачивай жанр Записки, Чтобы приятель На катке коньки Мог получить И с продавцом В магазине За тебя объясниться. Пой, Голос высвобождай, Читай стихи, Как учатся плавать, Обретай дар речи, Вдоль берега, Уже не считая гребки И не давясь На каждом втором Словечке. Пой, Слово стоит того, Шестом В дно упираясь, Сдвигаем лодку. Пой, Выпевается этот ком, В воздух голодный Открыта Глотка. Пой. 3.04.04 НА ВЕНЕРЕ Вот и живёшь Ты теперь На Венере. Чтобы не душно, Все двери Открыты. Нету здесь писем, И нету открыток. Да и в трамваи Никто здесь Не верит. Только вот душно, И птицы поют Не умолкая. И что им не спится? Не умолкают И гнёзда не вьют. Ноют виски От высокого свиста. И, Как не ищешь, Луны не видать. Или спустилась Давно за деревья? Мне б табака, Чтобы ночь скоротать. А в остальном – Хорошо на Венере. 18.04.04 Чтобы в белое небо лететь, Надо зонтик хотя бы иметь, Пусть потёртый, со сломанной ручкой, Тот, который на даче забыт, Тот, который зимой не украли. Разбежаться во всю свою прыть, Во всё горло запеть трали-вали. Кто теперь этот зонтик найдёт? Светит солнце и дождик идёт. 9.05.04 Сергей ГОЛЬДИН
Представитель
романтической профессии – геофизики. Может быть, поэтому, а может быть, и совсем
по другой причине, стал наговаривать стихи, запоминать их, а потом и
записывать. Это (как и наука) согревало душу. Шли годы, я не бросал ни того, ни
другого. Как геофизик я состоялся, как поэт – судить читателю. 1 Ты вся – как птица на лету: Звенят расправленные крылья... Я сети нежные сплету Из песен и стеблей ковыльих. Я их развешу в час заката, Но ты уйдешь по небесам Путями древними пернатых. Ты – возле солнца, ты – светла. Ты – в сердце боль и свет в оконце. И там, где тень твоя легла, Ромашка потянулась к солнцу. Судьбу не вверю лепесткам, Ни звездам, ни стихам, ни слухам... А ты летишь по небесам Под звездным тополиным пухом... 2 Все перепуталось, перемешалось, переиначилось и разбежалось... Черными тучами мысли ушли за горизонты бескрайней земли. Где-то успехи бредут с неудачей, где-то удача – с бедою в придачу. Что-то считают, с кем-то судачат, что ни прикинут – выходит иначе... Все перепуталось, перемешалось, переиначилось, переигралось... Светлым и темным повита коса, в поле иду – попадаю в леса... Где-то аукнется, кто-то откликнется, горе с удачей никак не обвыкнется и ничего не желают желания – тихо летают над морем молчания. Все перепуталось, перемешалось, буря в пруду, как назло, разыгралась... Я не кричу, не прошу: пусть играет – в море погоду не выбирают. Пьян капитан и команда вразброд – мне бы уйти на другой пароход. Hо пусть неудача по берегу скачет – я поплыву назло неудаче! Красная девица краем пройдет, свяжет, развяжет, поймет, соберет... 3 Призрак рассвета крадется в окно, Где-то шумят поезда... Сплавится ночь без раздумий в одно, что разделила судьба. Только что, в яростной схватке с орлом Синюю гладь расплескав, Лебедь, лаская и раня крылом, Пала на ложе из трав. Там, где незримая грань пролегла, Холод с теплом разлучив, Тихо лежат две руки – два крыла, Спят золотые лучи. Эту гряду черно-синих волос Словно бы знаю всегда. Смежились веки и канул вопрос: Что ж это – счастье? беда? Ночь переплавила радость и боль В тихую песнь бытия. Ты – королева. Я – твой король. Подданных нет – ты и я. Что-то шепнула свое в полусне. Может, меня позвала? Серые стены плывут в полутьме, Тихо расходится мгла... Помнишь, вчера, вдоль дороги горя, Клены светили наш путь? Ночь потушила костры сентября, Чтобы в сердцах их раздуть. Тонкая ветка дрожит за окном. Снова шумят поезда... Кажется мне, мы все едем вдвоем, Только не знаю куда?... Я, помню, шел к реке, стараясь брать левей, где гуще
старина и узнаваем город. Венчалось
братство вологодское церквей высокой белой
колокольней у собора. Вот и река.
Над ней соборной горки склон. Там тени
прошлого кружат вороньей стаей над голыми
ветвями лип, где раньше дом мой был.
Пустым святое место не бывает. Я шел вдоль
берега, вживаясь в связь времен. Но юность,
возвестившая себя сначала чредой
полузабытых дружб, затей, имен – она же к
нынешним приметам возвращала. Сопровождал ли
снег в тот день меня? Тот самый
снег, что крутится порой у носа и, мой покой
нисколько не храня, все норовит
задать несносные вопросы: любил ли я, к
примеру, будучи любимым? …У берега с водой перемежался лед. Доверившись
скорей судьбе, чем – льдинам, сидели рыбаки
на льду часами напролет. О чем им
думалось, нахмурившим свой лоб, одетым в черное
мыслителям Родена? О том, чтоб
вечером улечься на полок, для верности
подбросив в печь еще полено? О чем
мечталось им, – на кромке бытия – уткнувшим в
лунку взгляд свой исподлобья? О чем им
грезилось – помимо пития? Над чем еще в
мозгу ломались копья? Хотя бы одному
– взгрустнулось о любви? А там –
старик. Ждала ль его любовь живая? Казалось,
только мысль о ней мешает стыть крови, в сосуды
ветхие любовный жар вливая. Вот дом его –
с квадратною верандой над крыльцом. От времени
давно веранда покосилась… Здесь бывший
мальчик рос. Стал дедом и отцом. Теперь – на
льду, где время никуда не торопилось. Я шел вдоль
берега, на плечи рыбаков взвалив всю
тяжесть и назойливость вопросов. Хотя ответ,
казалось бы, давно вспорхнуть готов и реять –
вслед снежинкам – над откосом. Я был не раз
любовью взят в счастливый плен. Я и сейчас
порой часов не замечаю. Но длинный
шлейф разлук, разводов и измен, как черный дым
вдоль белых монастырских стен… Я молча шел
сквозь снег, ему не отвечая. 2004 *** Была пора
простой печали, Когда осенние
листы С травой
пожухшей обвенчались, Обрушив летние
мосты. Недолговечно
все, что длится. Недолговечна
жизнь сама. Писать
последние страницы – И не сойти при
том с ума! Рукою твердой
все доделать. И ощутить, что
кончен бой. И вот тогда-то
неумело Задернуть
полог над собой. 2003 Екатерина ГОЛЬДИНА
*** По Миллениум Бридж, сквозь расшатанный воздух текучий, Вновь и вновь пробираясь мучительно, медленно, вброд Я пройду через праздных туристов снующие кучи, И помедлю ещё у перил, чтобы съесть бутерброд. А быть может, достану из сумки заветную флейту И кепчонку свою вслед за тем положу я у ног, Потому что ведь надо на что-то прожить, хоть убей ты, Да не даст мне пропасть снисходительный к музыке Бог. И, подхваченный ветром, пускай повисит над Сант Полом Тот взлохмаченный мой и любимый тобою мотив, А затем упадёт беззащитным, тщедушным и голым У дороги, спокойно давая себя обойти. Если выпадет так, что меня ты увидишь однажды На мосту – послезавтра ли, через четыре ли дня – Как случайный прохожий, тот самый безличный, тот каждый, Кто, по счастью, не знает и знать не желает меня, Ты не бросишь ли мне пятьдесят или семьдесят пенсов, Как на старую дружбу лукаво-небрежный намёк, Как награду за все из когда-то исполненных песен, Или сразу, заметив меня, поспешишь наутёк? А возможно, что ты, задержавшись слегка, бросишь лихо Целый фунт (да, а кстати, почём там был фунт Этой тёмной беды под названием лихо)
– но тихо – О тебе я забуду уже через пару минут. Из-за башенки той, что видна у моста у другого (По соседству), когда посмотрю я в ту сторону вдруг, Нарисуется круг, выплывая так медно-багрово, Что, должно быть, он вызовет странный и горький испуг. Это будет луна – о старушка, колдунья, шалунья, – Словно самая крупная между мелькавших монет. Это будет луна в неземном торжестве полнолунья, Словно денежка, равной которой, наверное, нет. Что подскажут ей флейты моей чуть писклявые речи, Монотонно звуча и монеты прохожих маня? Мы с ней сделаем пару движений друг другу навстречу… Но не я ведь её, а она прикарманит меня. *** С ноты до начиналась моя
беспокойная доля, В чёрной выси застряв, опускалась обратно до ля. С ноты ми начиналась минута,
которой я вдоволь Насладиться успела, её на секунды деля. Чуть расстроенной скрипки был голос отчаянно звонок. Чуть фальшивую фа осторожный
подхватывал шмель. С ноты ре начинались реприза,
река и ребёнок. Нота ре зарывалась в
апрельско-тревожную трель. Я расстанусь со всем, что мне дорого стало до боли, Только соль приберечь мне в
заветной солонке позволь! С ноты ли начиналось
лилово-влекущее поле, С ноты я начиналось немецкое
слово jawohl. Листья жёлтые, звёзды, ещё непонятное что-то Я ловила подчас и в испуге сбывались мечты. Только где же была это вечно дразнящая нота, Чуть звучащая нота со странным названием ты? *** Мне не надо видений других, изумительно ясных. Я хочу лишь смотреть, усмиряя отчаянья зуд, Как мелькают в песке, распростёртом оранжево-властно, Тени тех, что горбы на себе горделиво несут. Прогоняя остатки сомнений своих и смятений, Я хочу наблюдать в безмятежной глубокой тоске Светло-серых верблюдов отчётливо-чёрные тени, Что куда-то плывут в полыхающе-рыжем песке. После этих теней на песке не останется вмятин. Есть следы от верблюдов, а тени уйдут без следа. Только разве что несколько длинных загадочных пятен Здесь надолго останутся, может, почти навсегда. В этой жизни не сделала я никаких наблюдений. Лишь заметила я: до чего же была хороша Вереница верблюжьих теней, в день, когда эти тени По песку уплывали в глубокой тоске не спеша. И затем, напоследок все краски кругом перепутав, Я увижу, тревогу прогнав, что застряла в виске, Светло-рыжие тени оранжево-красных верблюдов, Вереницу теней, утопающих в чёрном песке. *** Всё рыжее, слетая, осенние листья, Всё бредовее осень, запомниться силясь, Листья ластятся к лисам ли, лисы ль столпились Вместе с листьями, будто бы с ними слепились – Провались я! Между странных предчувствий, предместий, предзамков Всё несметнее лисы, всё листья летучей, Листопады на бис, их не видеть бы лучше И не слышать, – они же то звонче, то глуше – Сонмы огненных знаков! Всё рыжее, кружась, несусветные лисы, К листопаду ласкаясь, к осеннему свету, За кулисами лета, которого нету И которого ты не отыщешь приметы, А найдёшь лишь кулисы. Утонув в безыскуcственно-лиственной лести, Бродят по лесу лисы, лисята, лисицы, Всё лесистей хвосты их и рыжие лица, Им бы солнцем осенним ещё раз залиться, В кутерьме куролеся. Может быть, и они тут слетают с деревьев, Или будут слетать, если быть лисопаду.
