К ВОСТОКУ ОТ СОЛНЦА 2005

 

СОДЕРЖАНИЕ

СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ

СТИХИ

  1. Владимир БОЙКОВ
  2. Пётр БУЗДЕНКОВ
  3. Светлана ВАСИЛЬЕВА
  4. Иван ВОРОБЬЁВ
  5. Николай ВОРОНКИН
  6. Владимир ГОЛУБЯТНИКОВ
  7. Сергей ГОЛЬДИН
  8. Екатерина ГОЛЬДИНА
  9. Мария ГОРЫНЦЕВА
  10. Андрей ДИТЦЕЛЬ
  11. Галина ЗАЙНУЛИНА
  12. Владимир ЗАХАРОВ
  13. Владимир КАТЕГАТ
  14. Ирина КОМИССАРОВА
  15. Аркадий КОНСТАНТИНОВ
  16. Владимир КРАСАВЧИКОВ
  17. Мартин МЕЛОДЬЕВ
  18. Владимир МОЛЧАНОВ
  19. Евгений ПАВЛОВСКИЙ
  20. Ольга ПИНИГИНА
  21. Александр ПОПОВ
  22. Татьяна ПУХНАЧЕВА
  23. Олеся САЛМИНА
  24. Наталья СМЕЛОВСКАЯ
  25. Татьяна СТЕФАНЕНКО
  26. Виктор ФЕТ
  27. Виктор ЧЕРНИКОВ
  28. Софья ЧЕСНОКОВА
  29. Александр ЧЕХ
  30. Марат ШЕРИФ
  31. Константин ШУШАРО
  32. Андрей ЩЕТНИКОВ
  33. Илья ЭЛЬ
  34. ПЕРЕВОДЫ
  35. Анатолий РОЙТМАН
  36. Андрей ЩЕТНИКОВ
  37.  

    Курсивом в авторских справках выделены сведения, добавленные редакторами-составителями.

 

СВЕДЕНИЯ О КНИГЕ И ПРЕДИСЛОВИЕ

ББК Р2

УДК 8-194

К 11

       К востоку от солнца: Стихи и переводы: Альманах / Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2005. Вып. 7. 158 с.

ISBN 5-94356-297-4

Эта книга – седьмой выпуск альманаха клуба поэтов НГУ. Представленные произведения большей частью относятся к последнему времени и публикуются впервые. Приведены краткие сведения об авторах. Участников альманаха объединяют преданность искреннему слову и причастность к неповторимому духу Академгородка и Новосибирского университета. Традиционно в оформлении издания используется графика Ю. И. Кононенко.

 

Редакторы-составители

И. И. Воробьёв, В. О. Красавчиков

 

© Новосибирский государственный университет, 2005

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

В сентябре 1999 года появилась первая книга «К востоку от солнца». Проект поэтического сборника, посвященного сорокалетию Новосибирского государственного университета, был осуществлён Равиёй Хакимовной Дериглазовой (1943–2000). Ей удалось отыскать стихи и связаться с авторами всех поколений стихотворцев университетского содружества. В книге действительно проявилось «соответствие поэзии сути Академгородка и университета», она оказалась уникальным человеческим и историческим документом, поэтическим срезом четырёх десятилетий насыщенного переменами времени.

Работа над таким изданием была немыслима без помощи и участия людей, неравнодушных к поэзии. Возникшее при этом общение продолжилось и после выхода книги, в конце того же 1999 года образовался Клуб поэтов НГУ. Началась подготовка к превращению разового юбилейного издания в регулярно выходящий альманах клуба. В разгаре этих дел Равии не стало. Но основанный ею клуб и задуманный альманах живут, открывшееся благодаря ее усилиям пространство человеческого взаимодействия не сомкнулось.

Для нашего клуба и альманаха естественна преемственность с традициями времени молодости и расцвета новосибирского Академгородка с его особой духовной атмосферой.

В 60-е годы в Академгородок отовсюду съезжались творчески активные люди. Он стал центром научной жизни страны. Дух инициативы и поиска не ограничивался чисто научной сферой. Если в других «наукоградах» так или иначе проявлялась социальная и культурная изолированность, то Академгородок изначально был открыт, сюда приглашали и сюда приезжали не только учёные, но и политические лидеры разных стран, наши космонавты и американские астронавты, вернувшиеся с Луны… Побывать в Академгородке, встретиться с учёными, студентами, учениками физико-математической школы было больше, чем «хорошим тоном». Казалось, что здесь точка роста, где приоткрывается вариант возможного более разумного будущего. Это притягивало в Академгородок и людей искусства, поэтов и писателей, музыкантов, художников… Выставки Филонова, Фалька, Альтмана, Эрьзи, Шемякина, Эрнста Неизвестного в таком масштабе по тем временам в других местах были просто немыслимы… Приезжающие из Москвы замечают: «А у вас легко дышится…»

Людей, относящихся к искусству как к жизненному призванию, возможно, было относительно немного. Но их вклад в духовный климат Академгородка тех лет объясняется не только молодой энергией и публичной активностью. Поиски глубинной сути искусства, выработка эстетических и этических критериев, творческое самоопределение во взаимодействии и приобщении к традициям русской и мировой культуры, отсутствие провинциализма – всё это вызывало приязнь и активную поддержку у заметной части научного сообщества.

Особого разговора заслуживают получивший известность и за пределами Академгородка клуб «Под интегралом» и памятный бардовский фестиваль…

Естественно, что среди самодеятельных объединений разного рода возникали и литературные группы. Молодые люди выбирали ориентиры в поэзии независимо от официального русла. Не удивительно, что стихи бытовали в основном устно, порою перед широкой аудиторией, чаще – на неформальных дружеских встречах.

Теперь стихи многих тогдашних «молодых» достаточно полно представлены в авторских книгах и коллективных сборниках, журналах и альманахах, в том числе и в выпусках «К востоку от солнца». В частности отметим изданную в 2004 году в Москве книгу «Эхо в квадрате. Антология лирики четверых». Во-первых, её авторы (Владимир Бойков, Иван Воробьёв, Владимир Захаров, Геннадий Прашкевич), принадлежащие к первому поэтическому поколению Академгородка, – давние участники нашего клуба и нашего альманаха, а во-вторых, само построение книги, предисловие и комментарии позволяют отчасти проникнуться неповторимой атмосферой Академгородка тех лет.

Отдельно следует сказать об оформлении альманаха, а значит, о Юрии Кононенко (1938–1995). Его поразительная графика – на обложке всех выпусков альманаха и на разворотах разделов. Масштаб и уникальность его личности, дар вызывать соучастие и сотворчество, внимание к поиску собрата по искусству – всё это делало исключительной его роль в Академгородке. После переезда в Москву в силу человеческого и художественного дара он и там стал одним из центров духовной жизни. Живопись, театр, керамика, «тексты», видео- и слайд- фильмы предстают единым высказыванием большого художника, в котором «запись в трудовой книжке» и «поэтический отклик» равноправно входят в общий жизненный контекст. В выпуске альманаха за 2001 года осуществлена на сегодняшний день наиболее полная публикация его стихов.

На доске почета

Кнопками прижата

Тайна.

Выкройку из бумаги

С человека снимают.

В июне 2003 года Юрий Ильич Кононенко удостоен Государственной премии Российской Федерации.

Во время подготовки этого выпуска ушёл от нас Владимир Болотин (1955–2005), человек несомненного поэтического дара и слуха. Он выступал на встречах и вечерах клуба, печатался в альманахе. Возможно, потому, что ему была исключительна важна точность интонационных акцентов, он с большим отбором и сдержанностью предоставлял стихи для публикаций.

О, как славно жить

ни под чьей рукой, ни под чьей звездой.

По теченью плыть

за самой водой, за самой бедой.

 

Берегов, держав и ничьих причуд

не держась ничуть.

Крепко зубы сжав, лишь весло держать,

поправляя путь.

 

Крепко губы сжав и закрыв глаза,

никому` сказать,

что душа, дыша, улетела за…

где ни сна, ни зла.

Главным своим достижением он считал выпуск трёх компакт-дисков авторских песен (Восточный ветер – 1995, Чужой человек – 1999, Любимая История – 2001).

В настоящем выпуске альманаха представлены 34 автора от студентов-первокурсников до академиков. Демократическая открытость клуба и альманаха не означает уступки эклектике и безвкусице. Впрочем, во взаимодействии на поле поэзии порою симптоматичны ещё и несовершенные попытки. Полноправными участниками являются и выпускники НГУ, которые теперь живут и работают далеко от Новосибирска. Основная часть произведений публикуется впервые, что отвечает назначению альманаха быть местом открытия и поиска.

Относительно небольшой раздел «Переводы» отражает существенный компонент встреч нашего клуба. Чтение стихов на языке оригинала, сопоставление подстрочных и поэтических переводов, исторический и биографический комментарий – всё это вызывало живой отклик как у новичков, так и у знатоков и ценителей иноязычной поэзии. Здесь уместно привести высказывание поэта и переводчика Андрея Щетникова:

Мне кажется, что настоящую поэзию каждому новому поэтическому поколению, если только оно не замкнулось на себе безвыходно, нужно отбирать и переводить для себя заново. Чтобы переводная поэзия не была «музеем».

В этом выпуске Андрей продолжает подборку переводов стихов Пабло Неруды, помещённую в предыдущем выпуске альманаха к столетию со дня рождения поэта.

Выступление Анатолия Ройтмана о Чеславе Милоше было с особым интересом воспринято в клубе. Анатолий неоднократно встречался с Милошем и представленные в альманахе переводы обсуждались с автором и были им одобрены.

 

Надеемся, что атмосфера доверительного общения, характерная для жизни нашего сообщества, будет ощутима и читателю. Очередной 7-й выпуск ожидают не только в Новосибирске, но и в Москве и Перми, Гамбурге, Париже и Сан-Франциско, в Израиле и Лос-Анжелесе…

И. Воробьёв, В. Красавчиков

 

 

СТИХИ

 

 

Владимир БОЙКОВ

 

Родился в 1941 в Новосибирске. В 1959 поступил в НГУ. Составитель первого в университете литературного издания – альманаха «Год второй» (1961). В 1962 отчислен «в связи с переводом в другой вуз», но через год вернулся в alma mater и в 1965 выпущен с мехмата в Целиноградский пединститут. В следующем году – вновь в Академгородке и до 1974 работает в Институте автоматики и электрометрии СО АН СССР. В 1974 переезжает в Подмосковье, работает начальником отдела и главным технологом АСУ в Главмосавтотрансе и завсектором в НПО «АСУ Москва». С 1996 член Союза писателей Москвы. Живёт в городе Струнино. Основные публикации стихов: четыре книги стихотворений (Обоюдность. М., 1988; Посещения. М., 1996; Романсиада. М., 1998; У четверти века в гостях. М., 2002), книга переводов с тибетского (Цаньян Чжамцо. Слуху приятные строфы, лирика VI Далай-ламы (1683–1706). М., 1998) и пьеса (Абракадабрь. М., 1998). Опубликовал в качестве составителя и одного из авторов том стихов поэтов Академгородка (Эхо в квадрате. Антология лирики четверых. М., 2004).

           

           

СОБЛАЗНЫ

                       

***

   Вот ведь какая штука –

я в поводу у внука:

уподобляясь герою,

он управляет горою.

   На разуменье скуп, но

видит, как в лупу, крупно

снизу на нас глядящий.

   Что же, мой Боже творящий,

видящий всё свыше ж,

Ты ведь меня не слышишь,

видишь всех-всех оптом,

и возникал кто б там!

   Надо понять Бога:

Он-то един, нас много.

           

Москва. 4 октября 2002

           

           

***

   Снежный воздух искрит,

от пьянящего лёта дурея,

белоцветьем сорит

на сухую траву, на деревья.

   Пусть не пахнет весной,

но пленительно тем первоснежье,

что снежок озорной

выдает новизны порубежье.

   В устье белой тропы

не заслежена снежная трасса –

вот приманка судьбы,

предстоящего tabula rasa.

   Очевидно теперь,

как естественно духа блуждание,

как мерцает в толпе

затуманенных глаз мироздание.

   Может, вещим перстом

в двух шагах предначертана встреча,

свет сойдется на том,

все же прежнее – только предтеча.

           

Струнино. 13, 15 октября 2002

           

           

СЕМИСТИШНИК

           

   Когда совьется самоощущение

в протянутую в междузвездье нить –

костьми уже там памяти не ныть,

и что душе ни дастся: отпущение

в небытие, в простор раскрепощение,

возможно, даже перевоплощение,

но здешних чувств туда не заронить.

           

   Прядь прибирает, одолев ленцу, –

жар с бледнецой плутают по лицу

неровно, как присуще озерцу, –

она глядит, высот в земном плену ища.

   Совестья ль я, сочастья ль в нем хлебну еще:

кровь безучастна, но душе волнующе

пыланье лика, внятное слепцу.

           

   Опять за прядью нежная щека:

вскользь глянув на меня из-за виска,

к окну обращена моя попутчица.

   Вагон идет, колеса жизни крутятся,

взаимопониманья не получится –

дистанция в надеждах велика,

 

и станция моя уже близка.

           

   Зима жива лишь ветерком-затейником:

в кустах он блестки снежные роит

и перемен от зрящих не таит,

что солнце невысокое поит, –

на пустоши, заполоненной вейником,

колосья опустевшие струит

и будоражит светлым муравейником.

           

Струнино. 18 ноября–14 декабря 2002

           

           

***

   Там, где водами долгими

расстилается тоскливость, –

над метелками задорными

тростниковая клинопись.

   Ей неведома грамматика,

ей созвучна Вселенная,

где в размытости батика

табунов шевеление.

   Серояблочные кони

все никак не доскачут,

на раскрытой ладони

грозоточия не обозначат.

   Тихий гром из отдаления

все никак не докатит,

не расставит ударения:

в этот год, дескать, хватит.

   Синий в облачности клок

зябкой дышит свежинкой.

   Неурочный мотылек

рукоплещет над снежинкой.

   Артистической жилкой

подкупает ночница,

в закулисье с ужимкой

удаляется, чтобы сниться.

 

Черноголовка. Струнино. 15 августа – 3 октября 2003

           

           

***

   Мысль о вечном жилье

впереди – будоражит умы.

   Я ж Евангелие

исповедую от Фомы.

   Вечность мне – вся во мне,

для нее же во мне – теснота.

   Но по жизненном сне

обнаружится вся полнота,

где всегда только так

(лишь повалится плоти забор):

кристаллический мрак

и сиятельный звёзд разговор.

 

СтруниноМосква. 10–11 января 2004

           

           

***

   Хмельной будучи и на подъём лёгок, путешествовал,

тротуар шагу задавал сбивчивую тему,

потому падал, и когда тело пестовал

газон даже – не превращал оное в хризантему.

   Ведь умел Тао – персонаж байки Пу Сун-лина*

цветком в грядку упасть в добром подпитии,

не зря, значит, имел в предках Тао Юань-мина –

в прищур пращур в питье ведал событие.

   Лепестки тонкие хризантем в чарке – не забота:

цветник рядом, там свежо утречком нынче;

хорошо в полдень семьёй выйти за ворота 

и пойти к соснам, а там – кланяйся, кувшинче!

   Ввечеру странник пробрести может стороною,

но сосед может угостить выпивкой за беседу:

со своей тенью когда бражничаешь под луною,

а друзья в дальних краях – радуешься соседу

и легко примешь дорогим гостем бродягу.

   Раз ценой слову дана совесть, а не слава,

то шутя кисточку обмакнуть в тушечницу и бумагу

запятнать лёгким стихом – дружбы забава.

   Вот и я возрастом, почитай, ровня с Тао Цянем**,

и хочу мастера узнать ближе и неловко

не боюсь чувствовать себя – вместе станем

смаковать зелье моё: сносна ли терновка?

   Для такой встречи в Лили*** ехать не надо

или снимать с полки стихов древних переводы –

за окно гляну в рыжину редкую сада

и пойму сердцем скороту жизни и природы:

и вино с пригорчью, и горчит воздух, скитаясь, –

бытия краткого вкус горестно всеобъемлющ.

   Среди туч облачко – голова старца из Китая:

хорошо свиделись – с такой мыслью не задремлешь!

   Поворот круга времён слышу, грешный,

дышу небом, и дивлюсь далям среднерусским:

дав семян смену трава сникла, лишь прибрежный

кипрей пышно объят пухом оренбургским.

 

Струнино. 26 октября – 14 ноября 2004

___________________________________________

*Пу Сун-лин (1640–1715) – великий китайский новеллист; персонаж его новеллы «Хризантемы» Тао был мастером выращивать хризантемы, и однажды, направляясь через сад после дружеской попойки, он споткнулся, упал на грядку и превратился в хризантему; Тао вёл свой род от великого китайского поэта Тао Юань-мина (365–427), любимым цветком которого была хризантема, а вино являлось одной из излюбленных тем его стихов.

**Тао Цянь, другое имя Тао Юань-мина.

***Лили, родная деревня Тао Юань-мина в Лушани (провинция Цзянси в южном Китае).

              

           

ЭТЮД

Весенним утром света не почувствовал,

Проснулся – всюду птичий гам присутствовал.

 

Дождя и ветра шум ночной сопутствовал –

Смотри – обилию опавших лепестков

Мэн Хаожань *

   Мелом по углю, нет, по мелу углем

живописует размашисто зима;

то же тавро на крупе округлом –

дерево кряжистое на исходе холма.

   В этом пейзаже, для любования скудненьком,

тот же лимон на Грабаря** манер –

жёлтая куртка с капюшоном над этюдником:

кистью художница обирает пленэр. 

   Труженица! (ничтожен тут взяток –

жалко, когда напрасен труд)

не обморозила бы пальцы без перчаток!

   Из-за плеча разглядываю этюд.

   Тени такие – откуда? – синие!

   Мне ж этот вид до тошноты знаком.

   Ветви ветлы (на днях ещё – в инее)

зеленоватым одушевились дымком.

   Эк спохватился! Не почувствовал события,

кожей становишься с годами толст.

   Бац! и явилось новизной забытое,

схвачено кистью и выложено на холст.

   Мне б не заметить этой неизбежности:

у самого себя бы по весне

походя сгинуть как-нибудь без вести

в подлинной – невидаль! – последней новизне.