Ты попросишь: «Уймись». Ты добавишь: «Не надо». Это было бы полному пламени аду Роковое преддверье. Между всех суеверий, преданий, предлестниц, Околесиц моих и твоих поднебесий, Листьям-лисам слетать, всё кружиться бы здесь им, Полыхать, наподобие сказочных бестий, Очумелых прелестниц. Всё кружиться бы им, сентябрём вдохновляясь, Между разных сказаний и смутных поверий, Устремляясь в мои незакрытые двери, Или в сердце твоё – что ты скажешь теперь им? – Всей толпой устремляясь. *** А времени – всё мельтешить в углу б. Лишь дай мне знать, одним движеньем губ Лишь намекни – и будет, как всегда, За четвергом – заветная среда, И музыки неповторимый срез От ми бемоль – почти до ре диез. (А если обращённый в бегство снег Собьется с ног, он остановит бег.) И клавиши, проваливаясь вглубь, Стремительно выныривают вдруг. И звуки – вдоль. И в то же время – вдаль. Непредсказуемы движенья рук. (Вот палец промахнулся – ах, беда ль?) И в звеньях чёрно-белой череды Мелькают бесконечности черты. (Без устали роится у плеча Пчелою незаметною печаль.) Но только б не забыть сменить педаль, И будет всё, о чём ни попроси. И чудо совершится – до и от. И будут до, и ре, и ля, и си, За поворотом – новый поворот, И поджидавший нас запретный плод, И спрятанный неподалёку клад (В остатке нот. И в то же время над). Ты помнишь – мы тогда, под Новый год У пианино... С Клодом Дебюсси. (Был за окном изрядный снегопад.) Владимир
ГОЛУБЯТНИКОВ
Вечный
странник, заяц безбилетный, От контроля прячусь где попало. Убежал от Ашшурбанипала, От
Орды и роты арбалетной. В суете сует ветхозаветной Грусть
моя страшнее каннибала Изглодала душу, задолбала Думою, давно уж беспредметной. Унесло рекой времён куда-то Крестоносца, гунна и солдата, И царей Ашшура и Аккада. Что ни день, то новая утрата, И встаёт войной, как брат на брата, Контролёров новая бригада. Декабрь 2003 Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон Валерий Брюсов Ты,
конечно, царь царей, Я всё время в чёрном теле, На тебя венец надели, Только я тебя хитрей. Возле царских алтарей Все душою устарели: Камергеры, менестрели, И потомки бунтарей. В сердце вшиты электроды, В думах – углеводороды, А вокруг одни уроды. Что о жизни знаешь ты?! Славьтесь, Ироды-Нимроды, Вам подвластны все народы, Только я, дитя природы, Не рождён для суеты. 23.01.04 Мария ГОРЫНЦЕВА
1 Меж двор шатаюсь, голь кабацкая, Разбойно ветер свищет в поле… Ох, жизнь, жизнёночка дурацкая, С дружком хмельным лихая доля. Колотит мать за друга милого, – Сидела девка дома чтобы… Ох, осень чёрная да стылая, Дорежь меня в своих чащобах! А нам с тобой, моя душа, Пути – всего до перекрёсточка, Но чую, чую каждой косточкой, Как ночь страшна, да хороша. …А ляжет путь тебе за Дон, Ранёшенько, на зорьке светлой, – Тогда последний мой поклон Тебе на ум придёт ли, свет мой? А спать уложит басурман Да с камнем в головах – подушкою, Тогда ль попомнишь, атаман, Свою кабацкую подружку?.. Налей вина Да пей до дна, Тоску-печаль развеет ветер! Одни, одни на целом свете, И ночь разбойная одна. 1994–1997 2 Встащусь на крыльцо. Свалюсь – и не встать, Гуляла, вишь, до утра. Завоют в голос бабка и мать, И плюнет в рожу сестра. –
Где
шлялась? –
Ходила
размыкать тоску! – И схватится батька за плеть… А братец пойдёт нацедит кваску И станет сестрицу жалеть. 1994 МЕДИТАЦИЯ Да успокоится душа над водоёмом, Прозрачным до небытия, кристальным. Над галькой донною там сонно ходят мысли И вдруг, плеснув, несутся стайкой в море. Они минуют разум твой усталый, И ты присниться сможешь чёрной ветви, Простёртой над водою музыкально, Чтоб мерно плакать и в разбег кругов глядеться. Вот капля падает. За ней – другая. Меж ними – вечность… 23.09.98 *** Высокий, тонкий – сказал: «Уйду – Вернусь туда, откуда родом. К соснам уйду. Стану сосной». И вот кружу в корабельной роще. К тёплым стволам припадая лбом, Щекой прижимаясь к коре душистой, Биенье сердца ищу рукой, У сосен пытая: «Не ты? Не ты ли?» А ветер их стройные тронет тела – И сосны звенят, о море мечтая. Стекая каплями, стынет смола, И нет той роще конца и края. 23.02.02 Владимир ЗАХАРОВ
Русским поэтам Русский язык скоро
станет древним, мертвым. Конечно, останутся немногие специалисты по Достоевскому, Толстому, Чехову, даже по Пушкину, Боже, меня прости… И когда народ совершенно исчезнет, имя его не будет забыто. Помним же мы буртасов, невров, кровь их бурлит в наших жилах, может излиться в тёплую ванну, если чего. Поэты! Имя вам – легион, вы – никчемные существа. Это неправда – творите! Громоздите Пелионы на Оссу, возводите вавилонские башни из текстовок на будущем ископаемом языке! 2004 Индейцы
в Торонто Из духов злых ни одного Здесь, слава Богу, не живет, Лишь просит милостыню скво – Татуированный живот. И ей дают – ведь есть вина, Что континент захвачен весь… Она добытчица одна, При ней хуев еще штук шесть. Когда-то войны здесь цвели, Прихлопнул их мсье Жерве. Но вот бутылку принесли И пьют, валяясь на траве. 2004 Доктору Брендану Фиббсу, шефу кардиологии в госпитале Кино, Тусон, Аризона. В пустыне Сонора маки цветут раз в несколько лет. Мы поехали смотреть цветение маков на заповедную гору Пикаччо, было воскресенье, одиннадцатое февраля. За руль джипа сел импровизированный глава нашего клана, человек, умеющий считать деньги и спасать жизни, ковбойская шляпа, восемьдесят пять лет за спиной. Я любовался на него и думал: «Мы, сумасбродная молодая нация, мы любим своих воров и ненавидим начальство. Положим, начальство не всегда говорит правду, но разве воры говорят когда-нибудь правду?» Зазвенел пейджер, мы изменили маршрут, оказались в кирпичном госпитале Кино. Там, в тесной комнате, на специальной кровати стремительно умирала не старая еще негритянка, из шеи торчали разноцветные провода, рядом толпились испуганные практиканты. И тогда наш предводитель, некогда первым из американских врачей вошедший в Дахау, сделал два-три неуловимых движения, и женщина перестала умирать, задышала легко и свободно. «Она моя старая пациентка, официантка в ресторане напротив», – сказал доктор Брендан Фиббс. Он действительно умеет считать деньги и давно знает: если бы не вставал каждый день в семь утра, не торопился к обходу в эту больницу для бедных, а жил на пенсию, не платил налогов, то имел бы этих баксов побольше. Боже, спаси Америку! 2001-2004 На
статую Требония Галла, хранящуюся
в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке Римские императоры третьего века не правили подолгу, но от них остались статуи, украшающие лучшие музеи мира. Непреклонные солдатские обреченные лица, мускулистые тела или строгие тоги, искусство скульптурного портрета достигало тогда неслыханной высоты. Вот въезжает в Рим новый властелин вселенной во главе поставивших его преторианцев, и некто в бедной тунике, озираясь на обнаженные мечи, пробивается к колеснице и несколько истерически кричит: «О божественный Август и Цезарь! Ты принес в вечный город долгожданные мир и порядок, прикажи отлить свою статую в бронзе, чтобы ты был с нами во время своих многотрудных походов. Закажи ее скульптору Приску, он один во всем Риме достоин…» Император, улыбаясь, обращается к свите: «Видите, римский народ меня любит, дайте этому человеку десять сестерциев». И тогда некто, паразит во всех поколениях, отпрыск плебеев, столетиями живших на бесплатном хлебе, тщательно прячет десять сестерциев. А потом заказывает в хорошей остерии ужин и сорок унций вина – – Приск заплатит! и тихо бормочет, загибая пальцы: «Надо, чтобы Приск поторопился… я родился при Септемии Севере, с тех пор это уже тринадцатый цезарь, надо, чтобы Приск поторопился… 2004 Прощание