 

Струнино. 18–23 марта 2005

           

*Мэн Хаожань (689–740), великий китайский поэт эпохи Тан.

**Грабарь И. Э. (1871–1960), русский живописец, мастер натюрморта и пейзажа.

           

           

Machina temporis*

           

   На ветру вечности когда-нибудь выстыну,

не от трудов взмокнув – от суеты;

наконец, праздным стану воистину,

и времена станут пусты.

           

   Поспрошать надо бы тех из граждан,

кому выдался досуг,

ощутил кто-нибудь, что по-настоящему празден?..

   Кусок сладок, да сух!

           

   И сам слыхивал в часы досужие,

как звенит времени москит.

   Моя занятость – моё оружие,

точней, оберег от тоски.

           

   Но в кругу дружеском когда не пьянствую

и не завожу с женщинами интриг,

во временах вольно, бывает, странствую,

в своих собственных – не из книг.

           

   Машин времени полно на вокзалах

и долгот жизненных, и широт –

и назад чуточный звук или запах

унести может, и вперёд.

           

   Себя скуке, наперёд ожидания

молодым рыская, обрекал.

   Не хотел течь в русле мироздания –

ручьём бился о берега.

           

   Поток времени, данность влачащий

туда, к устью, – необорим.

   Теперь многих из друзей всё чаще

нахожу в прошлом – пилигрим.

           

   Лишь движок сдаст – и в былом застряну,

и лишусь будущности страстей,

и в кругу дружеском – там уже – стану

ожидать изгнанных и гостей.

 

Струнино. 30 марта – 24 апреля 2005

           

*Machina temporisмашина времени (лат.)

           

           

БАЛЛАДА

           

   Брошу своё подворье –

подзасиделся.

   Сперва

двинусь в Средиземноморье –

на острова.

   Там где-то крылья Икара

брошены – я подберу,

сделаю к ним лекала,

и – в Бухару,  

где на базарах умельцы

вникнут в мою нужду,

   Делу нужны будут месяцы –

я подожду.

   А когда из ремонта

крылья свои получу,

к водам Эвксинского понта

я полечу.

   Там, где скала прибрежная

башней заострена,

там полонянка нежная

заточена.

   Тут спикирую круче я

прямо к её окну.

   Сняв, я крыло летучее

ей пристегну.

   Слаженным махом двусердью

нашему б овладеть –

пропасть меж волей и смертью

перелететь.

   Выстывший мил будет дом нам,

нас повлечёт к огню.  

   Крылья же в месте укромном

я схороню.

   Выкрасть чтоб нежную узницу

снова никто не смог,

срочный заказ дам в кузницу –

сделать замок.

 

Струнино–Москва. 13–28 апреля 2005

           

           

ОНОМАСТИКА*

           

   Не могу собственное имя порой вспомнить – смехота!

   Имена многие моими могли б стать, да не стали.

   Торчу – словно господствующая огневой точкой высота,

потому миру немотствующая, что пока имени не дали.

           

              Отца, Байкова по рождению, к полевой кухне приписал

полковой писарь – по нерадению пренебрёг

промахом пустяковым,

и отца с кухней заедино по фронтам случай бросал,

на Квантун двинул от Берлина и к семье вывел Бойковым. 

           

   Своё имя разве могу собственным назвать?

   Гляжу в зеркало: безобразье – лицо старость исчеркала.

   Теперь давние друзья с трудом могут узнать,

хотя свиток бытия до конца время не исчерпало.

           

   Краёв нету непочатых в толчее злачных мест –

своего имени отпечаток норовит всякий оставить.

   Себе жительствую, а мимо течёт речка Горелый Крест:

земле чужды антропонимы – обожествлять некого и славить.

           

   Перетрёт время вещи и превратит хлам в антиквариат.

   Глядишь, имя не блещет, что звездой давеча мнилось. 

   И дельца всякого и владельца переживёт вещь стократ,

как в ином имени о тельце былом памяти не сохранилось.

           

   Имён собственных нет – отнять можно всё

и сменить обувь, кабинет, страну, сердце, гениталии.

   Когда имени обладатель небытия ветром унесён,

лишено имя благодати – пребывать в сущем далее.

           

   Имён ветошь в ономастиконе приложить не к чему уже,

а ночной неба иконе пока имени не находится.

   Имена образом удивительным творит Бог, и в падеже

узреть можно родительном, как одна множественна богородица.

           

   Потому водятся на людских устах редкостные имена,

их шумер знает и скиф и могли б знать потомки,

живут духом, вестимо, и нипочём им времена,

для них время обратимо того в силу, что не громки.

 

Струнино. 2 января  – 16 июня 2005

 


*ОНОМАСТИКА – раздел языкознания, изучающий собственные имена, а также совокупность таких имён в языке.

 

 

Пётр БУЗДЕНКОВ

 

Родился в 1959, с 1976 по 1980 – студент механико-математического факультета НГУ, служит на Байконуре.

           

           

Птица-птица

           

Корочка – было немного тепло.

Ямка – было немного круто.

Птица-птица, упал бы я на крыло,

и, покаркивая, по кругу.

           

Выше горки, с которой мешком в низок.

Дольше аэроклячи, которой прибыл.

Птица-птица, какое тебе гнездо

и какая убыль, какая прибыль.

           

Не моя оценка – моя цена.

Не гараж в подвале – заправка в небе.

Птица-птица, ты целеустремлена

в безразличье цели, как прошлый щебет.

 

Ноябрь 2004

           

           

***

Еле ходили. Еле ходили по глине,

еле ходили по глине ногами своими.

Долго блуждали в тумане

босыми ногами.

           

Делали вещи, вещам не будет цены.

Снос – будет, на вырост, на вынос, на выброс – будет.

Слушали вести такие же, как и вещи, которые делали, что должны.

Если вестей не будет, то и вещей не будет.

           

Тут и довольно. Едва зацепились слова.

Едва покрыта асфальтом земля, едва.

Еле ходили. Немного блуждания в ритме

до лучших времён. А лучше и не говорите.

 

Ноябрь 2004

           

           
Нищенка

           

Шёпот перед безмолвием правой руки.

Три секунды росы на серебряной сковородке.

Чемпионы и те, кто шагает неспешной походкой,

вынимают нарезанные медяки,

поперечины лома, суют деревянные деньги

из белесой берёзки, просвечивающей, как блеск,

открывая стеклянные двери,

заходя в продовольственный лес.

           

Это малость, и милость, и грошик, будучи подан,

заскользит впереди, как дорожка, беспечно виясь.

А не будучи – что же, ведь жалость – немного погода,

немного рубашка и липкая жёлтая мазь.

 

Ноябрь 2004

           

           

***

От стелы до обелиска,

от центра до пустыря

схожу-ка я ошибиться,

выйду-ка потерять.

           

Пойду-ка бродить кругами

в застроенном и пустом.

Тогда ли оно, когда ли

отложится на потом –

           

основа ли той вселенной,

той ли вселенной месть –

есть ветка внутри сирени,

ветка в сирени – есть.

           

Возьму-ка я эту завязь,

забью-ка ее в строку.

Схожу-ка я обознаюсь

небрежно, как на духу.

Январь 2005

           

           

Из цикла «Коллажи»

           

           

***

Далёкое возобновимо

соседним взрывом, едким дымом,

дождём до со-впаденья луж,

морозом – ледорубом льдинок в коктейли душ.

 

Заполыхает,

пташечкой запорхает,

выплеснет пенными пузырьками,

сердце сожмёт, как кочерыжку кочан.

Выиграно, как последняя драма,

заново, снова, своими словами,

неумолимо, в котором бы храме

как ни толста свеча.

           

Костры, однажды у костра,

сидели братья, пели песни,

сидели сестры, пели песни.

Костры, однажды у костра.

 

Зачем, неведомо зачем,

не смят тоской, не тронут роком,

уснул в себе, свернулся в кокон.

Зачем, неведомо зачем.

 

Неправда, неправда,

что это преграда,

ограда, засада,

затор на пути.

Встретимся, тесно рассядемся рядом.

Костёр.

Пепелище.

Простите.

Прости.

80-е, 2004

           

           

***

Слишком короткий мах.

Я оседаю в домах.

Ты постучись ко мне,

я перестал понимать,

что это белая тьма.

 

Нету соседки, лишь леди люлит не по-русски,

нету беседки – развесились тонные люстры,

нету осинки – топорщатся знойные листья,

нету речинки поверх полагающей мысли,

нету старинки – азартный узор авангарда,

нету слезинки, скользнувшей обочиной взгляда.

Нету и нету, да видимо, и не надо.

 

Февраль 2004

 

 

Светлана ВАСИЛЬЕВА

 

Родилась в Красноярске в 1980. Скорпион. В 2005 закончила факультет журналистики Новосибирского государственного университета. Сейчас учусь в магистратуре НГУ на экономической социологии. Работаю в новосибирской областной специальной библиотеке и в детско-юношеском журнале «Школьный вестник». Печаталась в Минусинских газетах «Надежда» и «Власть труда», в приложении к последней «Зеленая лампа», а также в сборниках: минусинских поэтов «Живая строка», красноярском «Капельки» и новосибирском «К востоку от солнца-2» и в журнале «Школьный вестник».

           

           

Утро

           

Утро.

Долгое и хмуро-зимнее.

Иней, покрывший сахарной пудрой

Веточный хворост несладкий. Мудро,

Если в окно магазинное.

Солнце.

Легкое и зимне-скромное.

На прогулку небесным питомцем,

Улыбаясь сквозь шубу морозца.

К лету ему быть огромнее.

Сонно.

Вижу «ТВ» одеяльное.

И оно конкурентоспособное.

Не спешу просыпаться особо.

Краски и звук идеальные.

Поздно.

Письмам, звонкам, изменениям.

Мысли тянутся тоненько, мерзнут.

Утро сонное, солнце. Морозно.

Смыслу, идеям, сомнениям.

           

           

Осенняя депрессия

           

Осень от мук одиночества корчится,

Дань человеческих слез собирая.

Ей нелегко категорию творчества

Распределить на всех тех, кто страдает.

Недаром.

Льется тепло ароматного чайника

В душу, замерзшую в сумерках грусти ,

В кровь проникает по каплям отчаянье,

И обнимает тоска, не отпустит

За чувства.

Чувства любви, ожидания, совести.

Жгучий коктейль, вкус забытого слова,

Недонаписанной сказочной повести,

Недосмеявшейся смеси живого,

Чужого.

В воздухе запах осенней депрессии,

Легкие он до краев наполняет.

И не помогут лекарства с компрессами,

Если хандра в сентябре посещает,

Смущает.

           

           

Сессионная зарисовка

 

Июнь, жара, общага, комары.

Мозги зависли – и перезагрузка.

Не найден файл «природные дары».

Воюю с языком, – конечно, с русским.

Но пересдача пусть не ждет меня,

Халяве я «пятерку» заказала.

Осталось поботанить мне три дня

И летний отдых - пиво для начала.

           

           

Зарисовка

           

Маленький дождик, рожденный грозою,

Полз в темноте по асфальту

На ощупь.

Воздух был пьян радикальным озоном.

Лучше сказать непонятно,

Так проще.

Прошлого сон, порожденный желаньем,

Шумно ступил на подушку,

Бестактно.

Хитрый захватчик, проник он в сознанье

И предал Морфею душу.

Контракты?

Холод железными пальцами щелкнул,

Разрушив тепло иллюзий,

По стеклам.

Ночь заглянула непрошено в щелку,

Закончился срок прелюдий,

Истек он.

           

           

***

Мимо жизнь поток людей проносит,

И машин, и отзвуки борьбы.

В октябре рост грустевого спроса.

Утонула утренняя осень

В песнях из «Иронии судьбы».

           

 

Иван ВОРОБЬЁВ

 

Родился в 1948 в Свердловске. Жил в Кургане, Ленинграде, в деревне Озеро Вавилово и Перми. С 1963 в Академгородке, где закончил ФМШ, физфак НГУ. Преподаватель физики в ФМШ, автор ряда учебных пособий, научно-популярных и методических статей, кандидат педагогических наук, профессор. Стихи пишу с 1964. Выпустил книгу стихов «Четыре угла дома» (Новосибирск, 1993). Один из авторов книги «Эхо в квадрате. Антология лирики четверых» (Москва, 2004). Публиковался в сборниках и периодической печати.

           

           

***

            Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

               С голубыми ты глазами, моя душечка!

А. Григорьев

           

Птичка искренне поёт

Или притворяется?

Жёсткой тёркой язычок

Пламени касается.

           

Отступает завиток,

Гнётся, вьётся, дразнится.

Не подумаешь, что жжёт,

Кажется, что ластится.

           

И не вдаться бы в обман –

Деревцо качается.

Над сгоревшею листвой

Дробь переливается.

 

2003–2005

           

           

ПТИЦЫ

           

Как пилось?

 – Пожалуй, что горько.

Как елось?

 – Пожалуй, что сладко.

            И как плясалось вприсядку,

Как дремалось на койке…

           

Как с кочки

Прыгал на кочку –

Чтобы добраться до света…

            Какого цвета сорочка,

И птицы какие летом

Будили,

В окно стучались?

            Куда они подевались?

 

Они-то куда

Подевались?

 

9.11.2003

           

           

СВЕРСТНИК

           

Он чего-то не преодолел,

А потом уволился, болел,

Или был уволен и судился…

Оказался не у дел,

Не запил – развёлся и женился.

И теперь – доносят – нелюдим,

Нет детей.

Оно, быть может, лучше.

А всё помнится, как рядышком сидим,

И, развеселясь, гадаем с ним,

У кого какая будет участь.

 

04.08.2004

           

           

ЛЕС

           

Странно думать,

Что мы спасены…

Но, во всяком-то случае, живы

И какие-то силы души,

И какие-то сердца порывы.

Ну и память

О том и о сём

Защемит,

Ещё радует, мучит…

Меж деревьев с листвою летучей –

В лес вернулся,

И как он шумит…

 

12.09.2004 

           

           

РАЗГОВОР

           

С первым встречным

Вести разговор,

Ну и с третьим,

Которого встретил.

Это всё же одна из опор,

Чтобы нам оставаться на свете.

Это всё-таки способ понять,

Что не так уж один

В этом мире.

Мол, погода,

Ядри её мать…

Ну и как отопленье в квартире?

 

7.10.2004

           

           

КОТЁНОК

           

Тот котёнок,

Который мяучил

Не путём,

Стал облезлым котом.

Но расклад ли такой

Или случай –

Продолжает

Вселенную мучить,

И при этом

Он прав

Кое в чём.

           

Может, вправду

Есть в этих созвучьях,

Раздирающих

Воздух и сон,

Весть какая

И истины лучик,

Иль в преддверии

Близкой падучей

В взбухших венах

Блуждает гормон?

           

Выгнул шею,

Антенна на крыше…

Облака разошлись,

И луна

Опускается ниже

И ниже.

Вот и стала

В окно

Не видна.

 

26.11.2004

           

           

***

               Спиритические силы со временем будут изучены и, может быть,

найдут себе применение в технике, подобно пару и электричеству.

                                            В. Брюсов

           

Декадент, символист, морфинист, –

Ну и как там

У мрака во мраке,

И найдётся ль бумаги там лист,

Чтоб сложить голубка

Из бумаги?

           

…………….

…………….

…………….

…………….

           

Мёрзлый пар

Над водою стоит,

В сером небе

Ни утро, ни вечер.

Самолётик, ныряя, летит,

Никаким ПВО

Незамечен.

 

2004

           

           

ПРЕДМЕТЫ ПРОЗЫ

                                   А. и В.

            Какие-то простые вещи…

Ну, например,

дитё родилось, –

Не то, чтоб стало

дури меньше,

Но как-то всё переключилось.

           

Не то, чтоб

Проявились силы,

Которые не снились прежде…

Сдираешь кожицу

С черешни,

Сосёт,

Смотри, не проглотила б.

           

Пелёнки, диатез, отрыжка,

Кормленье,

Поночамвставанье…

И временами

Просветленье,

И помраченье

Временами.

           

2005

           

           

КАМЕШЕК

           

Камешек

Сидит в траве,

Пригорюнившись

Как птица.

Не лежится,

Не летится,

Ну, и грустно

В голове.

           

Он глаза свои

Закрыл

И сутуло

Спину горбит,

То, что было,

Только б вспомнить,

Вот ведь помнил –

И забыл.

           

Вроде близко бы

Гнездо,

Да давно его покинул.

Что здесь сделалось за зиму,

Зацепиться бы

За что?

 

01.05.2005

           

           

УТОЧКА

                        В. Черникову

           

Ведь что-то должно быть

Константой,

Девчонка ты или пацан,

А уточка – не виновата,

Плывёт себе

В свой океан.

           

Ведь сколько соблазна

И страха,

И нужен упор и устой,

А уточка – не виновата,

Летит как умеет

Домой.

           

Магнитные бури бушуют,

За тучами звёзд

Не видать,

И как она может –

Вслепую –

Дорогу свою угадать?

           

Заплату нашей на заплату,

И в ворот

Иголку воткни,

А уточка – не виновата,

И ты её зря

Не вини.

 

29.06.05

           

 

Николай ВОРОНКИН

 

Родился в 1933 в крестьянской семье в Алтайском крае. Мать умерла, когда мне было три года, а когда мне было 8 лет, погиб на фронте отец. Мои старшие сестра, брат и я остались сиротами. Из деревни мы все поразбежались. Я в Барнауле окончил ремесленное училище, стал формовщиком-литейщиком. Служил под Хабаровском возле реки Уссури. Там и родилось мое первое стихотворение. Из армии приехал в Новосибирск. Окончил радиотехникум, работал на заводе «Экран», затем переехал в Академгородок, где работал радиотехником.

           

           

***

Россия – сосущее имя.

Как будто росою сосцы

С зарею багряно омыты

Губами щенков и тоски.

           

Тоска по-щенячьи, по-детски.

И годы под гору летят.

Россия сосет мое сердце.

Я – мать, а Россия – дитя.

           

           

***

Уж спать пора. Но держит у окна

Меня стихия, буйствуя на воле.

Колеблясь, гнутся травы низко в поле,

И ломит лес воздушная волна.

           

Что вижу я? Ни радости, ни счастья.

Все в суете и здесь, и в небесах.

И кажется, природа терпит крах

И я готов дарить всему участье.

           

Как жалок ныне беззащитный лес!

Я жителей признал в нем первобытных,

Поклоны бьющих, ужасом убитых.

В разгаре жизнь… а кажется – конец.

           

 

Владимир ГОЛУБЯТНИКОВ

 

Родился 1 сентября 1947 в семье военнослужащего.Учился: Калининское суворовское военное училище (1958–1960); ФМШ (1965–1970); НГУ (1965–1970), аспирантура ИМ СО РАН. Работаю в Институте математики ведущим научным сотрудником и профессором в НГУ. Авторские сборники стихов: «Группы Гомологий» и «Многообразие без края», участвовал во всех выпусках альманаха «К востоку от солнца» (с 1999).

           

           

НЕМНОГО ДИАЛЕКТИКИ

           

Сколько пропито, разбито, позабыто.

Сколько продано, сдано, пересдано.

Мы под бременем сознания и быта

Ожидаем переезда, съезда, но

           

Все неновые проблемы и задачи,

Что утрачено и приобретено,

Не оставит нас ни в море, ни на даче,

Ни в постели, ни в ямской карете, но

           

Всё меняется, ветшает постепенно,

Словно ленты довоенного кино,

Нам полезны витамины внутривенно,

И давно уж поджимают сроки, но

           

Не помогут ни лекарства, ни диета,

Коль в душе своей огонь ты не зажёг.

Лето красное прошло, пройдёт и это.

Ну, так с Богом, в добрый час, на посошок.

 

2004

           

           

ПРИКЛАДНАЯ ГЕОМЕТРИЯ

           

Я любуюсь с высоты

Треугольной пирамиды,

Как в садах Семирамиды

Распускаются цветы.

           

Всех царица напрягла,

Чтоб сады её повисли,

А с меня взимает мысли

Про трисекцию угла,

           

И про пятый постулат,

Про симметрии кристалла.

Жизнь нелёгкая настала,

Горек хлеб и шоколад.

           

Уч-Кудук и акведук –

Много дел у землемера,

А в награду мне химера,

Всё течёт, а я иду к…

           

Вот, невольницы в саду,

Все прекрасней Беатриче.

Я учу потоки Риччи,

В сад сегодня не пойду,

           

Буду вдумчиво листать

Клинописные страницы.

Вавилонские блудницы,

Подарите Благодать.

 

2004

           

           

ОТВЕТ АССАРХАДОНА

           

Блаженный мужик без царя в голове,

Похоже, что звёзд не хватаешь с небес ты,

А всё сочиняешь свои манифесты,

Мечтая о чаче, халве, пахлаве.

 

Не внемлю я суетной праздной молве,

Дремлю безмятежно во время сиесты,

И все мне подвластны – министры, невесты

И в Нижнем Египте, и в Верхней Туве.

           

Не лезь понапрасну в бессмысленный спор,

И, если сменяешь перо на топор,

То станут достоинства зримы, весомы,

           

И счастье увидишь в любимых очах.

Да, вот ещё, кстати, пока не зачах,

Используй по делу мои хромосомы.

 

2004

           

 

Сергей ГОЛЬДИН

 

Родился в Ленинграде до войны. Военное и послевоенное время провёл во Владивостоке. Закончил Ленинградский горный институт. После окончания поехал в Западную Сибирь, где до сих пор живу и работаю геофизиком, как раз посередине между двумя своими родными городами. С НГУ связан более трёх десятилетий. Стихи стал писать, когда большинство писать бросает, – после тридцати. Опубликовал сборник стихов «Стихи. Не формулы». Академик РАН.

           

           

Новые стихи

           

***

Там, где японские холмы

бесшумно вверх произрастают,

где в темной чаще валуны

свой век тягучий коротают,

           

там, где спокойный океан

волною остров огибает,

где древний, потемневший храм

вошедших к мудрости склоняет,

           

где мгла лежит в сезон дождей

в долинах влажным одеялом,

там вечность бродит меж людей

своею поступью усталой.

           

Не прислониться, не уснуть –

Такая тяжкая работа!

А если бы позвала в путь?

Нет, не пошел бы. Неохота.

           

И вечность свой имеет срок –

Ей жить всего – от взрыва к взрыву.

Мне ближе юный мотылек,

Что взвился в небо над обрывом.

           

И что ж его влечет в отрыв?

Одно лишь – встреча с Клеопатрой.

Свою мечту взахлеб избыв,

Он и не думает, что – завтра…

 

Мицунами–Москва, июль 2004

           

           

Март

 

Я пережил уже весну,
когда я брел дорожкой парка,
где солнце в качестве подарка
дарило тени на снегу.

А дело было в январе.
И парк тот был не  з д е с ь.  В Канаде.
Я шел, забывшись, в небо глядя,
и мне казалось: я – в е з д е.

Как этот снег. И этот март,
что вовсе не явился чудом,
а был всегда, и был  п о в с ю д у
как повседневный Божий дар.

Я шел вдоль речки Кокитлам.
Шумели рядом перекаты
и, как вчерашние закаты,
напоминали мне: я    т а м!

Но  з д е с ь  – еще наступит март!
Еще спасительная карта
придет и мне. Ведь я без марта –

как шулер без колоды карт!

 

Январь 2005

           

           

Из старых тетрадей

           

***

Я убежал из темной кельи,

Услышав шумный хоровод,

И бросился в разгар веселья,

Как будто в омут теплых вод.

           

Кругом мелькали лица, маски –

Яга, цыганка и скелет,

Как чуда, ждал я чьей-то ласки,

Но маски отвечали – нет!

           

Когда ж на миг мне удавалось

Себя со всеми совместить,

В угарных плясках карнавала

Рвалась связующая нить.

           

И снова в странном отчужденье

Кружился рядом хоровод.

Пугали заданность движений

И ритма обреченный ход.

           

И все же, все же сопричастность

Коснулась моего лица,

И праздника хмельная страстность

Меня крутила без конца.

           

Я пел, плясал, менял партнеров,

Меня несла хмельная страсть…

Не страшен мне твой вызов новый,

Судьба! Закрой слепую пасть!

           

1971

           

           

***

Смогу ль поэтом стать другим –

писать изысканно и сложно?

Я не стараюсь быть простым,

но сложным быть мне невозможно.

           

Летят, летят ко мне слова

все той же песни безыскусной.

И голосом своим, что слышится едва,

пою их на мотив конечно ж грустный.

           

Мой критик, эрудит и сноб,

посетует, что я – вначале –

вселял надежды, но утоп

в болотах собственной печали.

           

Ах, критик, ты, конечно, прав!

Но я – признаюсь без обмана –

стихи плету из мягких трав

и хлопьев влажного тумана.

           

Я обращаюсь к облакам,

бреду впотьмах дорогой млечной…

Они ж полны печалью к нам –

к ранимым столь и столь невечным. 

           

 

Екатерина ГОЛЬДИНА

 

Училась на гуманитарном факультете НГУ (1993–1998). Издано несколько авторских сборников стихов, публикации в журналах и сборниках, в том числе и в альманахе «К востоку от солнца».

           

           

***

                        Памяти Васи Герасименко

           

Говорят: погиб на трассе

И уже оплакан всеми.

Как нам дальше жить без Васи,

Что родился в день весенний.

           

Без тебя, подарок мая,

Солнца лучик, лета вестник.

Как нам жить, не понимая,

Где ты, Вася, мой ровесник…

           

Просто взял и канул в выси,

В запредельных восвоясях.

«Вася, Вася, отзовись! – я

В исступленье – Вася, Вася!»

           

Мы не знаем, умирая,

Окончательно ли это.

Возвратишься ли из рая,

Захватив на землю лето?

           

Смерти так легко случиться.

Так обычны катастрофы.

Первый снег в лицо стучится,

Обрывая эти строфы…

           

 

Мария ГОРЫНЦЕВА

 

Родилась в Ленинграде. Мама переехала жить в новосибирский Академгородок, который тогда только создавался. Помню, как рыли котлован под будущий Дом учёных и как за лесочком подъёмный кран строил дом, где я ныне живу. Когда выросла, ходила последовательно в школы 162 и 130. Потом училась в НГУ – на гуманитарном, конечно, факультете. До 32 лет была твердо уверена, что никогда не сумею внятно срифмовать и двух строк.

           

           

***

Если бы ты

пришёл вчера,

в час,

когда зацветают

сады над морем,

когда сны правдивы,

а слова неложны, –

к тебе,

идущему в лучах зари,

берегом,

вдоль самой кромки прибоя,

навстречу

я бы выступила

с процессией

из городских ворот.

И мы бы встретились

на дороге

между морем и городом,

и в городе

тебя увенчали бы

и нарекли царём, –

потому что тогда

ты смог бы

угадывать

моё лицо

под покрывалом:

ведь есть великая

тайна

в случайном

предначертании встреч.

           

Пой! Слышишь?!

Я люблю, когда ты поёшь!

           

Если бы ты

пришёл завтра,

в час,

когда первый снег непрочен,

когда лёд обманчив

на озёрах чёрных, –

ты плутал бы в чаще,

сумеречной и сырой,

где даже давнее эхо

моего голоса

умерло,

и твои следы,

наливаясь влагой,

чернели бы

на снегу.

И тебе пришлось бы

самому наречь себе имя –

Странник,

чтоб тебе позволили

расчистить руками снег

под дикой яблоней

и там,

в сплетении трав,

от скорби серых,

открыть мне лицо

и даже смотреть в него:

ведь нет тайны

в окончательном,

бесповоротном уходе.

           

Плачь! Слышишь?!

Я люблю, когда ты плачешь!

           

Если бы…

Но ты пришёл сегодня.

А сегодня – это всегда скала,

остров,

твердь,

определённость

для разделения вод

уже мёртвого

и ещё не живого.

И потому оттуда

устремлю на тебя

взгляд смерти

и скую тебя

тишиною.

           

Молчи!

Я люблю, когда ты молчишь!

 

2003 – 24.03.2005

           

           

МИР ПОЗНАЕТ СОБСТВЕННОЕ НЕСОВЕРШЕНСТВО,

ОТРАЖАЯСЬ В ДЕТСКОЙ ДУШЕ

           

Оказывается, хлеб растет.

Забавно. Как это:

     буханками на стебельках?

           

Оказывается, кефир бродит.

Как страшно! Разве

     кефир живой?

И стоит ли тогда

оставаться с кефиром

в комнате наедине?       

           

А всего страшнее –

вчера

укусил петух.

Гнал, подлец, до самого забора

и тяпнул за ногу.

А разве

птицы кусаются?

           

Про это не рассказывала бабушка!

Про это не написано в книжках

       с пестрыми картинками!

           

Да, а еще как странно:

Мама

называет бабушку мамой!

Разве у взрослых бывают мамы?

А если бывают...

Да им-то мамы зачем?!

 

16.12.98

           

 

Андрей ДИТЦЕЛЬ

 

Родился в Новосибирске, закончил журфак НГУ, сотрудничал в качестве журналиста и переводчика в региональной прессе. С 2002 живет в Германии, учится в магистратуре университета Гамбурга (славистика, современная русская литература), работает в редакционно-издательской фирме. Публикации: в сетевых изданиях, альманахах Клуба поэтов НГУ, журналах «Замысел» и «Сетевая поэзия», интернет-журналах «Пролог», «Пиитер», «Литературный арьергард», «РЕЦ», «Вечерний гондольер», «Имена любви». Редактор отдела поэзии литературно-публицистического сайта «Точка зрения» www.lito.ru. Участник литобъединения «Рука Москвы». Сборники стихов и переводов: «Пристань» (Геликон /Арт-Лито. СПб, 2000), «Сумерки. Стихи. Четыре рассказа», «Пальцы» (Артель «Напрасный труд». Новосибирск, 2000; 2003).

           

 

ЗИМНИЙ ОТРЫВОК

Это птицы над нами застыли в стекле
или, — словно в какой-то прозрачной смоле, —
так, что взмахи их крыльев замедленны, сонны,
и доносятся сверху то вздохи, то стоны.

Это холм и долина с ленивой рекой,
до которой отсюда тянуться рукой,
повторяя ладонью изгиб ее русла, —
и река отзовется старинно, как гусли.

Это дом с острой крышей и сад у холма
(припорошена чуть горизонта кайма)
и молчание над обитаемым миром
в стылом воздухе, между землей и эфиром.

Это музыка (или туман, или снег)
оседает на наш заплутавший ковчег.
Это крутится медленно та же пластинка.
Новый век догоняет как кошка снежинку.


ЯНУС, ЯНВАРЬ

           

Вот и уходит, оставив пустые облатки,

пару монеток, хандру и лукавые речи, —

вволю намедни с тобой наигравшийся в прятки, —

месяц двуликого Януса. Ладно, до встречи...

           

Если, отринув сомнения, было бы можно

в кои-то веки довериться лучшему богу,

жили с тобой неразлучно, деля осторожно

счастье, и горе, и хлеб на двоих понемногу;

           

и берегли бы, любовно и неторопливо,

каждую мелочь; и, верно, не знали печали;

утром, пропитанным запахом кофе и сливок,

за руки взявшись, до вечера не разнимали.

           

Кто там стучится в калитку? Не сам ли двуликий, —

может, наскучило спать под замерзшим подзолом,

или, случайно разбуженный солнечным бликом, —

жжёт воспаленное горло февральским ментолом?

           

           

БЕЗ НАЗВАНИЯ

Легче всего потерять то, что становится смыслом;
что наполняет полую форму песком, голосами, шумом.
Мы только куклы в игрушечной комнате детства,
мы не становимся старше, лишь равнодушней.

Вера личинки – отбросить высохшие покровы,
освободить от слизи и ветоши новый панцирь.
Прах станет духом, когда расправится новая кожа...
Всем бы воздать по вере, но трещина в старой чаше.

Трещины в штукатурке, серый налет на сером.
Пыль торжествует над книгами: старые переплеты,
в них пустота, ни единой буквы, молчание, полночь.
В вечности нет ни латыни, ни кириллических знаков.

Свет появляется в точке – но исчезает, не длится –

видимость перехода за грань, на другую клетку.
Все начинается снова, поиски счастья и моря,
если на картах указаны контуры водоемов.

Дай мне холодную руку, пока незнакомый встречный.
Если увидимся где-то в онлайне, отправь мне ссылку –

ты, несомненно, писал или пишешь тексты.
И все равно, ты со мной или нет, я тебе верю.


СЕРДЦЕ

Бахыту Кенжееву

Чем-то должно быть наполнено сердце, хоть ватой.
Лишь пустовать ему гибельно, гнать вхолостую
пресную воду. Ни радости нет, ни утраты...
Речь неподдельную где отыскать мне, живую?

Снова на рыночной площади те же актёры
тешат толпу. Гомонят на дощатом помосте.
Толку ли петь посреди громогласного хора,
толку ли бражничать, если не собраны гости?

Где-то на озере братья раскинули сети.
Кто же твой ближний, Иаков, и всякий ли близкий?
нынче в сети с малых лет маловерные дети
заняты чем-то, знакомятся по переписке.

Чем-то должно быть наполнено сердце, хоть словом –

остовом слова, строкой в эмигрантском транслите.
ты, чужеземец, поймешь меня лучше другого;
сидя в сafее, сопоставишь случайные нити.

Просто одних уже нет, а другие далече...
Как мне хорошие люди сказали намедни,
много чужого в моем языке, в моей речи,
сможешь ли ты подтвердить, дорогой собеседник?

К делу пока не приступишь, лишь сказывать скоро...
Всеми осмеянный, как неразумный калека,
в полдень крадусь с фонарем через вымерший город
с новой надеждой найти, наконец, человека.

           

***

Небо стало как последняя рубаха.

Покидая накануне Капернаум,

все добро раздал Малахия, как учит,

собирая разноликий люд на площадь,

босоногий проповедник с медной рыбой.

           

И смеялись над Малахией бродяги,

никогда не жившие в домах с садами:

дорогое ложе, пышный виноградник

и красавицу из Мидии оставил,

а повесил рыбу медную на шею.

           

«Пусть становятся грубее руки, кожу

обожжет скорей неласковое солнце.

Если выведет дорога в новый город,

на окраине жилище для ночлега

отыщу по медной рыбе над дверями...»

           

Как ребенок, удивляясь свежим краскам

неба и земли, он направлялся в горы,

не успев еще, как водится, постигнуть

разочарования. Казалось, ветер

доносил ему вдогонку запах рыбы.

           

Облака над иудейскою пустыней

истончились. Через рваную прореху

медно-красный луч упал на хмурый камень,

притворившийся сейчас огромной рыбой.

И померк левиафан за горизонтом.

           

           

INTERMEDIUS

           

В те вечера как чашечки весов
мы равновесие постичь могли бы,
и существа из самых легких снов
нас навещали, матовые рыбы;

дарили вещи свой нехитрый лоск,
казался месяц хитрым и раскосым.

В какую форму отольется воск –

к чему напрасно мучиться вопросом...

           

           

СТИХИ НА БЛАНКЕ ПРОПИСКИ

Ewiger Schlaf oder was Is doch lanweilig Nee Wieso nich endlich Ruhe Willste doch immer Schon Aber Doch nich dauernd Doch nicht fur ewig Kann man sich eh nich ausdenken Spring.

Dea Loher

Вечер. Юрген спешит покинуть свое бюро
и выезжает из порта через Сан-Паули в сторону дома,
как он привык каждый день. На работе лежат счета;
в эти минуты на мониторе гаснет screensaver...
Юрген тратит почти полчаса на поиск парковки
и оставляет машину на улице полевых родников.

Сразу проходит на кухню забросить в духовку пиццу
(и добавляет, подумав, пару пластиков сыра.)
Юрген снимает рубашку, садится с ногами в кресло,
щелкает пультом и попадает на новости спорта,
переключает на «Симпсонов», снова идет на кухню.
К ужину можно позволить глоток сухого вина.

Юрген садится за клавиши, пробует вспомнить рондо...
думает о родителях и набирает номер.
«Мама, как там у вас на Эльбе, не затопило,
правда ли, в Ведель можно добраться только на лодке?
Да, я скучаю по вам...» И мама вздыхает в трубку.
Юрген уносит посуду и принимает душ.