с пистолетом Златые времена прошли, В дому ремонт, цемент, известка, И человек средь сей пыли Лишь червь из воздуха и воска. Когда компьютер перед ним Воздвигнут, как пред дедом счеты, Желаньем полон он одним – Свести с постылой жизнью счеты. Тем боле ты (а я – чудак, И это от себя не скрою) Лежишь тут рядом, как судак, Набит свинцовою икрою. О сей неукротимый зов, Свист соловья из темной рощи, Куда там слава и любовь, Он в сотню раз мощней и проще! Когда бы гордый Владислав, Поэт, достойный дифирамба, Сюда явился, смерть поправ, Чтоб обсудить проблемы ямба, Уж как бы жадно заскользил Он по тебе голодным взглядом, А я бы тщательно следил, Чтоб вы не оказались рядом, Но это грезы. В мире тех, Чей путь победами украшен, Кто уважает лишь успех, Ты будешь лишь смешон и страшен: «Себя задумал убивать, Как видно, дело здесь нечисто, Решил работу отбивать У киллера и террориста». Нет, мы не можем быть смешны, Зов остается без ответа, Прощай, прощай! За полцены Я продаю тебя, беретта. 2002 И Цезарю не до забавы, И только уточка в углу Ему милей сквозь зло и мглу Всей власти, правды и отравы Е. Рейн Расти, трава, на радость чабану, как борода чеченского героя иль трудности моей отчизны бедной. Расти, трава! Раскинул над тобою Господь шатер. Так будь благословенна и присно и вовеки ты, трава! Как зелена ты! Поутру роса развесит по тебе свои брильянты, то серьги ведь в ушах небесных дев, что недоступны нечестивым взорам. Но если ты геройски пал в бою, то в них тебе не будет недостатка. Растет трава, и с нею молоко топорщится в коровьих выменах. Так новые теснятся времена в утробе разбухающей Вселенной, им суждено родиться, прогреметь и тихо отойти, как нам с тобой. Вот тут бы и закончить. Только нет, не спит сварливый старческий
задор, дух Фауста, сухой и
моложавый. Да кто ж тебя, трава, засеял так, с драконьими зубами вперемежку, и сколько тем зубам еще всходить? В такое же вот солнечное утро сбиралась Калидонская охота, садились Аталанта и Актей на бешеных коней. Но только вот в лесах во всех местах теперь растяжки, нехорошо и вепрю, и волкам. «Промчались дни мои как бы
оленей Косящий бег». И ты прав, мой друг, об уточках сказав. Их созерцать – не только есть для цезарей отрада. 2003 Мы, девочки санок, девочки резвой зимы, девочки снежного поля и елок, мы до рези в глазах снегурочки, мы – девочки сгустившейся вечерней тьмы. Девочки посиделок, ночных гаданий, за ворота швырнем башмачок, тайных шептаний, мечтаний, дверь на крючок! Не нужны нам лишние уши, мы – девочки суши... Вы же мальчики моря, оно одно и то ж на всех горизонтах земли, тычется в берега ровно, но сегодня в затонах ваши стоят корабли, крысы бедствуют в пакгаузах, безусловно. Ваши походные звезды стали просто звездами, ваши бесконтактные пушки увяли, снег засыпал палубу и паруса... Но не завяла ваша мужская краса, так что повода нет для печали! 2003 Никогда больше моя нога на горные не ступит луга, где висят на цветах бриллианты дождя и горят, и от них оторваться нельзя. И не лягу я больше в густую траву в абрикосовом, бескрайнем саду на берегу шумной реки. Как хорошо – лень, тень! А наверху ведь небо ультрамариновое упорное, прокрадывается оно через сеть ветвей, и ясно, откуда взялся синий цвет на мозаиках в Самарканде и Бухаре. И не произойдет, не произойдет еще раз небольшое землетрясение, когда земля под ногами стала неверной на миг, абрикосы с деревьев посыпались. А с той стороны – град, град, беспощадный
каменный град ринулся в воду, желая ее запрудить. Но не заметила, не заметила этого вовсе река, широкая, бурная горная река. 2002 Мухи Проснулись мухи ото сна, Подумали – пришла весна, И вот жужжат, что было сил, А это печку я топил На даче, где к бревну бревно, И снег с утра стучит в окно. 2003 Мне нужен твой дух, Аэций, Мне нужна твоя храбрость, Аэций, Мне нужна твоя мудрость, Аэций, Все твое искусство, Аэций... Потому что я, как и ты, Последний. 2002 ИЗ СТАРЫХ ТЕТРАДЕЙ Тех бабочек, над горными снегами порхавших и смешно, и тяжело зигзагами, едва ль не под ногами, и много их на мокрый снег легло – я помню. Даже нам, веселым малым, клюющим жизни птичье молоко, дойти до райских кущ за перевалом до наступленья ночи нелегко, преодолеть слепящее пространство, а их-то что бросает в тот же путь, полетов этих странных постоянство описано оно хоть где-нибудь? Однажды встанет вышка буровая, и вынут керн из векового льда, и тонких бревен связка голубая на стеллажи уляжется. Тогда неясные цветистые вкрапленья там замерцают, в синей глубине. То – бабочки, искавшие спасенья от краткой смерти в дальней стороне. 1974 1 Ах, окна в провинции русской, Вишневый, оранжевый свет, Из прорези близкой и узкой Иного столетья привет Да просто и детства! Наличник Резной я потрогал рукой, И в мокрых ботинках отличник, Готов я на подвиг морской. И плещется Черное море, Синоп или Чесма – Артек! А в детском уж роется соре Следящий за мной человек. Тогда ль подцепил я проказу Иль так, появилось само, Но видное всякому глазу Ношу я на шее клеймо. На розовый крестик похоже, На кастовый знак – не сотрешь. Как видно, здесь Индия тоже, Лишь ворот порой распахнешь. 2 Ах, окна в провинции дальней, Сибирской, уральской – какой Разносится дым инфернальный Из труб над застывшей рекой. Застыл самолет на помосте Насмешкой умершей мечты, Нежданно явившийся в гости, Я в раны влагаю персты. И вот уж рассвет возникает В окне красно-синей стеной, И друг мой согласно кивает, Спеша на завод номерной. Туда и ушла твоя сила, Страна, мировой Фантомас, Спасибо, что время подгнило И жалко ракеты для нас. Знакомого мимо бульвара В принятии мира сего, И клубами гари и пара Приветствует утро его. 3 Ах окна! Не здесь ли когда-то Галдел воробьиный кагал, Алкая духовного брата Я елку в окне увидал. Сквозь синие сумерки санки Скрипели, был поздний февраль, Крупу получали гражданки, До дома, казалось мне, – даль. Но младший сынок помогает, И вдруг уже звезды горят. В бегущем окне проплывает И звезд, и хлопушек наряд. Позволили б люди плохие Стоять ей, вот так, до весны, Теперь, когда годы такие, Что кармы темны и смутны. Как голос, звенящий из хора, Она неизменно со мной, Она возникает из сора Стеклянной игрушкой цветной. 1979. Свердловск–Москва Осень швыряет подметные письма, Фуры везут виноград, В твердых прожилках размокшие листья Требуют, знают, хотят, Чтоб, человек, ты признался однажды, Как проигравший в борьбе, Что отошедшее с осенью каждой Все драгоценней тебе. Что этот мир, затевающий смуту, С жаждою все изменить, Только и может, что горя минуту Даром тебе подарить. Листья, вы – аристократия сора, И я расслышал ваш глас: – Прошлое нужно от чуждого
взора Жадно хранить, как алмаз. А как протянешь Харону полушку, Уж распрощавшись с людьми, Прошлое, эту родную игрушку, К сердцу поближе прижми. 1972–2003 Там опада размокшая смоль Умиранием дышит с размахом, Там пузатый каштан, как король, Хоть и гол, не мешается с прахом. Рядом замкнутый грецкий орех, Этот мозг не забудет былого, Он мятежной мечтой среди тех, Кто кричит баррикадное слово. А у нас здесь мороз, как таран, Я тебя одеялом накрою, Пусть тоска завоеванных стран Не мешается с нашей тоскою! 1980. Будапешт–Новосибирск Вот зимний день, нахмурившись в тиши И сумерек накинув полотно, Снимает фотографию с души, А тут как раз становится темно. Ее проявят ночью без помех При свете всех нас ждущего огня: Что, хорошо ль прорисовался смех, И можно ль вообще простить меня? Зима, зима! Я суеты сосуд! Но белый твой я так люблю покров, Что думаю, что будет Страшный суд Весьма похож на таянье снегов. Когда хлестнет по миру солнца бич, Повсюду разослав свои лучи, То первым встанет почерневший бич, А ты таись, скрывайся и молчи. Тогда был на подходе Новый год, И в час, когда мы наряжали ель, Проник он в конденсаторный завод И счастлив был, но тут метель, метель… 1984 *** Кто может знать: Есть Бог или нет? Вот этот, ложась спать, Рядом кладет пистолет. Кто может знать: Есть любовь или нет? Юность – чтобы мечтать, Как прозреть этот свет. А он нам светил, И не один раз, Но теперь нельзя от светил, От светил отвести глаз. 1998 *** Посвящается А. Введенскому Ах, зеленеет нива, Как зеленеет нива, А кто живет красиво, Тот и живет красиво! Но почему-то сердце Печально так заныло, Ах, кто живет уныло, Тот и живет уныло! Трясутся экипажи, Дорога не прямая, Тоска на сердце та же, Но всякий раз – другая. Мигай, мигай, ресница, Лети, лети, мгновенье, Гони, гони, возница, Гони без промедленья. 1998 Перевод старинной шотландской баллады Одна вдова из Ашерс-Велл Богатою слыла, И трех могучих сыновей За море услала. И вот, немного дней прошло, Совсем немного дней, Как слух прошел, что у нее Нет боле сыновей. Одна неделя лишь прошла, И вот, в конце второй Явился слух, что сыновьям Уж не прийти домой. Но если так – вой, ветер, вой, Ты, ураган, реви, Покуда не придут они Во плоти и крови. И ночью под Мартынов день, Что всех ночей черней, В венцах из белой бересты Они стучатся к ней. У нас в краях березы нет Вдоль наших берегов, Но много возле райских врат Березовых лесов. Несите, девушки, воды, Зажгите все огни, Ко мне вернулись сыновья, Все рядом – вот они! Я теплой шалью дорогой Укрою ноги их, Пусть спят спокойно сыновья, Я сяду возле них. Но рыжий лишь запел петух, Поднялся старший брат, И младшим братьям он сказал: Пора, пора назад! Петух захлопал и запел Посереди двора, И младший брат сказал: пора, Прощайте, нам пора. Петух поет, и день встает, И червь бессонный ждет, И казнь готовит он тому, Кто к сроку не придет. Прощай, мой материнский дом, Амбар и хлев – прощай, И ты, что принесла воды, Прощай, навек прощай! 1985 Виктор
Iванiв *** человек завернутый в белую простыню (рот его округляется красной язвой) чуть покачивается и взглядывает на Луну и на стол где поставлены яства он покачивается так и поет песнь загробную его голос немеет и когда под ребро проникает копье он как будто бы дважды вдовеет его голос звучит как труба что на пир созывает покойных и садятся они пировать повскакали со своих коек в их устах золотятся плоды в жилах их синеется водка надрывают они животы и похожи они на животных прямо в средостение им он опять шепнет слово матерь убаюканным ласковым пением он опять постелет им спати песни он забывает слова у него как у глухонемого запрокинулась голова язык выпал проснуться не могут он поет им будем в раю про прекраснейшую из гурий но уже не верят вранью те кто некогда взял да и умер я сегодня с тобой ем и пью а ведь правда похож на паяца был завернутый в белую простыню а ему отрезали яйца НА СМЕРТЬ ГИМНАСТА уж нет со мною тех моих друзей любезных с кем я участвовал в похоронах помпезных разбившегося местечкового царька и циркового князя люстры потолка как над толпою ахнувшей под куполом витал он невидимой рукой в воде небес купала мать королева и его отец цыган бил по зубам ногой была болезнь цинга страх детям закрывал глаза ладонью и кто-то онемел и призывал мадонну по тонкой он бечевочке ходил нервы натягивал и жилы холодил неверно мышцу сжав однажды вниз упал он как будто волосок не выдержал накала и лопнул лампочка погасла обмер зал похоже бог его за наглость наказал когда несли его то дудки и цимбалы шли музыкой тогда невеста целовала его в расколотый похолодевший лоб о горе! плакала меня не повело б на ту печальную и злую панихиду когда за ним по небу шествуют планиды когда б в газете мне не заказали матерьял когда б тебя мой друг я сердцем не терял ЛЮБОВЬ ЛЮДОЕДА В комнате за цветастыми ширмами Переодевается женщина Веки то сонными то плясками мушиными Подергиваются жестче Она как будто между окон прячется И видит себя как в зеркале Между рамами пробегает ящерица Ее волосы все в крови А ее вдовец и двойник Людоед был лыс и памятлив С носом сморщенным как чернослив В белой ванне ее искупает ли В черном черном и тесном гробе все Ее косточки пересчитает и сложит Точно на крутящемся глобусе Вылезают страшные рожи Она помнит о смерти детей И о смерти родителей Когда в полночь видит чертей И самого Гитлера На могильном камне ее Еще будет поблескивать вензель Среди черных корней Здесь покоятся Грета и Гензель СМЕРТЬ ИСКАНДРА Ю. И. Вот царская глава лежит на траурном помосте вот черти что несут ее на брег слоновой кости в большом тазу медяном двор микенский не рукоплещет рукоблудствует по-светски о чем речет ему негроидная раса? о том что бреется дитя как tab`la rasa царь видит небо стало медным тазом под ним как пред златым иконостасом падет он ниц и жертвенной пятою позабывает мир с песчаной суетою и воины пустынь двугорбые верблюды в луке изогнутой над дельтой однолюбы немотствуют и в барабаны бьют часами царь театральный в зеркало бросает бинокль свой и золотой костыль вбивает 1 февраля 2003 *** Если этот человек на вас не обернется то он в два конца никак не обернется и поэтому загадывать не надо того что он умрет под вашим взглядом говорят он уподобился животным замкнутый он сомкнутый и плотный а призрак и он меняет форму тело подчиняется покорно не такой повсюду там и здесь говорят что он всего лишь взвесь из пылинок к глазу подступивших и самих нездешних и не бывших так как непрерывно он дробится он двойник бескровных птиц убийца ты его всегда увидишь первым словно кто-то дергает за нервы он трясется бешено кривляясь он клянется что и я покаюсь он рукой к тебе не прикоснется если ты заснешь то он проснется и стоит он на ногах прямых к месту он прилип а ты привык словно на поминках по усопшим он тебе подносит водки ковшик будут люди на него коситься если вдруг он перевоплотится он такой глазастый и зубастый здравствуй будет долго улыбаться он прикинется он обернется негром белым был а оказался беглым будет сердце долго колотиться если на тебя облокотится потому что он всего лишь смерти зверь ты свои часы скорее сверь слов не говорит он поминальных в утренних холодных умывальнях мимо окон лес плывет бегущий в голове пусть крови станет гуще и тогда тебе начнет казаться то что ведь не может показаться если он на миг тебя покинет может оказаться он в Пекине будет он под небушком китайским одиноко без тебя скитаться пред собой не видя песьих морд кто-то скажет он давно уж мертв у тебя язык не повернется повторить пойдем смотреть на солнце Станислав ИГНАТОВИЧ (1976-2002)
Родился в
Новосибирске, работал на НТН-4, «Юни-Канал». (часть № 4) Милая детка,
большой экскаватор, Мышкина кошка,
рожа нетрезвая… Мой телефон –
мировой провокатор, Красный бетон,
коврижка ползучая – Ох, и кипучая
наша земля… Чай заварить
не успеешь – сгорит. Громко орёт
заводной эпоксит. Вкусные
хлебушки и экономика, Грозные
бабушки возле приемников Слушают
гвозди, идущие мимо Слова… *** Грибами да
лесами, Руками да
ногами, Мы летом
ходили, Собак
выводили, Так весело
пили, Что даже
плясали, С деревьями
спали, Июль
прожигали… *** Мой друг! Не
рвитесь кверху – Там опасно
вам: Ведь лучше
жить в ненастье Или в буре И рисовать
слова, где нет ушей, Но чудно
мельтешить В порыве страсти, Дождаться
осень, Прочь
сорваться, Над головами
пролететь, А руки жадных
поливать слезой… Кумиры будут
петь, Чтоб вам, мой
друг, сорваться… Желаю
оставаться И терпеть… *** Ночью плакали
деревья. Я смотрел на
тучи. Сколько раз
пора мне вниз: Я – невезучий… Мне открытое
окно Все шептало: – В жизни всё, как хочешь ты, Небывало… *** Утро криво дым
пускало, Чудно веяло
прохладой, Целиком в себя
нырнув, Мне чего-то не
хватало – То ли гадов
было мало, То ли гадов
было много, Все равно одна
дорога До работы
протекала… Ветер целовал
колючий, Томно мучил
злой автобус, Я осеннею
походкой День царапал,
как котёнок, День царапался
и плакал, Убегая
восвояси. *** Словно стебли,
чьи-то руки Тихо тянутся
наверх… Люди плачут,
пьют за муки… Ждут разлуки
города… Как бы ветер,
чьи-то губы Нежно трогают
тебя… Птицы-сестры,
птицы-вьюги Ищут неба для
крыла… Владимир КАТЕГАТ
ПРОЩАНИЕ Выпускной бал. Я уже не ребёнок. У времени Лёд тонок. Теперь меня Несёт вперёд. Незаметно Проходит год. Впереди ждёт Полынья. Закончится Моя колея. Пусть немного Было счастья – Главное вовремя Попрощаться. 12.11.03 ДЫМ Я смотрю с запада. Солнце всходит на востоке. Ветер дует с юга. Дым уносит на север. Ничего неожиданного Утром не произошло. 3.02.04 Ирина КОМИССАРОВА