Быстро темнеет. Юрген на старом велосипеде
едет по парку, берегом отводного канала,
через восточный квартал и красные фонари;
ставит велосипед у дорожного знака, идет пешком,
входит по ржавой железной лестнице в маленький клуб,
платит за вход и напиток, сдает свой плащ в гардероб.

Теплая водка с каким-то соком, после второй
можно пойти на танцпол, но там еще как-то пусто.
Лучше small tаlk о публике и чаевых с барменом.
Да, все начнется по-настоящему после часа.
Рядом садятся двое и начинают флирт.
Юрген танцует где-то до трех и уходит. Ночь.

В воздухе вкус металла, влага близкого моря.
Шпили церквей тают вверху в непрозрачной дымке.
Юрген вдруг понимает, что все стало тихо.
Ветер доносит запах солода из пивоварен в Хольстене;
запахи порта, кофе и пряностей, мокрого дерева,
сколько их можно теперь почувствовать и узнать...

Юрген берет свой велосипед и едет к заливу,
десять минут стоит у воды, включает мобильный
и отправляет короткую новость другу в Берлин.
Едет обратно в город. Сворачивает в Сан-Паули,
снова идет пешком. Социальный район, пять утра.
Юрген выходит на крышу дома самоубийц.

«Мне уже двадцать девять, было вполне достаточно»;
делает шаг – и земля приближается... но лишь секунду –

и начинает медленно удаляться... Становится меньше.
Юрген.... Юрген уже с трудом различает внизу
порт с кораблями, город, улицу полевых родников,
кошку в окне соседа, парковку, почту и магазин.

Гамбург 25.06.2004

 

 

Галина ЗАЙНУЛИНА

 

Родилась в Новосибирске 7 июня 1942. В 1983 окончила Новосибирский политехникум. Стихи начала писать в 1982. Это мои дети, которых я умываю, глажу, причёсываю. Иногда вместе с ними плачу, рыдаю, иногда радуюсь и смеюсь. Работает в музее под открытым небом вблизи Академгородка, там и живёт.

           

           

КОНИ

           

Эх вы кони! Эх вы кони!

Эх хитрючий грунькин глаз!

Не увижу вас я ноне,

Потому как нет сейчас.

           

Всё ушло туда, в былое,

И словно ветром унесло,

И хождение рысцою…

Теперь не будет ничего.

           

Бесподобное создание

Жеребушка такова…

И порою её ржание

Здесь сводило всех с ума.

           

Цвет мышино-серебристый,

Видно, лёг ей на чело,

От Груни, якутки чистой,

Знать, не досталось ничего.

           

Где вы, кони? Где вы, кони?

Где хитрючий грунькин глаз?

Не увижу вас я ноне,

Потому как нет сейчас.

           
Август 2001

           

           

ИЩУ КОТА

           

Ищу кота. Ищу кота.

И сбилась с ног. И суета.

А он на полочке лежит

И сверху на меня глядит.

           

Отведай, котик, молока,

Парное, пенится пока.

Не хочет с полки уходить.

Мы можем там его разлить.

           

Не понимает сути кот,

Что там хозяйка достаёт.

Отведай, котик, молока,

Парное, пенится пока.

           

22 августа 2001

           

 

Владимир ЗАХАРОВ

 

Родился в 1939 в Казани. Учился и работал в Смоленске, Новосибирске (первый выпуск физфака НГУ) и Москве. Живет в подмосковной Черноголовке. Известный учёный, физик-теоретик и математик, академик РАН (1991), лауреат государственных премий СССР (1987) и Российской федерации (1992), лауреат медали Дирака (2003). Опубликовал книги стихов (Хор среди зимы., М., 1991; Южная осень. М., 1992; Перед небом. М., 2005). Один из авторов тома стихов поэтов Академгородка (Эхо в квадрате. Антология лирики четверых. М., 2004). В последние годы много публикуется в отечественных журналах, отечественных и зарубежных альманахах.

           

           

Пыль

(Ташкент, сентябрь 1986)

           

Человечество построило города –

из гостиницы выйди ночью,

тебя обступит

незнакомо жаркая сушь,

на тебя не посмотрит

однорукий афганский герой.

Большинство городов лежит

в теплой зоне Земли.

           

Вот твоя неожиданная прогулка –

площадь расставила стены фонтанов,

развесила нити и бусы фонтанов,

вырастила циклопические цветы фонтанов,

все изнутри наполнила светом,

только над недостроенным мавзолеем

Шарафа Рашидова – тьма.

           

Не строй себе никаких иллюзий,

ты чужой в этой чуждой стране.

Что за пыль хозяйничает в переулках!

Большинство городов лежит

в пыльной зоне Земли.

           

Эта пыль не чета твоей

ленивой российской пыли,

та – лишь вчерашняя грязь,

в которой вязла тройка Чичикова,

эта грязь вовсе не брезгует

проходящим мимо поэтом.

           

А здесь – прах декхан,

выкормленных лепешками и урюком,

их худых коричневых тел

с залитой потом грудью,

прах красавиц в цветастых платьях,

умерших от дизентерии,

костяная мука,

ее заготавливали

и Чингисхан, и Тимур,

а потом уж Буденный

при помощи пушек.

           

Пыль живет своей жизнью по переулкам,

занимается торговлей,

устраивает свадьбы,

ханская гвардия фонтанов,

подняв водяные мечи,

не пускает ее во дворец.

           

Такова правда, но не вся правда,

это еще и прах тысяч восточных поэтов,

прах Рудаки,

прах Омара Хайяма.

Ты хотел иметь друга – восточного поэта?

Нету у тебя друга – восточного поэта,

так что садись в поезд, чужеземец,

уезжай отсюда, и поскорее.

           

Где-нибудь, на широте Сталинграда,

ты посмотришь отрезвевшим глазом в окно,

и придет мысль, что земля плоская,

плоская-плоская

до самого Ледовитого океана.

           

На самом деле

она опасно закругляется к экватору,

и там –

что Ташкент!

Там города,

города с дворцами,

с тысячелетними мозаиками,

города с базарами,

с толпами смуглых людей в белых одеждах,

там тепло,

там можно ночью спать на камне,

и там пыль, пыль,

неукротимая пыль.

           

           

Улус Джучи

           

1. Перед телевизором

           

Золоченое брюхо ханского вертолета

засверкало роскошно над заснеженным лесом,

велик, огромен Улус Джучи.

– Непобедима доблестная армия монголов

и прекрасно она вооружена.

 

– Хороша была армия и у японцев,

есть у них такая солдатская песенка:

Когда наша дивизия мочится у Великой Китайской стены,

над пустыней Гоби встает радуга,

сегодня мы здесь,

завтра в Иркутске,

а послезавтра

будем пить чай в Москве!

Перевод Аркадия Стругацкого,

случалось, он пел эту песенку

и по-русски, и по-японски.

           

 – Вы были с ним друзья?

 – Сильно сказано,

большая разница в возрасте.

Хотя однажды летним утром,

в одной квартире на юго-западе Москвы,

семь бутылок «Эрети»,

было такое грузинское вино,

дешевое, кисленькое,

но совсем неплохое.

           

 – Смотрите же как картинно

выпрыгивают всадники из вертолетов на снег

и сразу строятся в боевые порядки.

Куда они,

неужели штурмовать Рязань?

           

 – Очень даже и может быть!

Пока мы тут с вами калякали,

наступила зима,

пооблетели листки календаря.

Какое сегодня число?

Пятнадцое декабря

тысяча двести тридцать седьмого года.

           

           

2. Поскачем

           

В угоду нежгучему вкусу

Ветров, нанимающих нас,

По бывшему Джучи Улусу

Поскачем, прищуривши глаз.

           

Пускай громоздятся подобья

Заводов, и фабрик, и школ,

Мы будем на все исподлобья

Глядеть как надменный монгол.

           

По нашему Старому свету

Мы мчимся на новом авто,

Мы тоже любили все это,

Понять невозможно, за что,

           

Когда у ступеней истертых

Молить «А быть может, а вдруг»

Бесцельней, чем завтрашних мертвых

Лечить наложением рук.

           

           

Демоны Галла

           

Демоны Галла сошлись на дороге,

На перекрестке путей,

К бегу стремятся их быстрые ноги,

Ждут только нужных вестей.

           

Как же ты счастлива нынешним летом,

Счастьем сочится твой рот,

Демоны Галла узнают об этом,

Каждый из них – скороход.

           

Сладостно быть молодой и желанной,

Но не стареют они,

Те, что из ада за вздорной Инанной

Вышли в шумерские дни.

           

Так же безжалостно зенками шарят,

Не прекращая труды,

Женскому лону восторга не дарят,

Чистой не любят воды.

           

Семеро тех, что гнались за Думузи,

Не потерялись во мгле,

Что из того, что с душою в союзе

Крепче ты всех на земле,

           

Быстро художник портреты рисует

На перекрестке дорог,

Быстро и сдержанно карты тасует

Не рассуждающий рок.

           

           

Валгалла

                        Уеду, уеду, уеду

                              В далекую, яркую степь

                                                           Ю. Мориц

           

Валгалла бескрайна. Там поле

Обласкано первым дождем,

Там каждому вольному воля,

Там каждый стоит на своем,

           

Там парус надул свои щеки,

И, розовый, скрылся из глаз,

Мы скачем по степи, и Локи

Встречает у озера нас.

           

Там крепки у коней подпруги,

Там нежен мороз поутру,

Там первые наши подруги,

Их косы летят по ветру,

           

Там снег выпадает и тает,

Рассветы там так хороши,

И так там легко зарастают

Блаженные раны души.

           

           

Апрель в Аризоне

           

Ветер

царствует над эвкалиптами,

пара юных коршунов

плавает в небе над эвкалиптами,

Они бросают друг на друга влюбленные взгляды,

а куропатки и кролики

жмутся испуганно по кустам.

           

Завтра коршуны начнут вить гнездо,

приносить в клювах сухие веточки,

а я поставлю треногу,

укреплю фотоаппарат

вот –

ветер в моих волосах!

           

Хотите, называйте меня

«Ветер в его волосах»,

хоть я уж

немолод.

           

Кончились весенние каникулы,

начались факультетские party,

будем улыбаться друг другу,

пить вино из картонных коробок,

наливая его в пластмассовые стаканы,

здесь экономная протестантская страна.

           

Женщины привезут сюда

совсем еще новых младенцев,

достойные женщины

и которые так себе,

я различаю –

все-таки

ветер в моих волосах!

           

Но младенцы улыбаются совершенно одинаково,

все вокруг улыбаются одинаково,

ветер царствует над эвкалиптами,

завтра в кроне тополя

засвистит пересмешник,

здесь нет соловьев.

           

           

Квебек

           

Все это везли сюда морем,

Все сокровища Французского зала

Музея искусств в Монреале,

Эти портреты маркиз и маркизов

В трюмах парусных кораблей

Переваливались с волны на волну,

Нужно ведь было

Не попасть еще на Тортугу *

Или на дно океана.

           

Все везли сюда морем. И эти

Расписные узорные сани

Из родимой Тулузы

В обретенную ныне Канаду,

Стиль рококо,

Золоченные цельные волки резные

Из далекой Тулузы

Для румяных снегов Квебека.

           

Только в бесснежной Тулузе

Могли и сварганить

Бесполезную сию безделушку,

Не летала она

По синим снегам Квебека

За бесстрашной лошадкой,

Уж слишком субтильна,

А стояла она

В приемной

Губернатора дальних провинций,

Где косились на нее с изумлением

Вожди гуронов,

Получая за скальп

Извечного недруга-ирокеза

Или даже англоязычного недочеловека

Целый доллар канадский,

Что стоял тогда крепче,

Чем паршивые доллары янки,

Как, впрочем, и нынче.

           

*Тортуга – остров в Карибском море, столица пиратов.

           

           

Дизентерия

                              По заводу, где делают левомицетин,

                              Бродят коты.

                                                                          А. Парщиков

           

Молодой, красивый, загорелый,

за месяц в горах основательно отощавший,

я съел люля-кебаб на улице в Ташкенте,

и вот она, дизентерия!

           

Раньше целые армии она выкашивала,

и многих великих людей

из жизни она увела.

           

Вообразим себе бриллиантовое,

ультрамариновое Карибское море,

полный штиль,

даже не маневрируют

английские линейные корабли,

а в адмиральской каюте

на нечистом ложе

распростерт сэр Френсис Дрейк.

           

Это он, сын псаломщика,

обогнул мыс Горн,

ограбил беззащитные испанские колонии в Перу,

это его галионы

едва не тонули,

доверху наполненные золотом,

это чтобы его наказать,

Испания снарядила Великую Армаду,

но Господь не позволил…

Это его имя

Прославляют матросы во всех кабаках!

А сейчас последний здоровый матрос за ним ходит,

и скоро уже

праздничный фейервейк в Сарагоссе.

           

Больному дизентерией

трудно сохранить достоинство,

это удалось

Веспасиану Деньги не Пахнут,

он сказал:

«Император должен умереть стоя»

и такое исполнил.

           

А император Каракалла

долго истязал весь цивилизованный мир,

страдая дизентерией

в подострой хронической форме,

пока наконец

в жестких кустиках Месопотамии

не был поражен в спину

собственным телохранителем,

кровь на мече смешалась

с жидким дерьмом тирана.

           

Зачем я пишу все это? –

потому что против насмешек

над научно-техническим прогрессом!

Вот подхватит Парщиков, не дай Бог, дизентерию,

будет тогда глотать левомицетин

как миленький.

           

           

Старое кино

           

Фильму тысяча лет,

В сапоге у злодея заточка,

Смотрят старый сюжет

Папа, мама и гордая дочка.

           

Пьют рассеянно джин,

На диванах отдельных валяясь,

Примеряет хурджин

Насреддин, на базар отправляясь.

           

Как дворец их гараж,

Там, на крыше, умолкли уж птицы,

На экране – мираж,

Или тайны индийской гробницы.

           

Видел я много стран,

И вполне хорошо понимаю,

Я не Финн, не Руслан,

Даже мне далеко до Рогдая.

           

Я – Фарлаф и Ратмир,

Я – Фальстаф, но я должен до гроба

И за весь этот мир,

И за старые фильмы особо.

           

           

Война

           

Этот умник был, а этот был простак,

Этот этак был убит, а этот так,

           

Нынче новые настали времена,

Значит, скоро будет новая война,

           

Все в порядке, мудрецы и дураки,

У войны не притупляются клыки,

           

Ибо роза – это роза, это боль,

Видишь, девушка стоит, желтофиоль,

           

Как стоит она печально у стены,

Подойди и расскажи, что ты с войны,

           

С бесконтактной современнейшей войны.

           

           

Визит

           

Коньяк «курвуазье»

С утра обжег мне глотку,

Я все-таки, месье,

Предпочитаю водку.

           

Свой своего не съест,

И Ваш визит так кстати,

Произошел наезд

На моего дитятю.

           

«Наезд», «отпад», «откат» –

Что за слова такие?

Признаюсь, я не рад,

Куда идет Россия.

           

Язык наш засорен,

(Возьмите, это вкусно!)

Я этим оскорблен

Печатно и изустно.

           

Не ангел мой сынок,

Но ведь не Хашим Тачи*,

Ну, допускаю, мог

Взять деньги без отдачи.

           

Но «счетчик», но «кирдык», –

Кто как, а я разборчив, –

Конечно, я старик,

И очень разговорчив,

 

Но я б свернул башку

Такому беспределу.

Однако по глотку –

И переходим к делу.

           

* Хашим Тачи – лидер албанских сепаратистов в Косово; фигура вроде Басаева.

           

           

Подмосковные вечера

           

Сначала цветет черемуха,

потом сирень,

целое море сирени!

Он стоял и курил

на балконе двухэтажного деревянного дома,

большая роскошь по тем временам.

Приближалось утро.

           

Он говорил про себя:

три недели,

ты, конечно, все уже подписал.

А помнишь Азов,

офицеров тех белых,

мальчишек гордых, горячих.

Ах, Азов, Азов,

это ведь зов!

Вот когда пришел ко мне

этот зов!

           

А еще – вспомни Кронштадт,

матросов с их полоумными клешами,

больше мы с тобой не увидимся,

очных ставок у нас не делают.

           

Ударил тут соловей,

царь лесов и полей,

весь мир наполнил свистом и щелканьем,

призывая подругу,

обещал

быть верным мужем,

защитником, покровителем,

угрожал сопернику.

           

«Жрать хочет, потому и поет»,

и вспомнился Зощенко,

тихий такой, пригожий,

хорошо, что мы его не шлепнули,

хотя ты и настаивал.

           

Пройдет некоторое количество времени,

и как раз в этих местах

будут написаны

«Подмосковные вечера».

           

           

Стихи о Сталине

           

1. Барабаны, или ленинградское дело

           

Январьской ночью

тысяча девятьсот сорок девятого года

происходило заседание Политбюро

и Сталин сказал:

«Мы пошли на смелый шаг,

разрешили православную религию для беспартийных,

но теперь члены партии им завидуют,

нужна религия и для коммунистов,

несколько религий.

Для высшего руководства ВКП(б)

религией станет

вудуизм.

           

Вудуизм зародился в черной Африке,

расцвел на Гаити.»

Сталин помолчал, раскурил трубку и сказал:

«Вам пора знать,

я – барон Суббота,

верховный жрец вудуизма.

           

В практике вудуизма

важней всего барабаны,

сейчас нам их принесут».

           

Вошли одиннадцать красивых кремлевских курсантов,

внесли одиннадцать больших барабанов,

и Сталин сказал:

«Эти изделия –

из Гаити,

но скоро мы будем делать собственные барабаны,

у нас есть Аскания-Нова».

           

Выяснилось – никого не надо учить,

все согласно грянули в барабаны.

Грянули барабаны,

и вся земля услышала их голос,

звуки барабанов проникли в глубину океана,

где кашалот, держа в зубах кальмара,

уходил от подводной лодки,

звуки барабанов унеслись в стратосферу,

где кристаллики льда сбивались в серебристые облака,

даже юная пара снежных людей,

что лежала, обнявшись,

в пещере на плоскогорье Тибета,

услышала их голос.

           

Звуки барабанов услышал рикша

в далеком Кантоне,

еще раз пересчитал

заработанные трудом юани

и, подумав, решил

вложить их

в подпольную партийную кассу

(к городу подходили войска Мао Цзэдуна) –

он был умный человек, этот рикша,

его внуки давно

долларовые миллионеры.