*** Зеркальной чистой глубиной Дрожат веселые подмостки. Взгляни – снаружи мир иной, Объемен, редкостен и бросок… Как хлеба свежего кусок, Становишься неодинок. *** В роскоши цветов, подаренных тобой, укрылись все слова и небесная широчайшая нежность, таясь чужих ушей и взоров. Вся беспечность, воодушевление и восторг вдохновения – заглянули в гости, приглядевши себе уютное ложе в бутонах подаренных тобой роз. *** Руки Муссона Шарят по побережью… Город… Находка! Тёмные окна. Люди спят? А может быть, Ищут в небе Марс? *** «Нет, бабушкино!» – Внук старушки мне сказал Про Бабье Лето… *** А на дне бочки Водомерка обняла Капельку воды… *** Старый скворечник. То впорхнёт, то выпорхнет Зимняя вьюга… Крик: «Танцуют все!» А вот Вьюга за окном Кончила свой бал… *** Порог избушки. Тряпка теплого цвета В ледяной крошке… *** Когда от оскуденья своего Невмоготу мне станет отбиваться, Я восприму его как торжество Простого вечера, и смену декораций Произведу, жалея и любя Ту жизнь, что хочет здесь играть себя. Я затеплю свечу томленья – монолога, Что в звуках разрешиться не спешит, Всё зная наперед; и сладкая тревога Охватит комнату, и голос зазвенит. И растопивши воск пространства – монолита, Прольются над столом незримые огни: Первозначенья слов и знаков алфавита Из древних стран любви, где странствуют они. И в легком том пылу, в восторге примиренья, С улыбкой кроткой зрячего слепца Я стану в чай макать овсяное печенье По правилам игры творенья и Творца. 1979 *** И теперь нам в страну
Мальборо, в страну Мальборо, господа. В. Захаров Я полюблю тебя в мире рекламы, В стерильно вымытых прериях, где в стране Мальборо, воспетой исключительно В. E. Захаровым, А не каким-нибудь назойливым производителем табачных изделий, Я буду мультяшным героем твоего сердца. Если я полюблю тебя, это будет, конечно, под жёлто-коричневой сенью рекламных плакатов, где дева со змеиной головкой пьёт Швепс, будто собираясь ужалить поклонника. Я буду говорить совсем просто и это не будет поэзией. Я будут точен и ясен, как реклама контрацептива – о эти вездесущие мужские клетки! Я буду подражать Борхесу (или Щетникову – как получится!). Ведь Гентос – здоровье и сила настоящего мужчины, А Борхес – настоящий Поэт, и, значит, читая его я стану чище и лучше. Любищев утверждал, что искусство – это прочищение семенников. Он делал это на примере соловья, а ещё занимался экономией времени. Я потратил столько времени на любовные переживания, будто мне сделали Dew, Наверное, эта холодная дева со змеиной головкой всё же ужалила, а Швепс пила уже после! 2002 БРИЛЛИАНТОВЫЕ УГЛЫ (ричеркар) Губная пятница. Стучится лист о камень. Крапивный фаэтон ночует на скамье. Какие три пары разговоров? Кто их кончит? Корявые зрачки остекленевших гончих И россыпь дробная в
полуденной кайме. Какие веду я речи, обвожу ступени камнями
листьев? Все резче я гончих обрываю – подношу к губам недели крапивный фаэтон. Ха-ха – скамья! Ха-ха – подруга рака, и ты – на кончике копья! Он обретает разговоры, он,
как букву, к губам поднес крапивный
фаэтон – погоню за светом купленным. Легавых броненосных он отравил на площади
бесцельной. Он – змея и сам сидит на кончике копья. Погоня улиц, их россыпь дробная, стекольный благовест – довольно. Тает ход, крапивный фаэтон сплавляет
лист и камень. Семиутробна пятница, кайма семиутробная, стекольный, звонкий пот, – довольно, я остыл... – Ты остыл, довольный слепок, куплен уличный раскат. – Да, остыл я! Полдень крепок вдалеке – у райских врат. Слышишь – уличные копья за пиявками следят, и трамвайные подобья в тротуары сыплют яд. – О, не вейтесь исподлобья! – Слышу – лиственная пробка, вен корявые зрачки... Трёшка! Прядь! Семиутробка! Щелчки отплытия, двуствольные
щелчки. Ты обретаешь беседы погоню в стройные места. – Я облетаю плащ и ноготь и две оконные каймы. Семиконечная поэма земных окалин. И холмы сплетений кровельных. И боль подзалетела. Губная пятница автобусной
кумы... Кому достанутся отважные
жетоны? Кто в листьях рылся? Какой Вавила из пор живущего выделывал
батон? Порок порывистый, крапивный
фаэтон, и тот, в осиной хвое
утонувший, чьи губы плел? Какие поднял
уши? Ночная голытьба, застыл упор
в литье. Крапивный фаэтон ночует на
скамье. 1966 ФЛОРА И АТЛЕТ (подражание живописи и музыке) Атлет: Легко лежать на полотне, как ты. Поцеловать мясного вора. Динарами фарфора ты откупилась от воды. Плоты плывут по воскресенью – слой за слоем предаться поцелуям, приобретённым в раме. Вор! Порхает он дворами, прячет руки за буграми, бьются зубы в телеграмме – о дарах успешных, – кроме приобретённых ранее. Как ты! Достигнуть лампионов, смеяться на вопрос «кому?» (на холме речного стона!). Флора: Нет никого. Бескрайнему уму легко проникнуть под чужие своды, когда порог является ему. Мне холодно с тобой – скажи, кого ты, в глазах немея, ждал из темноты? Кто тьмой оделся, шелестом погоды? К рукопожатью протянув персты, ты замер на коне. И в огородах спит сторож, обнимая свой костыль. Два слова ты сказал о поцелуях – на полотне, без рамы, без ума. Кому они? И полночь – слой за слоем вздымается, как мерная корма. Текут плоты бескрайних лампионов, все воскресенье в звездах. Созвездие Быка – за домом, чуть правей. Легко лежать на полотне. Пальцы в гнездах потоков юных. Завтрак на траве. Атлет: Есть
минеральная вода «Джермук», ее
дают в раю аккордеонов, где
все равны по сердцу и уму. Где,
подлечившись, лупят плотогонов и
прочих фавнов. Где котлы коррид любовных
глаз и мнительных бутонов. Ты
мерзнешь, Флора? Не для нас горит фонарик
тайный. Но разлит меж нами бег
четырех рогов с двумя хребтами. Флора! Дайте мне динарий! Я
куплю себе фонарий, чтобы каждый планетарий стал похож на
лепрозорий! Флора! Флора: Светлячок
беспутного мотора – за
домом, чуть правей. Он
был врагом моих бровей и чуточку конкистадором. Он
зажигал своим задором, кичился головным убором, слыл
подзатыльником и вором. «Прочь!
Прочь!» – ему кричали хором. «Как
ночь – мы не утонем, Флора!» Но,
отразившись от забора, дошел
призывный рев радара, и
он умчался на коне. Вот
было прошлое, в котором нашлось
пристанище кондорам, а
также просто скипидарам. Мне вдвойне
неясен путь того, кто нелюдим, когда
среди компотных льдин воскресного
коктейля, в оперетте получишь
«Лориган Коти», котурны
кресел в кабинете (услада
мельниц) и на третье седое
слово: «Пропади». Атлет: Какие
стынут зори. В каждом лете гнусят
воспоминанья об Атлете (в
лазури). Ночь еще жива (ну да!). Натянуты,
как руки, провода, козлы
смеются на вопрос «Куда?». У
каждого забора – Флора! Пули
не забудут, что я мужчина. Мой
век короткий, я извлекал кость (из цвета). Тебе
не забыть, что ты женщина в коробке города и
сидишь со мной на столе, размазывая глаза. Флора!
В час тотальный спит квартальный, околоточно-дневальный:
наступает миг хватальный, Флора!
В этой плоти бальной вор
шныряет ненормальный, брызжа пеной триумфальной. Держит
он фонарик тайный, повторяя «Вира-майна!» греходельному комбайну. Худо,
худо будет Каину (ведь
и он не без греха), Флора,
во дворах угрюмых ходит вор в болотных брюках, он наел пузцо на югах (ведь
и он не без греха) – то
приблизится, то годы убегает в огороды, сочиняя
ночью оды про обломок костыля. Флора,
смерть его – блоха лошадиного Золя. Враг
ночного мотылья, ночью он дворы ворует и
раскалывает. В сбруе у него борзые струи (прокуренный
кальян). Флора: Твой
спутник пьян, скажи ему: «Уйди». Он
рвет ботву на майских огородах. Чудной
аптекарь, сбившийся с пути. (Пора
бы позабыть о корнеплодах.) На
полотне, без бронебойной рамы легко
лежать. И тащатся плоты сквозь
воскресенье. Спят
Мясопотамы, застигнутые
молнией в пивных иных страстей. Их
огненные дамы все
тащатся, им нынче невезенье в
любовниках (в шалостях детей). Атлет: Туман.