           

Звуки барабана услышал сенатор Маккарти,

отдыхавший на своем ранчо,

и решил, что нельзя больше медлить,

нужно остановить коммунистическую заразу,

и стал готовить выступление перед конгрессом.

           

А будущий знаменитый молодой академик,

в закрытом поселке,

услышав гром барабанов, проснулся,

начертил проект новой атомной бомбы.

           

О! Это – жемчужина человеческой мысли!

Она до сих пор на вооружении.

           

Не перечислить всех, кто слышал

Грохот тех барабанов,

В северном полушарии была зима,

В южном – лето.

           

Я до сих пор помню

этот грохот,

мне было девять лет,

мы жили в нищем деревянном доме

чуть не в центре Казани:

огород, сосед-уголовник,

русская печка,

отец – беспартийный.

Но он не ходил в церковь,

чиновник невысокого ранга.

           

В ту ночь мне приснился сладостный сон:

Сталин обнял меня одной рукою,

в другой – девочка Мамлакат,

мы стоим на трибуне,

внизу – море флагов,

Красная площадь.

Утром я написал

первые в жизни стихи,

конечно, о Сталине.

           

Мой отец восхитился,

переписал канцелярским почерком,

отослал в «Пионерскую правду».

           

В газете мне оказали немалую честь,

не поверили, что я – автор стихов,

на этом все и кончилось, слава Богу,

там была опасная глупая строчка

«Вечно мы будем бороться за мир»,

и как отец,

человек, немало уже пострадавший,

ничего не заметил?!

           

Не все оказались столь удачливы.

Только под утро

закончилось заседание Политбюро,

и Кузнецов, уходя, сказал Вознесенскому:

«Здорово,

но не есть ли это

особо изощренная провокация ЦРУ?»

           

Маловеры!

Жалкие рационалисты!

Закономерно

оба умерли скоро

жестокой насильственной

вудуискою смертью,

по слухам,

один получил

крюк под ребро,

другой –

крысу в живот.

Amen!

           

           

2. На даче

           

Он даже мертвый страшен был живым,

Когда они писали мемуары,

Не веря, что прошедшее есть дым,

Что выжили,

Что как-никак, а стары.

           

Идет по телевизору парад,

Там на трибуне стынут истуканы,

А тут речам подзвякивают в лад

Толковые граненые стаканы.

 

Но этот страх, что разделяю я,

Кондитерских не потревожет башен,

Во тьму плывет креветка бытия,

А дом небытия стоит некрашен

           

И плотно населен –

Клянусь вам я –

Неряшливый барак небытия.

           

           

3. Новости

           

Куда деваться нам от новостей,

Незваных размалеванных гостей,

Они придут и дико замяучат,

Высокие когда нас мысли мучат.

           

Ах, это тычут в нас дурные дни

Свои копыта, рыла, пятерни

И грохоча, как горные обвалы,

Твердят, что все на свете духом малы.

           

Здесь не простак натягивает лук,

Давно уж корифеи всех наук

Узнали то, что горько разумею:

           

Мы – скрипки,

И из нас покорный звук

Дано извлечь успешному злодею.

           

 

Владимир КАТЕГАТ

 

Механико-математический факультет НГУ (1975–1976). В настоящее время слесарь-сантехник.

           

           

Последняя маршрутка

           

Загорелись огни.

Засветились афиши.

Город становится

Тише и тише.

На последней маршрутке

Мы едем домой,

Но адрес у каждого

Свой.

 

5.09.2004

           

           

прошу у Бога

           

Я прошу

Не на паперти.

Я прошу

У Бога:

Дай мне сроку

Хотя бы немного.

 

8.03.2005

           

           

ПУТЬ В КАЗАНЬ

           

Горят дрова

В ночи,

В последней пачке

Нету дров.

Хоть президентом,

Хоть на день,

И чтобы ночью

Не увезли.

Дети плачут

Каждый день.

 

19.08.2005

 

 

Ирина КОМИССАРОВА

 

Родилась в Новосибирске, там же жила и училась. Закончила НЭТИ по специальности «инженер, программист-экономист». Давно живу и работаю в Академгородке. Последнее время – в Институте экономики СО РАН. Стихи пишу с детства. Публиковалась в новосибирской периодике, в коллективных сборниках, в альманахе «К востоку от солнца», на поэтических сайтах в Интернете, издала в 2003 книгу стихов «Глаза, открытые навстречу».

 

 

***

В окна дома напротив глазами стучусь,

Не умея летать…

 

 

***

Откуда обновки?

На пляже загар примеряла.

 

 

***

Математику в мужья взяла,

Поэзию любила…

 

 

***

Упёрся в стену –

Очередная ступенька эволюции.

           

 

Аркадий КОНСТАНТИНОВ

 

Учился на гуманитарном факультете НГУ. Окончил Новосибирскую государственную академию экономики и управления. Стихи публиковались в коллективных сборниках, в периодике.

           

           

ХАЕЧКИ

           

***

Пустое гнездо!

Ты всё равно чернее

Всех декабрьских туч…

           

           

***

«Доска почёта»…

Только и осталось здесь,

Что «ЛУЧШИЕ ЛЮ…»

           

           

ОДНОЙ СТРОКОЙ

           

***

Борьба за чистоту – почти сумо!..

           

***

Как постарели вздохи на скамейках!..

           

***

Душа, а ордер на переселенье?!..

           

 

Владимир КРАСАВЧИКОВ

 

В 1968 окончил механико-математический факультет НГУ. Доцент кафедры месторождений полезных ископаемых геолого-геофизического факультета НГУ. Кандидат физико-математических наук. Заведующий лабораторией Института геологии нефти и газа СО РАН. Основные публикации в коллективных сборниках «СП. Поэзия «новой волны» (1991), «Экспедиция на Парнас» (1992) и альманахах «К востоку от солнца» (1999–2004).

           

           

***

Он курит и бранит Аменхотепа.

Она рукопритворствует вязаньем,

и в урнах мается остывший за ночь мусор.

           

Ему пришлют повестку фараоны.

Еще проворнее засуетятся спицы,

и в урнах мечется огонь случайной спички.

           

На погребальных урнах тает снег.

Среди вошедших нет полугероя,

и женщина торопится заплакать.

 

1966

 

 

АСТРОЛОГИЯ

           

Ты не подумай – я не пьян,

Раз вижу, точно на картине:  

Проходит сквозь ночной туман

Любовь… гурмана к осетрине.

           

Прошла – не слышу… не видать.

И наступает благодать.

           

Шаманы расщепляют звуки

И оживляют мертвеца.

А тот трещит: «Давай науке

Хоть раз поверим до конца.

           

Узнай, романтик и бродяга,

Решение ареопага:

Он круто объявил намедни,

Что Книги Судеб – это бредни».

           

Ожил твой внутренний мертвец,

В его руках – не ветвь оливы,

А меч. И крохотный ларец

Где дремлет смерть, пока мы живы.

           

В себе увидев мертвеца,

Считай своё рожденье – благом,

И стань предвестником Отца

Парящим в бездне бедолагам.

           

Плыви неслышно сквозь эфир

В ночи над внутренней тюрьмою,

Над богачом с пустой сумою,

Над бездной утренних квартир.

………………………………..

И помни – этот Златоуст,

С цитаткой про   любовь пространства,

Что весел как таёжный гнус,

Лишён небесного гражданства.  

           

И берегись – однажды, меч

Подняв, с улыбкою любезной,

Мертвец попробует увлечь

Тебя с собою в эту бездну.

           

Узнай реальность и искус

Шаманства и вольтерианства,

И приторно-ванильный вкус

Предательства и шарлатанства

 

2005

           

           

***

Пространства чистого я слышу камертон.

Оно так близко, так понятно коже.

И сердце созвучит, волнуясь и тревожа

Пустую душу, где оно закон,

Где жизнь творит семиконечный стон,

Любя, кощунствуя, страдая и итожа.

 

1981–2005

           

           

ЧАСОВНЯ

           

Часовня огненная – вот я, перед ней!

Вот семь ступеней в радуге огней.

Сюда вошёл я, цел и невредим.

Вот место для молитв – я перед ним.

           

Не прям, а крив и кос был мой маршрут,

По топям, где другие не пройдут.

Сюда, к огню, где небо и земля,

Где пища и питьё, где место для жилья.

           

Но вновь мне кажется, что я совсем не тот,

Кого часовня для молитвы ждёт.

Не облачён, не вымыт, не готов

Душой и телом для таких трудов.

           

Но осторожно эту мысль отодвигаю,

Что повторяется, как будто попугаю

Твердить приказано. Я внутренне одет

Как подобает. Я вмещаю свет.

 

2003–2005

 

           

***

Пасмурно

блудный Ил одиноко гудит

бесплотные кусты как тени на снегу

и капля крови

           

в безветрии

клонились сучья к снегу

однообразный гул заполнил небо

и в крепостях тугая сталь томилась

           

и капля крови на стене бетонной

турбины стонут торжествуя

и ветер в снег закапывает сучья

 

1965

           

           

ДЕНЬ СИРЕНИ

           

Пением птиц в жаркий день,

нагретым воздухом возле глаз,

своим спасением возле меня

в оградах ветра цвела сирень.

           

Мёд мозга, тяжёлый нектар головы,

цветенье сирени в оградах земли,

спасительным бременем, кровью травы

на пыльную землю легли.

           

Нагрет был воздух и жарок день

в немых движеньях толпы, листвы –

как берег моря он бежал на меня,

как ветер в горах, среди травы.

           

И ветер как мёд был горек в корнях,

в истоках деревьев и мыслях толпы,

и в недрах сирени он звонко притих,

бесцельным движеньем касаясь стопы.

           

И корявые ветки цветущих скал

на пыльных равнинах ласкались к нам.

И ветер, смеясь, появлялся сам,

и песенки двориков, как хорал,

бесцельным движением он сдувал.

           

Цветы сирени, соцветья ума,

Созвездия скал на морском берегу,

цветущей горечи нежная тьма

и вечные дни, когда воздух – твой,

когда нагреты дома

и небо цветёт над твоей головой

и лежит, облаками касаясь ума.

 

1968

           

           

***

Обрушив мельницы на мили,

Подняв свободные мечи,

Одни лишь тени распрямили

Твои увядшие лучи.

           

Сдвигался лист и тон; иль это

Среди камней метался блеск.

И под клинком теснилось лето,

И раздвигался зримый лес.

           

Лег мерный час, когда мы пеним

Имбирный ритм, янтарный рог.

И по расколотым ступеням

Бродили ящерицы строк.

           

Взошло лицо, и мы взошли в нем.

И меж лучей дороги нет.

Одни лишь борозды под ливнем,

Потоки звезд и нить планет.

 

 

ЯВЬ

(речь о произрастании возвышенного, произнесённая

24 марта …. года в душе одного человека)

           

I

Да! Вот насущнейший вопрос – откуда взялось это небо,

И кто в подарок нам принёс кусочки жертвенного хлеба?

Откуда звонкий голос мой, возникший будто бы случайно,

И месяц, славный чистотой – блистающая тускло тайна?

Что речь? И в ней ли смысл имён, как тать,

скрывается от взора?

И воздух, смутой напоён, покрытый пятнами позора,

К дыханью понуждает рот в таинственный, печальный год.

           

Так думал ревизор СОБЕСа, листая кипу накладных,

По воле грозного Рамзеса радетель сирых и больных.

Блюститель цифры и… обмана, полугерой полуромана.

(А мой сегодняшний герой – забытых тайн тревожный рой.)

К душе незрелой ревизора, не причиняя ей позора,

за мной проследуем, друзья. И там, без лести и укора,

возьмёт начало речь моя.

           

Тоска как соль необходима – и он её не избежал.

Меж нас с отвагой нелюдима носил в себе её кинжал.

И пусть отвага на пожаре его душе не суждена,

Но мысль обоих полушарий ему доступна и ясна.

           

А впрочем, нет. Слова увязли, вскочил, опомнился, забыл.

А в голову всё лезли ясли, часовен тени, шелест крыл,

Все шутки ночи, муки света – и долго тлела сигарета,

Пока её он не гасил.

           

Вы скажете – мудрец убогий, слепец в потоке накладных,

Подобно тысячам двуногих творец событий роковых.

Да, это так. Однако ж есть подобье крохотной печати

В его глазах. И будет честь ему порукой при расплате;

А вы узнаете, столь кстати, угодную для Неба весть.

           

II

И пусть даже нравы смягчатся, а люди забудут о зле,

Нам будет хотеться умчаться – хоть в ночь,

хоть верхом на козле.

Уставший в делах попеченья, он думал о дальней звезде.

И долго слова огорченья курились в седой бороде.

Планета – бубнил он – забота, жена моя, ночь моя, соль.

Как много имён – неохота вмещаться мне в эту юдоль.

           

Пещерный я. Житель окраин. В конторе сижу, вашу мать.

И Бог, нерадивый хозяин, не хочет меня развивать.

Не взять ли вилы и топор и выйти напрочь из контор,

Топча ногой земной простор? Всё это дурь.

Как пить дать, дурь.

Прости, небесная лазурь.

           

Как будто белый попугай накрыл собой мой скудный край.

Цветная пища – соль, творог, – и кровь в глазах,

мой нежный Бог.

Я вижу много пирамид, пещеру, где мой прах зарыт.

Я слышу голоса царей в конторе маленькой моей.

Всё кончено – я идиот. Прощай, советский наш народ.

           

Я жалкий, я сонный, тяжёлый, я тусклый, как сон взаперти.

Я синий, я красный, я жёлтый. Мой возраст –

от двух до пяти.

Мне нету спасенья, я белый, коричневый, потный, чужой.

Я – мытарь, я шут неумелый, я – спящий,

я – вальс со слезой.

Я только причуда, я шелест, молящий беспомощный жест.

Я рыба, проспавшая нерест. Мой сон – это как бы мой крест.

Я сморщенный, глупый, бесстыжий в туманах, чуланах, авто.

И я никогда не увижу того, что не видел никто.

           

О, нету десницы – ну, нету карающей доброй руки.

Сиянье безумного лета лобзает мои башмаки.

            О, Имя мне – Кого бы я воззвал!

            О, пламя мне – и как бы я пылал.

            О, темя мне – я всё бы понял вдруг.

            О, вымя мне – испить Небесный Свет,

Для нас с тобою яви нет, мой друг.

О стремя ангела, десница ста имён –

 – Гони меня, я мерин, впавший в сон.

О семя Божие – зачем я произрос,

Когда уделом мне сонливость и невроз?!

О ночь, о бремя матери моей,

Нет чуда мне,

Нет яви,

Хоть убей!

           

Изрядно мы чудим, но чудеса бывают.

С молитвою у бани он стоял и яви жаждал.

Вдруг из бани выбегает девица юная – нага и без примет.

Глядит – её уж нет! Но всё вокруг пылает огнём стоцветным.

Как воздушный кит десница Божия над городом летит.

Ликуя, малого за пиджачок хватает и душу к небу тотчас приобщает.

А тело, что долго терпело, воспрянув, расправило грудь.

Материя ль так захотела иль Дух продолжает свой Путь?

           

III

Вот песня, которую вам пропою.

В ней есть попечение сирых в раю.

В нехитром сюжете там дух победил.

Вот песня, которую я позабыл.

           

Раскольники жили за лесом глухим,

А рядом, за речкою, был Херувим.

И было сиянье видать за версту

Тому, кто молился на узком мосту.

           

И в избах качались оклады икон,

И вечно стоял там в ушах перезвон –

От старого бора, от серых осин,

Где нёс свою вахту седой исполин.

           

Однажды девчушка по ягоды в бор

Пустилась, забыв про Небесный Дозор.

Природный продукт собирало дитя,

И Ангел качался на ветках, шутя.

           

И сладко мычал ей телец золотой

– (не тот, кого славит весь род наш людской).

И брызгался в нос ключевою водой –

На грани веков, за победной чертой.

           

И виделись там череды пирамид,

Бесплотные пальмы и храмов синклит.

И двигались тени шумерских царей –

Отцов позабытых и древних детей.

           

Каналы, тропинки, дворцы наяву,

Диковины разные мяли траву.

И ягоды чистые, словно звезда,

Из древнего леса явились сюда.

           

            Где слово, что колокол свяжет с землёй?

Не ведаем! Неба язык нам чужой.

И в помыслах тайных, и в снах неземных

Всё кружим над кипой своих накладных

 

1967–2005

           

           

ПРЕЛЮДИЯ

           

К утру не досчитаются дворов.

Комки подъездов улетят за снегом.

И страж порядка рядовой Петров

Покинет пост и станет древним греком.

           

Воздевши руки, на ветру остыв,

Повиснут окна далеко от света.

И теплой глины ровные пласты

Останутся на месте оперетты.

           

Метель дома на небо унесет.

И крохотной Эдип в шинелке синей

Канканом греется и скалывает лед.

И жалобы стекла увязнут в глине.

           

Под утро ветер разорвет дворы.

Все пляшет страж, хоть ноги онемели.

Не хватит в райсобесе детворы,

Чтоб написать отчет об этом деле.

           

Покинув свет, оконный переплет

Отправится карать жильцов метели.

И отблеск глиняный к подъездам подплывет

На скользком небе, в снежной канители.

           

К утру дадут простор колоколам

И комья серые облепят закоулки,

Никто не уследит, как по углам

Гнездится воздух, смоляной и гулкий.

           

И будет схож с акрополем сугроб –

Висячий сад над будочкой стеклянной...

Канкан любви, и крохотный Петров,

И Хор Ветров над глиняной поляной.

 

1966

 

 

Мартин МЕЛОДЬЕВ

 

Родился в 1953 в Новосибирске. Выпускник экономического факультета НГУ (1975). С 1990 живет в США. Автор трех поэтических сборников, публикуется в периодических изданиях США и России, страница в сети: www.mmelodyev.narod.ru. Участвует в составлении ежегодного альманаха поэзии, выходящего в Калифорнии; интересующиеся могут обратиться через страницу в сети.

         

           

***

                     Куда уехал цирк?

           

Куда уехал цирк?

Наверное, на юг.

Из окон глазом зырк:

уехал и каюк.

Разбитая дуда

ноздрями цвирк да цвирк…

Неведомо куда

уехал этот цирк.

           

Прощай, блестящий риск,

и грация страстей!