Виски вестей. Все
звуки заперты, и лишь на паперти сосет
«Столичную» усатый змей. Здесь,
во дворе, я постелю постель. Холодная
рука твоя. И губы. Ледышка,
эти ночи скупы на
ненависть. Вору не достать те
города, что нам с тобою любы (не
будет больше в сердце возникать). Скажи
ему: «Спасибо» (исполать). Ну что ж, согреемся... От автора: Стоструйный
колокол раскалывает дворы. К
губам тумана он подносит чаши. Он
знает свет – и молнией молчащей навек
запоминает ход игры. 1966 НОЧНЫЕ ПЕСНИ И
грозно в ответ им кричали татары: «Яйцо
отпускается без гофротары!» ... ведь, наверно, закупают неспроста шкуры крупного рогатого скота?! И пожалуй, совершенно ни к чему знать об этом непосредственно ему. Если ты не хочешь снова стать скотом, пой ночные песни пересохшим ртом. А кого разбудит вопль бычачий твой, скажем, что японский ты городовой. Лишь менту японскому, больше никому, можно хоть всю ночь терзать жёлтую Луну. А если кто рассердится, если не поймёт, это значит у того тоже жизнь не мёд. Лишь ему, залётному, жёлтому менту, можно уподобиться грубому скоту. И, держась за Истину как за птицу на лету, лишь мычаньем выразить Речи немоту. Беглому преступнику, горе-подлецу это засчитается, хоть и не к лицу. Но, касаясь аурой потаённых струн, помни, что для Истины ты – ничтожный лгун. 2002–2004 *** Тогда пошёл я в грязный хлев И
лёг там спать среди свиней. Уильям
Блэйк, «Часовня», пер. С. Я. Маршака …и мимо этих пряных дев И соблазнительных парней Пошел я тихо в грязный хлев И лег там спать среди свиней. И меж скотов Великий Змей Меня напутствовал лукаво. Он дал мне жить среди людей И суть их странного Устава Открыл для памяти моей. Он говорил мне: «Жёлтой Луною В мутную ночь их озарило. Их не зацепишь мыслью дневною, Ими владеет ночи светило. Нет у них мужества, нет и отваги, Лишь суетливые хороводы По улицам, где пастыри как на бумаге Пасут утомлённые горе-народы, Там, где дома порождают овраги. Там, где проходят лучшие годы. Воля толпы, твоё имя – Лолита. Шрамы разломов топорщатся остро. Где океан предстаёт Ледовитый, Скоро возникнет невидимый остров. Бурное время! Межзвёздные Силы Бег остановят по царскому кругу. Если владыку поднимут на вилы, Вряд ли спастись и нестойкому другу. Нет им спасения, нет и исхода. Есть вожделенная псевдосвобода. Лучшим дарован венец Архимеда. Прочим – желанная псевдопобеда». Молча я слушал Великого Змея. Пахла землёю змеиная кожа. Слушал, суждений своих не имея: Правда порой ни на что не похожа.
2002–2004 ТЕ, КТО ЛИШАЮТ ШАНСА …или снова мы в сердце своём
тихо
сядем на краешек стула и
напевы чужие споём под
раскаты цитатного гула? Те, кто лишают Шанса, как правило, аккуратны. Люди непревзойдённой морали, инженеры красивых слов. И азбучные догматы возводят они в квадраты, а сами идут в убежище из музыки и стихов. Они запирают двери и тщательно ставят свечи – им худо при ярком свете, несладко им в темноте. Предпочитают сумрак и обожают вечер, когда картошка и рыба жарятся на плите. У них есть, похоже, справка о том, что в подлунном мире они не какие-то лохи, а где-то среди святых, и нас наделяют блаженством пока мы толчёмся в эфире. И очень душевные гимны ну как бы исходят от них. А Солнце встаёт как прежде, но, правда, в суровом виде. И почему-то по-прежнему обходится без цитат. Первозначенье Слова нам даётся в каждом болиде, когда багряное Солнце проводит ночной парад. Когда оно станет алым и окажется небывалым, тогда прольёт свою плазму на древнюю пыль дорог. И парочку протуберанцев пошлёт на этих поганцев, на тех, кто лишает шансов, родив лишь цитатный смог. А Жизнь – это школа танцев без шманцев и обжиманцев. Так что, любезный вьюнош, танцуй как подскажет Бог. 2003–2004 ПОЭМА В ПАРАГРАФАХ § 1 Шли люди. Приближалась осень. Костры вставали на дыбы. И майский бег, как прежде, грозен. § 2 И скалы в
трех часах ходьбы вершат изгнание из рая. Судьбы готовые холмы. § 3 Уставший
голос—свист у края остановившейся земли, в пучках огней звезда сырая. § 4 И май гневлив.
И люди шли. И бег холмов во гневе мая. § 5 Край голоса,
остывший отзвук, да треск судьбы, да холм земли – из рая изгнанный подросток. § 6 И блеск
вершин. И май гневлив. И скалы, скользкие от бега, и бег, закованный в отлив. § 7 Огни ложатся
подле снега, на дыбе цвел чертополох. И люди в поисках ночлега § 8 стекались к
осени. Их ног блестят следы по горьким рекам. § 9 Движенье
толп. Костры на скалах. И осень встала на дыбы, и грозен бег потоков алых § 10 сквозь Май. И в логове судьбы ночлег для изгнанных из рая. Холмов усталые мольбы. § 11 Свершится осень. Звук, играя, к ногам обугленной земли ложится. И холмы без края § 12 в бескрайнем голосе легли, и гаснет свет в глазницах мая. § 13 Пусти. Костры идут к порогу, прощанье с вечностью, прости. Ком глины, высохший до срока § 14 в руках прохожего. В горсти слепого голоса укоры. Вот край, где май устал брести. § 15 Постылых листьев коридоры ведут сквозь май. И горек гром в руках озябшего простора. § 16 И явь гранита над костром — как судеб зябкие узоры. § 17 Ход времени. Застывший полдень. Костры, простертые в полях. И путь волхвов холмами пройден. § 18 И май в них горек и вертляв, и май расколот и безроден, и мертвый ветер в горле трав. § 19 И ветер—строгий голос сотен слепых изгнанников в ночи сорвался, умер в повороте. § 20 Вот вспять повёрнуты лучи. И май — бессилен и свободен. 1967 *** Графит души сдавила жизнь в алмаз, Сжимая болью сердце сотни раз. И Мастер опытный даёт ему огранку В тиши, вдали от посторонних глаз. *** Печалюсь ли, сержусь ли — настраиваю гусли. Не видевший в глаза их, я слышу голоса… Их! Ах! …Над заборами из травы-лебеды гусли-лебеди полетели, за собой повели. В небе ангел. Bloody Mary закажу, Мандельштаму так и доложу, а вернусь ли, нет ли… Бог с тобой, это все коктейли, ангел мой! Птичьи перья, плача и смеясь, крутятся, на этот мир дивясь. А внизу — не разобрать лица — женский голос кличет беглеца. Милый друг, коньяку мне плесни! Пусть тонка золотистая плёнка, Эта ветка — из дальней весны, Молчаливая — в белом — бретонка. Как немыслимо пахнут цветы, Проступая сквозь тюль занавесок! Эта ветка из ранней весны, Белый лебедь среди белых веток. Белым паром — пора на паром! — Белым шлейфом летят завитушки Лепестков, набивая подушки Нашей старости — белым пером. О ирония пятой графы! В коньяке лёд на сердце не тает… Натюрморт. И любви не хватает Для последней, ударной строфы. …Как немыслимо пахнут цветы. ! Татаро-монголы, монголо-татары! Шампуро-шампуры, мангало-мангалы! Страна, где тойоты бывают короллы, гавайи со дна добывают кораллы. Где вечно ангола моза-мозамбика, Луна лунолика, миклухи маклаи… Сколь ты многолика! Амуры дарьявы, сыры камамберы от края до края! ! *** Кто сказал, что любовь – это высшее свойство души? Вы любили смеясь… каждый раз это было впервые. Из костюмов теперь Вам, наверно, к лицу деловые, очень строгих тонов. А когда-то Вам пёстрые шли. Вспоминаю шафраны, анютины глазки, траву — и тропинку, ведущую исподволь к Вашему дому, покидая, шепчу: «Может быть, я затем и живу – легкомысленной Вас вспоминая сегодня другому». Вечер поэзии Черна рубашка, на рубашке вышивка. Ты приглядись: на ней снежинка вышита, и человек, объехавший весь свет, читает в сотый раз, а может, в тысячный: «Над Бабьим Яром памятников нет». Я дочку в детский сад возил на саночках, в их группе было несколько Оксаночек, а Сонечкой была она одна. И может быть, уехавшая вовремя, следя, как зал охватывает молния, запомнит этот вечер и она. Прапрадед мой, раввин всея Подолии, Волыни и Галиции — не более, но как бы и не менее того — убит посмертно и лежит, закопанный в Яру. Другой – в Манчжурии под сопками. Об остальных не знаю ничего. Трудись, душа! Работай, и не сравнивай. Безоблачное небо над Испанией, и человек, объехавший весь свет, отыскивая рифму к слову «вешалка» — читает нам, американка-беженка, – «Над Бабьим Яром памятников нет… » *** Кромкой пены за кормою белый клевер Разбегается по мелким островкам. Держит лодка — стрелкой компаса — на север, К неизведанным, по счастью, Соловкам. Горизонт качающийся дымчат, Одинокий вымпел костерка… Если в жизни нас хоть что-нибудь колышет, В том числе — и меланхолия стиха. Художник Холодные белые куклы — Плывут над землёй облака. Под вывеской «Овощи-фрукты» Художник достиг потолка, И смотрит он, кисти роняя, Как музыка в небо идёт По чёрному морю рояля Серебряным парусом нот. Он так одинок на пленере, А сбоку, и рядом, и за — Ночные бесшумные звери Таращат большие глаза. И сколько верёвочке виться – Не знают ни кот, ни лемур. И так восхитительно снится Заснеженный Витебск ему! Владимир МОЛЧАНОВ