Настало время крыс

и сумрачных вестей.

Чеченская война

черна как антрацит.

Печаль моя темна…

Куда уехал цирк?

           

А помнится, играл

бравурный марш оркестр,

и зал рукоплескал,

и все вставали с мест.

Заложница-страна,

всяк сущий в ней – «язык».

В такие времена –

куда уехал цирк?!

           

           

Latinitsa

           

Kogda na serdtse hlad i styn',

I napisat' ruka ne dvinetsya

druz'yam… Davno mertva latyn',

no, slava bogu, est' latinitsa!

           

S lista igraem, ne s ruki,

ne stanovit'sya v pozu – lotosu.

Letayut klavishi, legki,

Ne nazhimaemye popustu.

           

Naydetsya para milykh lits

v kakoy-nibud' Tamani-Umani.

I bukva «ц» zvuchit kak «ts»:

pechal'ney, strozhe i obdumanney.

           

Kogda-to slushannyi kontsert

Vsplyvet, hrustal'ney vazy v kobal'te.

…Vozmozhno, eto ne retsept –

i, tem ne menee, poprobuyte!

           

         

Латиница

(перевод с транслита)

         

Когда на сердце хлад и стынь,

и написать рука не двинется

друзьям… Давно мертва латынь,

но, слава Богу, есть латиница!

         

С листа играем, не с руки,

не становиться в позу – лотосу.

Летают клавиши, легки,

не нажимаемые попусту.

         

Найдется пара милых лиц

в какой-нибудь Тамани-Умани.

И буква «ц» звучит как «ts»:

печальней, строже и обдуманней.

         

Когда-то слушанный концерт

всплывет, хрустальней вазы в кобальте.

…Возможно, это не рецепт –

и тем не менее попробуйте.

           

         

У подножья Фудзи

         

Бродит в дюнах душа, пьет вино,

Ржавой веткой железной дороги.

Отрихтован волною залив.

         

Ржавой веткой железной дороги,

Уходящей не в дом, а куда? –

Поднимается медленно в гору.

         

Уходящей не в дом, а куда –

«До свиданья! – кричу. – Возвращайся,

о везущая хворосту воз».

           

Минус 1

           

ад иром иних вёзд олёт

и елых блаков –

автра нова ождь ольёт

екой ез ерегов.

пругий, линный, атяжной

рыжок оды,

ак бы на кани ождевой

зор люды.

           

           

***

Мой горестный пейзаж:

Луна,

Сухой огрызок кипариса,

Забор –

И на машине – киса,

А рядом с ней ещё одна.

           

День ото дня, день ото дня

Как заводной гляжу на это,

И не ответа, ни привета:

Душа мертва и холодна.

           

Когда отступится болезнь

(Она отступится, я знаю!)

Я наших кошек приласкаю

И сочиню другую песнь.

           

Тебе куплю я россыпь роз,

Поставим их в кувшин красивый,

И в нём утопим депрессивный

Многострадальный мой психоз.

           

           

***

Ну, весна. Красавица… Подумаешь,

эка невидаль!

Но однажды утром – белый вьюнош –

за окном распустится миндаль.

           

Черт ли с ними, пусть кичатся пригороды,

на продажу выставив дома.

Англосаксов голоса; попробуй, выговори

всей утробой: «This is right» – сойдешь с ума!

           

Изгороди рекрутами стрижеными

встали, ощетинившись, в каре –

а у нас вертинский во дворе

тополь,

и миндаль, и иже с ними.

           

           

***

Вот они гуляют по тропинкам парка,

экс-поэт и женщина,

любящая свет.

Все-то ему холодно, ей все время жарко.

Оба сумасшедшие – вот и весь секрет.

           

Сватают друг другу они, пара идиотов,

над холмами вставшую полную луну.

Кажется, Господь, незрим во вспышках самолетов,

крутит в небе спелую, в подпалинах хурму.

           

Никому от этого не холодно, не жарко;

кипарис повел плечом,

бархатный валет.

Бродят поздним вечером по тропинкам парка

маленькая женщина и большой поэт.

           

           

Вдохновение

К. И.

Нет, фельдмаршал, не видать тебе Альп.

Не развеется над ними твой флаг.

Не принять у сенбернара из лап

Темный кубок романеи.

А жаль.

           

Ты ведь тоже не отдал в простоте

Ни полслова скобарям, ни холста.

Это в сказках о сто первой версте

Вдохновенье так и прет на ловца.

           

Пей, фельдмаршал, завернувшись в шлафрок,

наблюдай, как торжествуют вокруг,

на Юнгфрау занося альпеншток,

а которым повезет –

ледоруб.

           

 

Владимир МОЛЧАНОВ

 

Родился в 1982 в Новосибирске, окончил ММФ НГУ в 2005, аспирант

           

           

***

Ты так же бела, как парижские зданья.

Одна из картин в Д’Орсе

Хотела тобою быть и в наказанье

Осталась висеть, как все.

           

Вращаются мельницы крылья до ночи

И сыплют на город мукой.

На сто восемнадцать кусочков

Рассыпался мой покой.

           

Увидеть Париж... Bist muede?

Was willst du noch mehr, скажи?

Любимая! Это ль не чудо –

Увидеть тебя и – жить.

           

           

***

Через несколько лет, через пять поясов,

Через Бельгию, в Stau, дорогой окольной

Нас с тобою на Mittelfeld перенесло,

Проведя, чтоб запомнили, дважды по Кёльну.

           

Все слоны из Ганновера знают меня

И щекотно берут из руки моей сахар.

Добрый Бремен! Я знаю, не буду пенять

На осла с петухом, на кота и собаку.

           

Так приятно считать, что «Wir haben die Zeit»,

Что судьба и случайность нас вместе связали.

Но что завтра случится (чего отрицать!),

Для меня – как картина, висящая в зале.

           

Я не знаю, фонарь это или луна.

Я не помню о завтра и о перерыве.

Я люблю тебя. Я от тебя без ума,

Каждый день узнавая об этом впервые.

           

           

Кармен-5

           

Всё, что было прежде, уже нафталин.

У землеверченья нетвёрдая поступь:

То красное горло заката болит,

То солнце белеет прививкой от оспы.

           

Мы пишем статьи для вчерашних газет,

А май уже тянет весенней ветрянкой.

Но это не всё. Я тут слушал Бизе…

Кармен оказалась курящей цыганкой…

           

Я думал – испанка… Испанка, как грипп.

Но я – бодхисатва, сидящий лет триста

Под липой, придуманной братьями Гримм,

Рассматривая полотно дадаистов.

           

Я выучил всё, что вы знали, Сократ!

Но здесь постоянно меняют константы,

Костюмы, костёлы. Ошибшись стократ,

На будущий год я лечу в Нидерланды

           

К оранжевым рекам, верблюдам, цветам,

Что благоухают рядами на грядках;

К словам на основе библейских цитат;

К делам, находящимся в полном... порядке.

           

Но всё ерунда. Онемела щека.

На сопла проспектов выходит веранда.

Здесь знак «остановка запрещена»

На каждом столбе, как тибетская мандала.

           

Здесь каждый момент ожидается сбой.

На трассах и линиях зреют обрывы.

И я каждый вечер прощаюсь с собой,

Проглоченным многоэтажною рыбой.

           

Я в ней пополняю коллекцию снов,

Которые мир изменяют с размахом.

Я – галапагосская черепаха,

Которая ищет надёжных слонов.

           

 

Евгений ПАВЛОВСКИЙ

 

Математик неистребимый советский, логик, а значит, и романтик. Потому и удержаться не могу от внутренней тишины. Послушайте голоса моего внутреннего мира, которые конечно же являются отражением внешнего.

           

           

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

           

Ах, отстань от меня теория относительности!

Ты там, где тебе не место!

           

Упал бы зерном в землю и рос корнями вниз,

ветвями вверх к солнцу, и никакой относительности!

           

Влюбился бы в эту вот шайбочку от велосипеда.

Как она нужна на своём месте. Как нужен ей я –

поставить её между гайкой и шляпкой болта.

Она чувствует себя на своём месте, и никакой относительности!

           

Как прекрасен луч зари! Как прекрасен луч заката!

Они прекрасны по-своему, и никакой относительности!

           

Как прекрасна теория относительности,

когда она сидит на своём месте,

словно шайбочка между гайкой и болтом,

словно рассуждение между причиной и следствием,

и более нигде!

 

25 мая 2004 — 22 мая 2005

           

           

***

Полине

 

Я совершенно без стыда в тебя влюбился,

как мальчишка.

Не чувствуя в себе противоборства,

Лишь жажду бытия с тобой в игре.

           

Я, словно, жук жужжать хочу, не ведая стыда.

           

«Не ведая стыда» – моя молитва

теперь со мною будет навсегда

Не ведаю стыда, жужжать на всю округу

Буду. Лишь для тебя, тебя, тебя!

           

Ты – милое, цветное украшение жизни

Ты – магнит, тянущий из меня любовь

А вместе мы – реальностей разлитых вихрь

Между смыслов междустрочия молитвы.

 

28 июня 2004–22 мая 2005

           

           

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС

           

над моими плечами

с обеих сторон

белые крылья

альбатрос ищет тепла

у моей спины

 

Ноябрь 2004

 

 

Ольга ПИНИГИНА

 

Родилась 31.01.87, студентка факультета иностранных языков НГУ, люблю:

а) читать чужие и свои стихи;

б) расширять свой кругозор;

в) радоваться жизни и по возможности радовать других!

           

           

ОБО МНЕ

                   Навеяно книгой Люси Мод Монтгомери

                   «Энн из поместья “Зелёные Крыши”»

                                 

Я как ветер с одинокой луны.

Я как ветер, что летит над мостами!

Я как птичка – первый вестник весны,

Что вот-вот зазвенит над полями!

                          

Я как маленький хитрый енот,

Что живёт на зелёных лугах!

И конечно, я точно как тот,

Что в мечтах моих, мыслях и снах…

           

           

Александр ПОПОВ

 

Закончил ММФ НГУ. Постоянный автор альманаха «К востоку от солнца».

 

 

На рассвете небо является небесами

Кену Уилберу

 

На рассвете небо является небесами.

Пусть в тучах.

Чувствуешь, что ты обучен

Видеть не только глазами.

           

Если любишь, хватай под уздцы кентавра.

Не облака – в штаны, а в джинсы из облаков.

Вдребезги надежду на Завтра.

Боги не могут играть Богов.

           

На рассвете небо является небесами.

Не всегда, не везде, не всем.

Вероятнее остаться двуногими муравьями

И на рассвете радоваться росе.

           

Как на Севере небо близко!

Как сполохи небосвод нянчат!

В полынном поле взлёт обелиска:

В небо уставился чёрненький одуванчик.

 

16.12.2002

           

           

***

Сорадость,

а не сострадание создаёт друга

Ф. Ницше

           

Год 2003-й

От Рождества Христова

Строгим вопросом встретил:

Алчешь судьбы Иова?

           

Взгляд опустил, как в детстве,

Как нерадивый школьник.

В мире безумств и бедствий

Каждый в душе раскольник.

           

Выбор Андрея Рублёва.

Выбор мечты, как воли.

Я выбираю оковы

Сорадости в мире боли.

 

2.01.2003

           

           

***

Я знаю, как рождаются стихи

Последних дней –

Их мне диктуешь ты,

Родившийся из пены снов,

Ты – воплощённый в облака фрустраций,

Клубящихся за вечным избавленьем от себя…

           

…………………………………………………..

           

Не так…

Гораздо проще…

Давно тебя не видел…

Вернее, тебя я и не мог увидеть…

Еще точней,

Я и не знаю, увижу ли когда-нибудь тебя…

По правде, не совсем уверен, что ты есть…

Да!

Так рождаются стихи последних дней…

 

13.01.2004

           

           

Вечерние огни

           

Конечно, надо бы как Фет

В отставку выйти, выгодно жениться,

Устроить быт и подружиться с князем

Великим

и уже на склоне лет

Огни вечерние затеплить

И пригласить друзей

           

На век пенять не стоит. Кушнер,

Спокойный, вежливый поэт,

Был в нежном детстве скарлатиной

Убит

Почти.

Он выучил урок и дал другим –

Учитель строгий, ученик послушный.

           

Я в детстве, как и все, болел,

Но быть привязанным мне к веку скучно.

Я б времена менял, их так и сяк вертел

С весёлым любопытством и азартом:

Сегодня я прогуливаюсь с Бартом,

К примеру, а вчера

Абсентом угостил бы я Рембо,

А завтра забежит Юркун –

Я обещал немного денег

Кузмину,

Но я почти не верю,

«Что лёд разбить возможно для форели,

Когда она упорна».

Почти – спасает.

           

Мне впору век, я не оригинален.

Глобализация. Бен Ладен. Паутина.

В тартарары

Мы мчимся с плеером CD.

Я тоже мчим. Но не кручу педали.

И Никонову Ры

И Мураками Рю,

Я посылаю на…

Пью кофе и курю

В ладу с заветом Бродского

И. А.

             

Однако ждет меня Шеншин.

Старик угрюм. Но проступает Фет –

И ясно, что меж нами нет

Ни века металлического, ни

Кушнера с его нравоученьем,

Но лампа на столе, Вечерние огни

Читает Афанасий Фет.

 

15.01.2004

           

           

P.S.

           

Постскриптум.

Так я и начну.

Оксюморон – казённый скоморох.

Он ни при чём,

Но я его вверну

Как лампочку.

Я ставлю на зеро.

           

Так говорят, когда конец игре

С самим собою в поддавки –

Цветаева так задыхалась, и тире

Бросала в строки, извлекая из строки

Возможность вдох испить.

           

Как запятые воли – день и ночь.

Не надо выдох торопить.

Свершится сам. И только так помочь

Готов ему.

 

20.01.2004

           

           

Нищета времени

           

Слева направо – так на бумаге.

Справа налево – водку,

Как исключенье, модную ныне текилу.

Всё это магия.

Белая, чёрная, горькая, кроткая,

Всякая, лишь бы хватило

Духа, упрямства или валюты.

Главный итог – исчезают минуты,

Даже часы, иногда и недели…

Боже, как время уму надоело:

Надо ползти в направленье одном,

Можно, конечно, пешком иль бегом.

Три измеренья пространства – воистину дар.

Время – расплата, гнилая и честная нить,

Всё норовит оборваться. Да что за беда –

Ею нельзя даже савана сшить.

Только одно утешенье – все это лишь игры в слова,

Ниточку можно, к примеру, самим оборвать,

Кукиш в кармане. И кубарем в ад…

           

Но возразил вдохновенно знакомый поэт:

Время космато, игольчато, шероховато…

Я согласился немедленно: времени нет…

И покосился на жалкий кружок циферблата.

 

29.02.2004

           

           

В ожидании весны

           

вчера заметил:

всё быстрей летят года,

а зимы длятся

нестерпимо долго…

быть может,

это повод двигаться на север?

 

19.03.2004

           

           

Уединённое

С читателем гораздо скучнее, чем одному

В. В. Розанов. Уединённое

           

Я приютил одиночество

Честно, как суку Аську,

Беспородную, как пророчество,

Брошенного соседом «здрасьте…»

           

Не жалуя вовсе дрессуры,

Не сразу, но было оно натаскано

Не кидаться на амбразуры

Памяти и зрящей из будущего напраслины.

           

Стало быть, стало ватою,

Чтоб не побились игрушки,

Рифмою виноватою,

С виду такою простушкой.

           

С умною мордой суки,

С языком розовым и застенчивым,

Располагало к общению буки

С Розановым и Ерофеевым Венечкой. 

           

В школе «Уединённого»

К букве «ы» просится «т» слева,

Прививкой от пошлости самовлюблённого

Одичания и естественного отсева,

           

Уступом в сердце, плечу опорой,

Ошибкою человеческой, то есть вдохом и выдохом,

Молитвою, клятвою, разговором

С Богом, коль нету другого выхода.

 

22.02.2004

           

           

***

Перешагни, перескачи…

Владислав Ходасевич

 

Зарастает изнанка одышки глухим бормотанием.

Дома в прятки играют со мною слова и ключи. 

Так пропитана снами среда моего обитания –

Не поможет ни чёрт, ни талдычанье «перескачи»…

           

Боже, больше не буду читать по ночам Ходасевича!

Мне хотелось с тобой почаёвничать и поболтать.

Тот стареет в Париже. Ну что ж, бросим рифму вымучивать –

Безъязыкость мою бы прижечь, а не рифмой его оскорблять.

           

Монотонным анапестом нежно слова обволакивай

И как кожей меня повторяй наизусть, назубок!

Убаюкивай буку, уютно текилой поддакивай,

И на память завязывай опыт в тугой узелок.

           

Это я обращаюсь к тебе, к моему исключенью из правила,

Испытай ритуалом суфийским, как щедрый дервиш!

Ты – свеча. Ты дрожишь. Ты всегда так по-детски картавило?

Догорай веселей! За окном проступает Париж.

           

Любопытство в итоге оплачено потом и опытом.  

Ты прости и бывай. Следуй торной дорогой зерна.

Я останусь в среде обитанья, пропитанной шепотом

Пузырьков минералки, взлетающих жадно со дна.

 

17.01.2004

           

           

Вдохновение       

В. П.

Колени – зануды. Заика – затылок. 

Взгляд каликою перехожим по пристальному потолку.

Калёного лада застенчивый мытарь.

Голодное сердце. Четвёртое веко. Развалины скул.

           

Последний и первый. Бетонная келья.

Холодный апрель повторяет подробно сюжет ноября.

Солёные губы. Окно параллельно

Всем окнам напротив. И двор чернотой терпеливо набряк.

           

Жилище и тело сумеют поладить.

Помогут привычка, когтистая лень и уютность табу.

Выводит стишок пацанёнок в тетради.

Выводит старательно. Буквы с нажимом. Морщина на лбу.

           

Вот так и живу. Он всегда где-то сзади…

 

30.04.04

           

           

***

Собираю себя: под рукой черепушки кувшина.

Что-то вроде мозаики, Puzzl`а… Как будто игра…

Но куски, очевидно, границы меняют… Дыра

На глазах рассыпается в дыры, причина – в причины.

           

Очень трудно дышать. Оттого и анапест уместен.

Собираю себя терпеливо: за выдохом – вдох.