Тебя уводит бессердечный трап На борт авиалайнера с утра. – А я хочу, чтоб это были сходни! И чтобы вместо у т р о – вечера! Конечно, я родился не вчера, Но не хотел бы умереть сегодня. Я знаю частоту случайных встреч, Которые удастся подстеречь: Я мог бы их пересчитать по пальцам, Когда б предусмотрительно порвал Смирительной рубашки рукава, В которые, как тот Пьеро, попался. И я уже практически на «ты» С немыслимым удушьем немоты, Что завсегдатай действия п р
о щ а т ь с я. И что-то не идёт из головы, Что я хочу к нему и д т
и н а
в ы, И вот не знаю, как же обращаться. Вещи
не в себе Дыр бул щил убещур. МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН. *** Когда хотят пить – копают колодец. Когда хотят быть выше – строят башню. Когда хотят уйти куда-нибудь – Долго стоят в растерянности. Когда любят – целуют в губы. Когда убивают – стреляют в голову. Когда хотят сделать больно – Тщательно выбирают способ. Когда хотят видеть – открывают глаза. Когда хотят выплеснуть – открывают душу. Теряются в догадках. Отрывок из «В погоне за
черепахой» Уныние – такой же смертный грех, Как шесть других. Но муторнее всех. Евгений ПАВЛОВСКИЙ
Первый курс магистратуры механико-математического
факультета НГУ. Интересы: стихи, проза, фотография, изобразительное искусство,
гитара, позитивное творчество в любой форме. Член клуба поэтов НГУ. Печатался в
альманахех «К востоку от солнца» за 2000, 2002, 2003 гг. *** Войди в мой
круг! Не для того,
чтобы остаться в нём, А для того,
чтоб он разросся, разнёсся, Влюбился в
тайны бытия, Влюбился в
единство мира, Вселился в
душу мою, Мой круг, круг
моей любви. Шар моей любви. Войди в мой
круг! И разверни его
в луч Света
великолепного. – Я тебе помогу Войди в мой
круг! Мы словно
капли в Море Бытия Где ты? Где я? Я помню, ты во
сне ко мне стучалась, заходила, Читала пустые
листы и разговаривала со мной на пустом языке Æ. Войди в мой
круг! Я из точки в
шар Нетривиальным
преобразованием Сквозь божественную
математику Явлюсь,
познавая Божественные преобразования Любви! Круги любви –
семьи Земли Разъединяются... Расползаются... Разбегаются... Чтобы
соединиться вновь в один Большой Круг Любви, Готовый
Божественным нетривиальным преобразованием Превратиться в
Шар Светящийся. Октябрь 2003 *** В пустоте безграничной я не чувствую ни радости, ни печали, Хотя вы мне их и не обещали. Я сижу в голове и щурюсь на сердце: Где же на нём восходы посеянного перца? Где восходы любви на нём безграничной? Где же отсутствие полностью жизни личной? Но, мне кажется, здесь-таки нет ошибки, Нет здесь ни ошибки, ни виолончели, ни скрипки, Здесь вообще ничего нет, лишь бред, Пара гвоздей да молоток на обед. Вот до чего моя душа дошла! Не думает ничего и не делает ни шиша! Совершенно пропала в чужих умах, Посверкала и упала впопыхах в прах. Нет, наверное, неправда всё это, Она всё-таки есть где-то. И я люблю её за то, что она есть. Душа! Возвращайся, во мне для тебя место есть! 25 декабря 2003 *** Ах, что же
делать? Что же делать? Мне никогда не
выбраться из этого мира, Потому что я
не могу представить себе другого мира. Всё, что я
знаю, – это этот мир, всё, что я
могу представить, – это этот мир. Мне некуда
деться в этом мире, потому что я
его понял. Значит, я – вне
него и мне нет места в мире. Мне холодно, потому что я –
не в этом мире. И я не знаю,
где Я нахожусь. Я очень хочу
тепла, Я очень хочу тепла. Люди, согрейте
меня, люди, согрейте меня. Мне нет места
в этом мире. Я не могу
представить, где Я нахожусь. Дайте мне
любовь, пожалуйста, дайте... 29 декабря 2003 ПОНИМАНИЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ В теле, в котором царствует ум, – холод и страх. Ум не может остановиться в вопросах: зачем? Ум никогда не поймёт окончательного смысла. Оттого – холод в груди, Оттого – страх в позвоночнике, Оттого хочется прижаться к любимому человеку. Оттого ум теряет силу, Оттого ум в собственном страхе схлопывается и становится на ступень ниже Любви, пропуская Её первой исследовать Бесконечность. 29 декабря 2003 *** Разорванного опыта души моей тонкой материи клочки, в пыли, как хлам ненужный, лежат, изъеденные молью. Дух нежный сверху поступью свободной, словно в заброшенный храм, входит в голову мою. Он, словно, нить свисает с неба – ищет иглу или крючок, плетущий тонкую материю. Небесных нитей кокон теперь стал полотном души. Декабрь 2003 *** Птицы разговаривают о делах, их голоса – живая музыка. Море шумит, повинуясь ветрам и своей глубине, такты волнений колеблют душу. Работнику на пилораме надоедает визг острых зубьев и бесчисленное множество опилок. Четыре усталых аккорда развлекают трёх жителей дома, триста сорок соседей пытаются собраться с мыслями. Я слышу, как поёт одинокая девушка, весь мир в её голосе. Созерцатель вслушивается в мелодии окружающего мира, достигая совершенства. Парень с девушкой не слышат ничего, забывшись друг в друге. Парень с девушкой говорят каждый сам с собой, хотя со стороны кажется, что они говорят друг с другом. Когда они услышат друг друга, птицы умолкнут, море успокоится, столяр выключит
станок, четыре усталых
аккорда остановятся передохнуть, триста сорок
жителей перестанут собираться с мыслями, одинокая девушка
смирится с тишиной и созерцатель
откроет глаза, чтобы подслушать удары сердец. 2003 ВЛОЖЕННОЕ ЧУВСТВО Чувство, вложенное в меня нашим знакомством, Как новый глоток непревзойдённо чистого воздуха – Снова возвращает мне жизнь. И вот назначено свидание – В томлении моя душа. Знакомое чувство в грудь мою входит, Питает мысли разными причудами, Словно дождь на усеянном пшеницей поле Зовёт ростки из глубины прорваться к Солнцу. Но чувство сменяется тревогой И слепнут глаза разума на миг. Молитва – выход из любых затмений. Молитва вновь рождает во мне полёт. Я готов за ней устремиться, оперевшись на чувство, вложенное в меня душой, С которой мы недавно познакомились. 12 января 2004 ПОЛОВИНА РАДОСТИ …вы не
умещаете Моего слова… Иногда я не
могу удержаться от чувства, растягивающего
мою душу до размеров Вселенной. Глубоко вдыхаю
воздух несколько раз и смотрю глазами,
исполненными любви. Стараюсь войти
в унисон с этим чувством, но меня так
сильно раскачивает, что я просто
не могу вместить всей радости, нисходящей в меня. Слезы
разрезают мою радость пополам, и одну половину я вмещаю, а другая... уходит. 3 марта 2004 *** Родной мой дом, Я с удивленьем замечаю, Что, словно бездна, тьмой поглощена душа моя. Здесь чувствует она себя, словно в холодном омуте, словно в голодном холоде. Смерть близка к ней, но и настолько же далека. А разум, тщетные попытки принимая, силится понять эту невежественную эмоцию, этот страх беспомощности одиночества, превращающийся в смертельную пустоту. И маленькие Учителя лежат живыми словами в книгах повсюду. А поэты и учёные, живущие на широком языке, воспроизводят в душе картины уныния, холодного бессмертия и скуки в одиночестве бесконечном. Но все, уходя тихо в прошлое, возвращаются вновь из будущего маленькими Учителями, волнуя кровь, возбуждая сердечную мышцу. И душа уже почти мертва, трепещет в холоде бессмертия, а сердце всё работает не переставая, вкачивая в сосуды обновлённую кровь, устанавливая в мозговые пазы очищенную, влюблённую душу. Январь–май 2004 Александр ПОПОВ
Родился в Жиганске, Якутия. В 1976 поступил в НГУ, на
механико-математический факультет, который окончил в 1981. В 1982–1984 служил в
армии на Дальнем Востоке. В 1985–1992 работал в ФМШ при НГУ. Автор трех книжек
стихов. Публиковался во всех выпусках альманаха «К востоку от солнца», в
журналах «Сибирские огни», «Кто zdes`». Живет в Академгородке. 1. До побега Военный
строитель, тоненький Зубов, до армии был
студентом. Работать
мечтал лесоводом или лесничим. В те годы
студентов лишили отсрочки. В стройбат
попадали очкарики и с плоскостопьем. Но были и те,
кто по разным причинам, но опоздал в команды
приписки. Как Зубов. Он сессию
честно сдавал. Учёбу любил, в зачётке –
пятёрки, повестка в
руках, неделя в пути
– и Эльбан. Военный
строитель худенький Зубов был
нормировщиком после присяги сразу
назначен, поскольку
студент и отличник. Это элита стройбата. В чистом