Бесполезно, я знаю. Но глянь, улыбается Бог!

Может знак подает, что исход никому неизвестен.

 

02.08.2004

           

           

***

Босиком по тропинке, по голым и гладким

Безымянным корням безымянных берёз

Я не шёл – танцевал, и пытливые пятки

С непривычки меня веселили до слёз.

           

Я не ведал, куда меня выведет тропка,

Просто был благодарен погожему дню,

Просто пробовал жить будто дерево –

Робко

Рваться в небо,

Стареть,

Быть покорным огню.

 

28.03.2005

           

           

Маме (1)

…Мама! Я – живой, а вокруг зима…

Ма!..

Пера взмах… Я не сойду с ума…

Ма…

           

Мама! Я пока не сошёл с ума.

Ма!

Ты ж всё путаешь. Что ж    склероз.

Слёз

Моих, слава Богу, тебе не видать.

Мать,

Ты, как врач, боялась – настигнет маразм,

Рак…

Душит горло извечный и жадный спазм –

Так

Я прощаюсь с тобою, с той самой,

Той,

Тёплой, и навсегда моей мамой…

Стой!

Даже, если ты спятишь с ума,

Ма!

Буду рядом своим и твоим умом

Днём,

А ночами я буду свято хранить

Нить,

Что связует и твой, и мой вдох

Бог.

 

11 мая 2005

 

 

Татьяна ПУХНАЧЕВА

 

В Академгородке с 1965. Окончила НГУ, механико-математический факультет, работала в Вычислительном центре и Институте математики СО РАН, затем возвратилась в НГУ, уже как преподаватель. Стихи стала писать неожиданно для себя и совсем недавно. Впервые они напечатаны в четвертом выпуске альманаха «К востоку от солнца» 2002 года. В основном стихи публикую в Интернете.  

           

           

***

Мне приснился отец. Я в гостях у него, как бывало.

Мы сидим с ним вдвоем за знакомым дощатым столом.

Он домашним вином, сохранившим прохладу подвала,

Золотистым вином угощает, но я не о том.

           

Мы ведем разговор, и неспешная эта беседа

Протекает так плавно и, можно сказать, ни о чем,

И слова, словно круглые камешки разного цвета,

Мерно падают мимо... Да что же я все не о том!

           

Я ему говорю: «Как же вы без меня тут живете?

Здесь не пахнут цветы, не пройти по траве босиком».

Помолчав, он ответил: «Все дни протекают в заботе

О жемчужной лозе». Только это совсем не о том...

           

Он кивнул на бутыль, что стояла в углу, и как зерна

Слабо жемчуг мерцал за бутылочным темным стеклом.

Стал густым помутившийся воздух и горечью терна

Отдавало вино... Впрочем, это опять не о том.

           

           

РИСУНОК

           

Пусто и безбрежно небо синее,

Ни травинки в небе не растет.

Только тонких карандашных линий

Вверх и вниз стремительный полет,

Головокружительный полет.

           

Мальчик! Мальчик! Что же ты рисуешь,

Вместо сердца – дырка у меня.

В круглое отверстие так дует,

Холодно и страшно без огня.

           

Землю, нарисуй скорее землю!

Руки в крест ужасно затекли.

Синева застыла.

Рот мой нем ли,

Крик ли не доходит до земли?

           

 

Олеся САЛМИНА

 

В 2000 поступила в НГУ на мехмат и вот уже пятый год, как к себе домой, хожу в ставший таким родным университет. Говорят, математический факультет сильно меняет мышление человека. И, как это ни странно, начав изучать точные науки, я увлеклась поэзией, живописью и музыкой.

           

           

***

Я больна.

Я зажата в простынь

Непривычно тяжелым пледом.

Не вольна,

Чтобы встать просто

И плестись за тобой следом.

Не одна:

Все тесней и людней.

Не зима меня раздавила,

Но сполна

Среди серых будней

Расплескалась моя сила.

           

 

Наталья СМЕЛОВСКАЯ

 

Выпускница Новосибирского электротехнического института. Дизайнер.

           

           

Осторожно

           

Осторожно, руками нельзя

Разноцветные крылышки трогать

Той мечты, что стоит у порога,

Той судьбы, что зовётся «стезя».

           

Осторожно я к ней подойду.

Шесть дорог у меня за плечами,

А седьмую я не замечала,

А она – у меня на роду.

           

Как точна осторожность моя,

Что слова выбирает, как платье.

И становятся жизненной кладью

Те слова, что за мною стоят.

           

И когда в эти зыбкие дни

Я войду, как всегда, осторожно,

Я подумаю: сколько же можно?

Осторожность моя, отойди.

 

08.04.2005

           

           

Восьмая с хвостиком

           

Ты – это трудная пьеса. Или симфония.

Я в ней лишь нота, восьмая

С хвостиком.

Море созвучий в тебе, а на этом фоне я

Глупо по-девичьи маюсь,

И о ком?

           

Ты словно мощных аккордов ряд по трезвучию.

В небо летишь, торжествуя,

Властвуя.

Я – твоих трелей каскад, этим и везучая.

Ты помяни меня всуе –

Это ж я!

           

Не предназначено Богом вместе мне быть с тобой.

Я это все принимаю

Нелегко.

И сознаю – я в камерном мире твоих забот

Только всего лишь восьмая

С хвостиком.

 

07.04.2005

           

           

Кусочек личного пространства

           

В стихи, как в плед,

Я завернусь удобно.

Пусть окружит меня хитросплетенье слов.

Своих, чужих ли. Разве это важно?

За ритмом вслед –

Туда, где смысл бездонный,

Где созданное автором тепло

Живет в обрывке временном, бумажном.

           

Где путь разбит

На тонкие тропинки,

Бегущие по ровным строчкам так,

Что сердце устремляется за ними.

Там время спит,

Надеждой звук пропитан,

И в равновесии покой и красота.

Я знаю, что никто их не отнимет,

           

Пока я здесь,

Окутана словами.

Они как будто разлетелись на ветру,

По правилам придуманного танца,

Меня задев,

Опутали, позвали…

И стих защитой прочной оградил вокруг

Кусочек зыбкий личного пространства.

 

03.11.2002

           

           

Превращенья

           

Превращенья, везде превращенья.

Вот и я превратилась во что-то.

Только что это – невозвращенье?

Может быть, это робкая нота

Зацепилась за тонкие струны?

А в ответ не приходит звучанье,

Потому что звучать – это трудно.

И такое большое молчанье,

Что тебя заставляет метаться

И терять остроту ощущений.

А вокруг, словно в медленном танце,

Превращенья плывут, превращенья.

 

24.07.02

 

 

Татьяна СТЕФАНЕНКО

 

Родилась в Новосибирске в 1982, большую часть жизни провела в Хакасии, где окончила общеобразовательную и музыкальную школы. В 2005 закончила гуманитарный факультет НГУ. Два года работаю в отделе редких книг и рукописей ГПНТБ СО РАН; в летнее время выезжаю в научные экспедиции. Стихи публиковались в альманахе «К востоку от солнца» во всех выпусках, начиная с 2001, и в сборнике «И золото листвы, и золото идей…» (Новосибирск, 2003).

           

           

***

…и плыть до Geschrei

заплаканно и охрипло.

не вместе…

справа – Сцилла, слева – Харибда,

и солнце падает в лужу

на палубу

чайкой,

небо качая,

 – это моё отчаяние.

Слышишь песни моря?

а может, просто

крик боли

старого альбатроса

или всхлип весла…

пора проститься.

ветер рвёт паруса

на письма…

и плыть до Geschrei

заплаканно и охрипло.

           

           

***

переполох и голова-смола…

пора бросать курить или смеяться.

я говорю тебе не те слова,

и через год тебе не будет двадцать

со мной… и никуда не деться,

ведь я – ошибка, тень на тротуаре…

так больно мне ещё не наступали

на моё глупое дрянное сердце.

смешно… ломает пальцы циферблат,

но знает Фаэтон, что колесница

не долетит до цели, а назад

не оглянуться и не возвратиться…

переполох… прости и мне позволь

уйти. я не люблю печальных мыслей…

мне проще вытеснить тебя из жизни,

чем стиснуть зубы и болеть тобой.

           

 

Виктор ФЕТ
 
Биолoг, поэт. Родился в 1955. Окoнчил HГУ в 1976. Дo 1987 рабoтал в Среднeй Азии, после – в Северной Америкe. Живу с семьей в предгорьях Аппалачских гор, где преподаю генетику. Публиковался в периодике США, Германии, России, в основном в журнале «Литературный европеец» (Франкфурт) и альманахе «Встречи» (Филадельфия). Книги: «Под стеклом» (Новосибирск, 2000), «Многое неясно» (Новосибирск, 2004). Интернет: www.ggause.com, www.litera.ru/slova/fet.

           

           

            ТЕАТР

                         

Когда, очерчен кругом света,

актер, по прихоти поэта,

сжигает слов и сердца дань

на дымном жертвеннике храма –

его комедия и драма

сплетают потайную ткань,

и от столетия к столетью

прокинув золотую нить,

стремятся душу уловить

своей невидимою сетью.

И между сценою и залом

течет живая пустота,

как воздух горного хребта

над долгожданным перевалом.

           

           

РЕКА ПАМЯТИ

           

1

И ДНК, и наша речь –

они всего лишь частный случай

той силы ясной и могучей,

которая за годом год

с небесных ледников течёт.

           

Мне видится издалека

не древний берег мифов, нет;

мой образ – Памяти река,

а не забвения. Не где-то

в подземном мире, а сейчас,

всегда и вечно, через нас

течёт невидимая Лета.

           

Без выбора и без суда

через материю и время

проходит вечная Вода,

взаимодействуя со всеми

частицами, но никогда

не изменяя их дороги;

она повсюду и везде.

В потоке том – в его Воде –

запечатлелись все итоги:

материальный мир веков,

все наши мысли без остатка

и строки всех черновиков,

всех войн безумие и стон,

и все поступки всех времён

не обошлись без отпечатка:

они оставили следы

в потоке истинной Воды.

           

2

Ландшафт ее просторных вод,

узор бесчисленных извивов

из неожиданных архивов

подробной картою встает,

и память слов, и память генов

рождают дружный круг дольменов,

нацеленных на небосвод.

           

Да, нас учили по-другому –

что Стикса чёрная волна

бьёт в борт Харонова челна,

и заперта дорога к дому,

и жизнь прошла и не нужна.

Но если создан мир не так,

чтоб всё беспамятство пожрало

и заволок забвенья мрак –

то мы способны от сигнала

отфильтровать случайный шум,

увидеть роспись прошлых дум

в волнах всемирного Потока,

куда не проникает око,

куда не долетает свет,

где от всего оставлен след.

           

3

Как за движением луны

спешат покорные приливы,

природы гордые архивы

теперь для нас обнажены.

Их смысл теперь понятен мне,

как камни на открытом дне.

           

Вращает время ход явлений,

как театральной сцены круг,

устроив смену поколений,

чтобы не все случилось вдруг,

и за пределы каталога

иная, новая дорога

ведет нас в глубь полей – туда,

где с квантом сходится звезда

в размере пушкинского слога.

           

           

ОСТРОВ ТАССОС

           

Сбросив ношу свою, налегке

полежать на эгейском песке,

там, где белого мрамора сколы

драгоценным сияют зерном,

где философы греческой школы

держат хрупкую мысль на весу.

           

От свинцовых веков немоты

отдышаться в сосновом лесу,

за поэтов ушедших, любимых,

отчитаться на этом листке

парой строчек, едва различимых,

на наречии нашем одном.

           

Нету средства из нашего мрака

снова в детство вернуться, однако

через мрамор пробились цветы

зверобоя, цикория, мака.

Исчерпав рудники золотые,

остров Тассос отходит ко сну.

Дремлет мир, и на числа простые

берега разбивают волну.

           

           

ОРФЕЙ

           

1

Есть много странного в науке

о нашей жизни: например,

звериных жил пустые звуки

зовутся музыкою сфер.

Веками прожитыми горды,

живых зверей тупые морды

рисуют люди на гербе.

Никто не помнит о себе.

От мифов древности могучей

остались только Страх и Случай,

но сквозь замерзшее стекло

мы видим слово и число.

           

2

Возникновение веков,

подземных толщ немые своды,

незримый ход материков

содержат знание свободы,

не афишируя свои

непостижимые слои.

В них время замкнуто. Оно

пространству не подчинено,

наивно и неприхотливо;

имея больше степеней

свободы, чувствуя сильней

ее отливы и приливы,

порою время шутит с ней.

           

3

Дымясь от Пароса до Спарты,

мои разрозненные карты

рисуют странные черты

и огнедышащие горы,

ущелий дивные узоры

и довоенные хребты

Балкан иных, безлюдных, гневных;

среди событий повседневных

их отраженные лучи

дают к событиям ключи

следами древнего огня

на склоне нынешнего дня.

           

4

Серебряные валуны

времен эпохи ледниковой –

беспечности многовековой

не потревоженные сны,

как монумент с ушедшей славой.

Как их спокойство чуждо мне

среди реальности кровавой –

как песнь во тьме, как сон во сне,

как царский меч на топком дне,

давно утраченный и ржавый.

И ветер, гнилостный и злой,

несет, поднявшись, пыли слой.

           

5

И сохнут белые лагуны,

и Солнце, скрытое в пыли

от обитателей Земли,

садится в огненные дюны.

Сквозь духоту немые струны

не отпечатают следа.

Стою на отмели щебнистой.

Темнеет пыльная завеса,

и еле видная звезда

едва лучом достанет леса

и растворится навсегда,

не отразясь в воде нечистой.

           

6

Так нашей осени на смену

придет смертельная зима,

воздвигнув ледяную стену,

сжигая действие ума.

Нам с нею не договориться.

Покрыв долины пеленою,
она расправится со мною.

И памяти ночная птица,

и песен солнечная суть

уйдут – но, может быть, весною

отыщутся когдa-нибудь,

и наше слово сохранится,

как несгоревшая страница

давно забытого письма.

 

 

Виктор ЧЕРНИКОВ

 

Закончил Алтайский институт сельхозмашиностроения и Новосибирский государственный уни-верситет, работал технологом на Сиблитмаше и инженером на ВЦ. Участник экспедиций по изучению Тунгусского метеорита, в Тунгусской тайге написаны многие стихи и песни. Они опубликованы в авторских и коллективных сборниках, в периодических изданиях.

           

           

БАЛЛАДА О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

           

Когда в иные времена,

(Иль это снится мне?),

Идёт гражданская война

В далёкой стороне,

Повсюду враг, и в сердце страх,

И чей теперь черёд,

Кому с проклятьем на устах

Идти на эшафот.

           

Куда пути твои легли

Среди кровавых гроз?

Вы с Неподкупным вместе шли,

Теперь идёте врозь.

Беги, о чести не скорбя,

Яви, Дантон, пример,

Ведь гильотину на тебя

Готовит Робеспьер!

           

Зачем в полночной тишине

Седлать своих коней,

Что я скажу родной стране,

Как я расстанусь с ней?

Мне на чужбину отчий кров

Не унести в горсти,

И на подошвах башмаков

Страну не унести!

           

А в чём была твоя вина,

И чья во всём вина?

Ты не права, моя страна,

Но ты – моя страна!

Кому нужны теперь слова,

Настал расплаты час!

И покатилась голова,

Моргнув в последний раз.

           

Теперь не время говорить –

Пора трубе трубить!

Как просто головы рубить –

Быстрее, чем побрить.

За эшафотом эшафот,

Гора голов и тел…

Прекрасной Франции народ,

Ты этого ль хотел!

 

И вот иные времена,

И снова тот же страх,

Идёт гражданская война

Пока ещё в сердцах.

А кто теперь твои враги –

Друзья счастливых дней,

И снова слышится: беги,

Седлай своих коней!

           

Прости, родная сторона,

Что был порой не смел,

И только в том моя вина,

Что слишком тихо пел.

Пусть чашу горькую свою

Я осушу до дна,

Я эту песнь тебе пою,

Ведь ты – моя страна!

 

1980

           

           

БОЛЬНИЧНОЕ ТАНГО

 

Погасли белые юпитеры,

И в зале шумно стало вдруг.

Хирургу пот салфеткой вытерли,

И руки мыть пошёл хирург.

           

А случай этот, без сомнения,

Из тех, где ясно наперёд –

Когда минуют осложнения,

Как на собаке заживёт.

           

А тот, кому все эти хлопоты,

Полузабытый, но живой,

Лежал беспомощный, безропотный,

Прикрытый белой простынёй.

           

И, выйдя из оцепенения,

Открыв тяжёлые глаза,

В тумане различал движение

И слышал чьи-то голоса.

           

Как на нерезкой фотокарточке,

Двоились образы вдали,

Когда студентки-практиканточки

Его в палату привезли.

           

И было странно и обманчиво

Вновь оказаться на виду

У тех, кому уже назначено,

И тех, кто побывал в аду.

           

Кто будет жить во время оное,

Любить, страдать, вести дела…

Ах, только б операционная

Для них поласковей была.

           

Собрав термометры горячие,

Ушла дежурная сестра,

И все ходячие, лежачие

В тиши забылись до утра.

           

И кто-то свет в палате выключил,

И только в окна – лунный свет.

А в голове стучало: выкручусь,

А в сердце отзывалось: нет.

           

И в чём теперь предназначение

На все оставшиеся дни?

Больница. Третье отделение.

Спаси, Господь, нас и храни.

 

Июнь 1996

           

           

ЕЩЕ ОДНА ПЕСНЯ О КОСТРАХ

           

Костра неведомая сила,

Души извечная печаль,

Куда меня ты уносила,

В какую высь, в какую даль?

Как будто в сумрачную просинь,

Иль это так казалось мне,

Взлетали искры между сосен

И исчезали в вышине.

           

А я подкладывал поленья,

И в одиночестве своем

Я не искал отдохновенья,

А просто думал о былом.

И чередой воспоминанья

Сошлись ко мне издалека.

А в полутьме качалось пламя

От дуновенья ветерка.

           

Когда-то в юности беспечной

В краю лесов, краю озер,

Казалось мне, он будет вечно

У нас с тобой один костер.

Так что ж бреду на пепелище,

Зачем уголья ворошу?

И словно нищий, словно нищий,

Опять прощения прошу.