х.-б., с офицерскою сумкою через плечо, то они в штабе
чего-то считают, то на объектах
спорят с прорабом, сколько
уложено, вырыто, врыто, сколько
побелено, сколько покрашено, оштукатурено и
зашпаклёвано, сколько бетона
и кирпича перетаскали их
сослуживцы… Надо всё
строго (или как выйдет) учесть, кроме пинков,
зуботычин, кудрявого мата
– такого добра
вдоволь хватало и даром. Военный
строитель, не помню по имени, Зубов, не матерился и
не курил, был аккуратен
в работе и, самое скверное, честен. Ротный рычал. Сержанты
зубами скрипели. По Зубову
выходило, что рота работала плохо. Поэтому в
воскресенье тоже пахали. Сержанты ему
пригрозили: – Считай, как мы скажем, паскуда, или того… Военный
строитель, вы помните, Зубов, деревья любил
и людей не боялся, хоть с виду
как саженец был. Неделю спустя
его отметелили Ночью, в
казарме. Били жестоко. Госпиталь. Почки опущены,
порвана селезёнка. Жив. Военный
строитель, подлеченный Зубов, полгода спустя
возвратился в стройбат. Его пожалев,
послали на кухню, шкрябать
котлы, мыть полы, ну и прочее… Впрочем, на
прочее он не годился, хоть и
заштопанный. Как приведенье он ковылял по
столовой и кухне… В казарме не
спал. Выгребет на
ночь пепел из зева кухонной печи,
залезет в него и, свернувшись, часик другой
покемарит. А в пять надо
скорей вылезать и линять. Если найдут,
то припашут с утра: воду носить,
уголёчек кидать & cetera… Военный
строитель означенный Зубов все закутки
нашей части проведал, знал, где
укрыться от хлебореза, азера хитрого,
где от узбеков, что были по
поварской части, тоже чмырей,
но пока не калек. А главное,
чтоб не попасться начальству, что
называется, на глаза. Всё же
попался… Военный
строитель попавшийся Зубов чёрный, как
будто шахтёр из забоя, только с
белевшими редко зубами, красными, как
у чертяки, белками, даром, что
называются так, перед комбатом
предстал. Волосы были,
наверное, русые, только до
армии, только до «тёмной», только до
копоти кухонной печки. Прятал глаза
по углам от стыда и в потолок,
чтобы слёзы досады падали внутрь
и не смели предать. Военный
строитель, зверёныш, но Зубов, как будто не
слышал комбата, как будто свой ор бросал в
пустоту майор. Выговор
ротному и замполиту, и зампохозу, и
начстоловой, доктору части
втык. Зубова в баню,
отдраить, одеть, в роту
вернуть, служить будет в штабе, писарем. «Слушай,
Кулуев, – ротному он, – если кто
пальцем тронет его, первый пойдёшь
под суд». Военный
строитель, к несчастию, Зубов, отмытый,
побритый, одетый в новьё, ночью из части
исчез. Сержанты
божились: мизинцем его никто… Кулуев был
мрачен, комбат удручён. Искали с
недельку. Ждали другую. Но нечего
делать, и дело открыли – побег. 2. Побег Когда я
вышел от комбата, я понял,
надо уходить в леса. Отец, хоть
житель городской, но город не
любил. Он часто
брал меня с собой бродить по
лесу. Тот
начинался сразу: вот дом последний – вот опушка леса. А через
пару вёрст – уже не лес, тайга. С ружьём и
по погоде – или в сапогах, иль в
валенках, или на лыжах, он шёл без цели, но уверенно
и быстро. Едва я поспевал. И каждый
раз он открывал мне лес, как мир
друзей, убежище, приют, где каждой
веточки изгиб, где каждый
пень и бурелом, полянка,
муравейник, гриб, ручей,
болотце, всё и вся с ним
разговаривали на ему
понятном языке. И он учил
меня ему. Он
ненавидел леспромхозы, охотников и
грибников. Ружьишко
брал на всякий случай, но не
случился этот всякий, во всяком
случае, при мне. Так вот, я
долго мылся в баньке и
размышлял, куда бежать. Я знал – в
казарме мне не жить. Ну не
убьют, так доведут, опустят, как того,
из первой, ну знаете его, я вспомнил
– Рябов. Я в
госпитале с ним столкнулся. Он сам
нарочно сунул руку в лебёдку,
чтоб комиссовали, но косточки
ему искусно собрал
эльбанский эскулап, его работой
восхищались: – Он руку
спас тебе, солдат! А Рябов
проклинал его и по ночам,
сжимая зубы, тянул из
гипса кончик кисти, чтоб
медленней срастались кости. Но слышал
я, что он вернулся? Сбежал из
части? Пойман? На губе? Ну что же,
знает участь Полякова. Я с
Поляковым был на сборном, на
«холодильнике». Потом он в первую
попал, а во вторую я. Узнал я
только в госпитале – умер, ну да,
убили. … Вот так я стал
переводить из памяти его
рассказ, но интонацию
его своей сменил. Нет, Зубов так
не говорил… Да и вообще он
был молчун. Он мне
признался, что считал: все офицеры нашей
части с Кулуевыми
заодно: во-первых, так
же матерятся, пьют – это
во-вторых, а в-третьих,
все они воруют – не сами – есть
на то солдаты; в-четвёртых,
в-пятых и в-шестых, боятся
сильных, слабых бьют и поощряют
стукачей – им на руку
порядок зоны. – Зачем, товарищ лейтенант, Вы тоже
страшно материтесь? Я потому и Вас
считал таким же… Я не нашёлся,
что ответить… Вернёмся к
Зубову. Я знал, что
эта ночь в запасе – никто не
тронет, но спиной ловил
презрительные взгляды, и кислый
аромат портянок был смешан
с запахом угрозы. Конечно,
ночью я не спал. Затихла
рота. Храп, сопенье. Дневальный
тоже прикорнул. Тихонько
встал, собрал в охапку портянки,
робу, сапоги, бушлат на
плечи, босяком на цыпочках
и юрк за дверь. Февраль,
мороз, лежалый снег… Я добежал
до кочегарки, оделся
наспех и… прощай… Я шёл
сначала по дороге, которая
вела в Амурск, как
рассвело, свернул в тайгу. Весь первый
день я ликовал. Я узнавал
своих друзей, деревья
лапами ветвей меня
трепали по щекам, стояло небо
высоко, снег
сапогами рвал и шёл я наугад. Замёрз. Нащупал в кармане
спички. Их в каптёрке
спёр. Припомнил
батю: он костёр одною
спичкой разжигал. А я извёл
полкоробка. Согрелся
малость. Стал к
ночёвке готовиться. Нашёл
внушительный сугроб. В нём вырыл
яму. Набросал побольше
лап еловых. Берлога
худо получилась, какая есть,
в неё зарылся и
отключился. Проснулся и
почуял голод… 3. В лесу Как Зубов
выживал в лесу? Не знаю. Я не
выживал. Конечно, в
детстве по грибы ходили.
Страшно уставал. Грибы – червивые или
поганки – хоть изредка,
но находил. Гудели ноги. Чуть присядешь
– тебя облепит
мошкара, бегут ватагой
муравьи тебя
приветствовать щекоткой, кусают злобно
комары… Они, как,
впрочем, я тогда, не знали слово
«репеллент». Природу я с
тех пор люблю заочно… (Конечно,
манит зимний лес, отдохновение
очес, но при
условии, что после прогулки ждут
тебя в тепле сто граммов
водочки с морозца, капустка
квашеная, щец тарелки две и,
наконец, горячий чай и
крепкий сон.) А Зубова ждала
берлога. Нашёл укромной
уголок в распадке,
около Ульбинки, и обустроил в
нем жилище. Днём
согревался у кострища, а ночью грела
прелость веток, бушлат,
свобода и сугроб. Но голод,
голод не щадил. И гнал в
посёлок. В сараюшках, случалось,
что-то воровал, нашёл две
щедрые помойки, их регулярно
навещал лишь чуть светало. Так поселковых
избегал – он не боялся
их, стыдился. Опасней были
конкуренты – собаки. Те
кидались стаей. Однажды он
едва отбился. Весна
доставила хлопот. Сугроб прокис.
В берлоге сырость. Сопрел бушлат.
И кирзачи не просыхали.
А подмётки однажды просто
отвалились. Пришлось
сдирать кору с деревьев, и ладить новые
ступалы. Бельё и роба
стылым колом стояли утром.
Бородёнка свалялась в
комья. Исхудал. Ослаб. И
расцвели на теле
розочками язвы дальневосточные.
Теперь в посёлок
больше не ходил. Грыз корешки.
Ловил мышей. Ловил себя на
мысли: всё, я скоро стану
пищей лесу. Мутился ум.
Явились глюки. Деревья
говорили вслух. За ними
прятались медведи. И вместо птиц
одни лишь клювы кружились
стаями над ним. И Зубов таял
на глазах. Верней, без
глаз, один, в лесу. Уже буянила
весна. Ульбинка
вскрылась, опьянела от сотен
шумных ручейков, лес
просыпался. На пригревах через пожухшую
листву пробилась
травка. Скоро – лето. 4. Не смог… Я не смог. Я не смог.
Не сумел повеситься. Я давно
раздобыл верёвку. В то прозрачное
тёплое утро я впервые
возненавидел лес. А ещё
своего отца. И – себя. Мать я запретил
себе вспоминать.Ф. И. Тютчев
Свидание
Чтение (Павич)
РОЛЬ
Зимние РАЗВЛЕЧЕНИЯ
ЗАЖИГАЛКА
ОСЕННЕЕ ГАДАНИЕ
ИМПЕРИЯ
ТЕАТР
ЁЛКА
СТАРИК
ПТИЦА
ПАМЯТЬ
ТРОПА
ПОЙ
ЗОНТИК
Из
приморской тетради
По освещенным облакам
Прогулка по Вологде
Памяти Г. С. Вахромеева
А СЛЁЗ УЖ НЕТ
АССАРГАДОНУ
ОСЕННИЙ ЗАПОЙ
Цветение маков
Е. Рейну
Трава
Свадьбы
Никогда
Аэцию
Бабочки
на леднике
Окна
Осень
Там и здесь
Зима
Вдова из Ашерс-Велл
Абсурду нет конца
Аркадий КОНСТАНТИНОВ
ХАЕЧКИ
НОЧЬ ВЕЛИКОГО ПРОТИВОСТОЯНИЯ
ДИСКОТЕЧНОЕ
Владимир КРАСАВЧИКОВ
Теллониусу Монку
Мартин МЕЛОДЬЕВ
Натюрморт с веткой
Немного о банальном
Когда хотят знать наверняка –Зубов