           

И в час, когда тоска и холод,

У догоревшего огня

Я слышу твой далекий голос:

Прости меня! Прости меня!

Костра неведомая сила,

Души извечная печаль,

Куда меня ты уносила,

В какую высь, в какую даль?

 

Январь 2001

           

           

***

Ещё не отгулял своё,

Но вот, не скрою,

О сердце бедное моё,

Да что с тобою?

           

Прости, тебя я не сберёг

В житейском море,

Терзал и вдоль, и поперёк

Себе на горе.

           

Казалось, что износа нет,

Надолго хватит.

А вот теперь в расцвете лет

Лежу в палате.

           

И не придумают врачи,

Как быть со мною.

А ты – стучи, а ты – стучи,

Стучи, родное.

 

ЦКБ, ночь с 6 на 7.03.2004

           

           

***

Мне приснилась тайга

                        и на Чамбе пороги,

Мне приснились цветы

                        и по пояс трава,

Мне приснились здоровые

                        руки и ноги

И ещё, что почти

            не болит голова.

 

ЦКБ, январь 2004

           

 

Софья ЧЕСНОКОВА

 

Студентка экономического факультета НГУ. Закончила музыкальную школу-студию «Журавушка» по классу фортепиано, затем лицей НГТУ.

           

           

Ночные зарисовки

           

***

Зовешь, бывает, ветер в тишине,

Изматываясь долгими ночами,

А ветер затаится за плечами

И гладит нежным бризом по спине.

           

***

Прохладой летнею затянутый балкон,

Здесь дышит дождь и падает на руки,

Кладет в ладони запахи и звуки,

И этот вечер будто мне знаком.

           

***

Да, я ревную, хоть я права не имею:

Не знаю даже, как тебя зовут;

И как на вене затянув резины жгут,

Тебя ничуть не трону ревностью своею.

           

 

***

                        Тихо ночь ложится

               На вершины гор,

                              И туман глядится

               В зеркало озёр...

                                            И. С. Никитин

           

В облако укутан, спит сосновый бор.

Тихо серебрится сестринство озер.

           

Лошадь доедает солнечный овес.

Из лесу выходит ночь с горстями звезд,

           

по воде кругами, плавно, не спеша,

в озеро вступает, словно госпожа.

           

Звёзды быстро тонут, и из темных вод

ярко отражает их небесный свод.

           

Росные травинки пьют душистый сон.

Небо надевает лунный медальон.

           

Ветерок туманом укрывает рожь,

а над сонным полем зреет звездный ковш.

           

           

***

Пыльной кошкой к земле прижимается зной –

как горячий бульон воздух вязкий, густой,

солнце прячет за тучи поспешно глаза:

скоро будет гроза.

           

Две тяжелые капли упали в ладонь,

две стихии смешались: вода и огонь,

закипая, грохочет, бурлит небосвод,

все начнется вот-вот...

           

Занялось! Капли будто по нитям скользят,

и бежать смысла нет, и остаться нельзя,

хохоча, ловишь дерзкий, простой поцелуй

беззастенчивых струй!

           

И проходишь сквозь сети воды напролом,

то идешь от дождя, то бежишь за дождем,

поминутно рискуя скользнуть и упасть

в распаленную страсть!

           

И пытаешься лес пересечь поскорей,

прилипая к промокшей рубашке своей,

и в соленого озера серую ртуть,

разбежавшись, нырнуть,

           

чтобы видеть, как брызги танцуют над ним,

будто это не ливень, а стелется дым,

чтобы, глядя на небо, по плечи в воде,

раствориться в дожде!...

 

 

Александр ЧЕХ

 

Выпускник НГУ. Автор книг: «Художник Клингзор» (Новосибирск, 1994, поэзия); «Скрипичный ключ» (Новосибирск «Зов», 1999, стихи и проза). Автор видеофильмов «Художник Клингзор» (телестанция «Мир», 1995, реж. Ольга Борисова), «Ритуал» (творческая группа «Зримое слово», 1999), а также ряда передач на новосибирском радио. Стихи и проза печатались в журналах «Сибирские огни», «Новосибирск», «Восточный караван», альманахе «Слово\Word» (Нью-Йорк), газетах «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «На дне» (в петербургских и новосибирских выпусках), «Вечерний Новосибирск» и др., а также в альманахах (в том числе во всех выпусках «К востоку от солнца») и коллективных сборниках. Исследования по стиховедению и эстетике и критические эссе представлены на сайте www.philology.ru и в материалах научных гуманитарных конференций. В 1985 написал либретто детской оперы «Чиполлино», композитор И. И. Александров.

           

           

TRIA STUDIA

                                   Ю. В. Лихачёвой

           

TRISTIA 16-ГО

           

Как ни больно сводило мне челюсти

от того, чем с их кухонь несло,

по задворкам жирующей челяди

не носил я своё ремесло.

           

И я рад бывал светлому голоду,

не боясь захлебнуться слюной.

Осушали мне горло и голову

необъезженностью речевой.

           

И на Невском пред злыми витринами

презирал я мозольную медь.

Я был слишком богат, чтоб картинами

баснословной Жиронды чуметь.

           

Разговляйся, почтенная публика,

будь нечленораздельна вполне!

Я же сдобную дырку от бублика

запиваю присохшим на дне.

           

...Только шелестом крылий невидимых

я покаран в гордыне своей.

Ты светлее Елены на выданье —

пред тобой я немого немей...

                       

           

TRISTIA 26-ГО

           

Из-под мутного стеклосферичия

разбухавших вокзальных небес,

с вавилонского разноязычия

без рассудка и памяти без

           

я сбежал непростительно счастливо,

безбилетником пущен в вагон,

заходясь от колёсного, частого

говоренья стык стыку вдогон,

           

я считал, что неделя терпения —

и во Обетованной Земле

не мокротой и астмой, а пением

будет грудь надрываться и млеть.

           

Сколько читано-перечитано

о земле моей Четий миней!

как безногую скорбь волочит она

сквозь мазут заоконных огней!

           

Разве трудно — как станет захлёстывать

правоту паровозным дымком —

онемевшие вёрсты навёрстывать

Заэльбрусье узревшим зрачком?

           

Страшновато смотреть сквозь разбитые

эти стёкла со ржавчиной брызг,

трижды страшно — на Богом забытые

деревушки, растущие вниз.

           

Поскорей от непахотной серости,

мимо князей-из-грязи возни!

Что паломнику храмовой верности

до шальной в тамбурах матросни?

           

Но предместья, предместья... Фактории...

Сбавлен ход... Где и сколько стоять?

Как — сходить? Вместо гордой истории —

в протоплазму вокзалов опять?

           

Где мой Город, несчётно мне снившийся,

где священные камни мои?

Да неужто же поезд несбывшийся —

он и был Terre Promise искони?

           

           

TRISTIA 36-ГО

           

Не по висельнику ли весельице —

синевы свежеточенной клок?

Не на вдох, а под дых мне нацелился

отвердевшего неба глоток.

           

Словно гипсовой маской, да заживо,

обложила — не сбить, не стряхнуть:

только что не под кожу засажена —

белоглазая липкая жуть.

           

Но как больно, как сладко-безгрешно — я

шелохнуться решаюсь едва —

сквозь живое моё, неумершее

пробивается зелень:

трава...

           

           

            ΑΝΑΔΙΟΜΕΝΗ

                                   Юлии@mail.ru

           

По никелированной лестнице ты поднялась

из тёплой воды с едким духом не йода, а хлора.

Сняла свою шапочку, должную долю простора

вернув волосам, и почти незаметно для глаз

           

одёрнула трусики. Неторопливо прошлась

за сланцами; не откликаясь на возгласы хора,

прошествовала вдоль ведущего в душ коридора,

спиною ко мне напоследок явив свою власть

                       

во вспыхнувшей матовым золотом черни волос

и мраморе тела… И я угадал, что от смены

среды твоя мокрая кожа утратила лоск,

веками обветренным камнем став.

           

Так довелось

в стерильном волненье бассейна без соли и пены

мне выход застать Афродиты Анадиомены…

           

           

СОНЕТ СОНЕ

Ты был рыбой в воде,

ты был птицей в этом странном месте…

                                                                          В. Бутусов

           

Я слишком часто птицей был, взмывая

к Вечерней или Утренней звезде.

Я долго среди рыб гостил в воде,

глубинные теченья познавая.

           

Вернувшись, землю отыскал едва я.

Казалось, нет в ней жизни — сушь везде.

Вздымая сучья бредом о дожде,

она ждала, от зноя изнывая…

           

И ливень хлынул! В жидком иле тонет

очнувшаяся почва, весела

от зуда в корешках и струй на склоне…

           

…Вот так ты кисть руки моей взяла —

сухой, как неостывшая зола —

в прохладные и свежие ладони.

           

           

ВЕРБА

           

Где лёд — а где брод,

И кружится пена.

И верба цветёт

в снегу по колено.

           

Хватило двух дней

на лёгком пригреве.

А майских ночей

пускай ждут деревья.

           

На праздник она

отважилась первой.

…Нагая весна

припомнится вербой.

           

 

Марат ШЕРИФ

 

Закончил физический факультет НГУ в 1994. Книги стихов «Трудно первые сто грамм» (1993), «Вторая треть»(2001).

           

           

СТРАННЫЕ ПРИГЛАШЕНИЯ ВО СНЕ

           

Ты всё, уснул? –

Тогда поехали! На бал!

Неважно, где – в Пассаже, в Эрмитаже...

Да не трясись! – Мы едем в экипаже;

смотри, что я тебе нарисовал...

           

Всё спутано, как мысли на бегу:

ночной подъезд – ты здесь бывал едва ли;

таинственны –

и взгляд из-под вуали,

и голоса, и тени на снегу;

ливреи на ступенях – ни гу-гу,

а мы летим на свет в парадной зале...

           

Ничей восторг ничуть не нарочит,

улыбки обещают невозможное,

вкус поцелуя чуточку горчит –

и повод есть попробовать пирожное!..

           

И вдруг всё гаснет. Пусто и темно...

Обидно, да? –

Тогда пошли в кино!

           

           

МОГУТ ЛИ СТИХИ КОРМИТЬ

(Стихотворение в прозе)

           

Если бы мы жили в том, Идеальном Мире,

где всё по справедливости и каждому по способностям...

то Александр Сергеевич Пушкин был бы там богаче арабских шейхов и швейцарских банков вместе взятых, ездил бы в цилиндре к своим нежным дамам в золотой карете – каждый день в новой, – а царь бы ему присылал поздравления на день ангела.

Сергей Александрович Есенин тоже катался бы в цилиндре, но на американских авто, и спился бы от самого дорогого коньяка.

Некоторым сочинителям советской эпохи в Идеальном Мире пришлось бы поменяться местами проживания с некоторыми другими сочинителями, которые здесь, в нашей реальности проживали в концлагерях.

Гомер, конечно, жил бы очень достойно, несмотря на инвалидность по зрению.

Думаю, что у Вадика Синицина был бы приятный домик над рекой и замечательная фонотека.

Ну, и я бы свою подружку приодел честь по чести, чего уж тут.

Еще мотодельтаплан бы, может, купил, в райцентр летать.

 

А Басё не стал бы себя обманывать.

Та же самая лачужка у пруда...

Чашка из-под риса для подаяний.

Мешки с бриллиантами передавал бы, не глядя, нищим. Ну, всяким там конгрессменам и специалистам по международному маркетингу, которые в стихах не разбираются, да так и гундят, бедолаги, прозой. Потому что клал он, как культурный человек, на все эти вопросы типа кто есть профессиональный поэт – тот, кто на гонорары живёт или который пишет классно, и что, мол, было бы, если б мы жили в том идеальном мире и так далее. Не смотрел он на эти иллюзии, реально вам говорю, пацаны.

           

           

***

Глухонемые

посреди жестов, «смолкнув»,

перекрестились.

           

           

***

Летя в кипящую

подсоленную воду,

звенит, поёт мой рис...

           

 

Константин ШУШАРО

 

Родился в 1965 в Новосибирске. В 1982 окончил школу, в 1989 – экономический факультет НГУ. В газете «Университетская жизнь» опубликовал прозопоэтические тексты, в № 59/7.01.91 – «Параллельные тексты», в № 60/14.01.91 – «Дневник 1990 года». В 1999 участвовал в первом выпуске альманаха «К востоку от солнца» (под ред. Р. Х. Дериглазовой) и во всех последующих ежегодных выпусках (2000–2004, под ред. И. И. Воробьева и В. О. Красавчикова). Публикация в альманахе «Черновик» (М.; Нью-Йорк, 2002. № 17; гл. ред. А. Очеретянский). Считаю стихи одной из организационных форм речи, прежде всего, а затем уже текста. Не могу настаивать на определении себя как «поэта», так как скорее являюсь «непосредственным романтиком», «романтическим буквалистом» – неким экспериментатором с «текстом», т. е. «речью» письменной, конкретно, с формой соединения смысловой и изобразительной составляющей «текста».

           

           

КАМУШКИ НА УДАЧУ ИЗ КАРМАНОВ ПУТЕШЕСТВЕННИКА

           

***

когда потушены огни

когда забыты сны

я открываю календарь

и вопрошаю строки цифры

о том что было и том что будет

           

сны приходящие как полная луна

мне утоляют боль разлуки и

вороны сказок открывают сути

изменчивый узор

           

приди ко мне мой певчий сон

венчай меня на царство ночи и чудес

мне ноне сон иной не в руку

           

           

***

Европа побежала к кораблям

В толпе несчастных подошел к причалу и я

Словно времена Дюнкерка обратили вновь

Свой лик оскалом всеобщей неотвратимой смерти

Чей труп внесут на берег

волн заботливые плечи на следующее утро?

Этого никто не знает но верят в это все

И верой сей гонимы

От этих берегов

                         смятенны подобно агнцам толпы

                                               ...прочь

                                                            прочь

                                                                       прочь

И я средь них,

            и с ними никогда 

           

Европа побежала к кораблям

Ты в толкотне пытаясь устоять

Медлительностью тешишь самолюбье

Разбитое как зеркало

К беде грохочет человеческий отлив

Ногами попирая воду

Она нас примет чередою волн

Обточит души и изменит формы

           

Европа побежала к кораблям

Пропало все

Лишь шорох в мусорных завалах на песке

И взгляд оставшихся на бреге

Вослед и в горизонт который чист пред новой сменой

Европейцев…

           

           

«Звукоподражание в ритме под Луи Амстронга»

           

I. Слова в ритм

           

шик                 негр                 живот              щека

гений               апорт               час                   щука

протектор        автор               кросс               щорс

гром                песня               уксус               шерсть

ролдмайстер    выбор              валидол           шест

динамо            фарт                нептун             щепоть

упрямец           предок             гость                занзибар

цикало             дым                 табурет

           

II. Звукоподражание вступительному проигрышу

           

где река загибает свой хвост к небесам

и солнце прячет глаза от стыда перед падшими

в вечном дыму пароходов среди грязных болот близь Орлеана

           

III. Звукоподражание как омография

           

во тьме и на свету мне видится как Бог создал

и звезд и вселенных хоровод

           

из всех известных мне миров мой лучший

и Бог это ведал когда создавал его

           

           

***

есть что-то привлекательно простое в смотрении на мир через сетку прицела

не афористически а непосредственно

есть в этом что-то детское от игры с определенными правилами

колющим в бок понарошку ощущением что нет не убьют

может быть

а может желание ощущать свою силу и мужественность

в этом гордо спружиненном теле

человечество в позе

столь хрестоматийно воплощенное Рэмбо с оружием на перевес

надмирная мужественность богов защищающих этот отвергающий их мир

           

           

***

посреди дома стоял круглый стол

полированное лицо

           

подойди к нему

ты видишь себя

           

его глаза поднимаются из темно-коричневой глубины

на тебя

и ты один

из тех кто уже никуда не уйдет

           

           

***

Австралия и Тихий океан. Война прочитанная в книгах.

Заката алая кайма и душный перед штормом дух

Прошедший день с форштевня сбегает торопливою волной

И прочь…

Дела что сделать не успел ушли тенями аидовыми

Но верю я – успею на берег взойти…

           

           

***

Ловчая сеть весенних ветвей на птиц…

           

 

Андрей ЩЕТНИКОВ

 

Выпускник НГУ. Родился в 1963 в Новосибирске. Эпистемолог, историк античной математики, научный руководитель центра образовательных проектов ПИФАГОР, основатель издательской артели «Напрасный труд», переводчик, поэт.

           

           

ДИВАН МИРЗЫ ГАЛИБА (6)

           

Когда начинается ураган, Маджнун ждёт, что этот ветер
Поднимет хотя бы краешек завесы, за которой скрывается Лейли.

О Галиб! Ты семя, лишённое всходов, ты музыка на пиру глухих.
Взгляды тысяч красавиц повергают тебя во прах.

ДИВАН МИРЗЫ ГАЛИБА (7)

           

Счастливы пылинки, пляшущие от дыхания твоих уст.
Счастлив тот, кто никогда тебя не видел.

Едва закатится солнце, я уже сижу в твоём погребке.
Музыканты ещё в пути, а я уже готов танцевать.

Небосвод — как чаша вина. Звездочётам не спится в такую ночь.
Семь подружек пляшут так, что любого сведут с ума.

Галиб написал ещё одну газель. Стал ли мир от этого лучше?
Кружись, танцуй, и ты узнаешь об этом сам.

Путевые заметки

           

1. В городе, среди людей, я могу ощущать одиночество, — но не в горах, путешествуя в одиночку. Где каждая встреча — радость, открывающая нам цветок, птицу или человека. Покидая стоянку, я молил духа этого места о благоденствии, я постигал суть язычества с его благородным почитанием предков, озёр и деревьев.

2. Повторение, о котором говорит Виктор Iванов: «притворный друг опыта, часовщик сердца, рука в силке». Спеть ту же самую песню, пройти по той же самой тропе, прочесть ту же самую книгу. О прочем не говорю. Что может быть безумнее повторения? Одно только нелепое, иллюзорное желание ни в чём не повторяться.

3. После вчерашнего изнурительного перехода сон, который приснился мне этой ночью, был настоящим праздником. Сквозь многие фантастические детали (я и во сне оценивал их как таковые) ясно проступало ощущение той реальности, которая больше, чем реальность. Так узнаёшь, что такое счастье.

Похвала расстоянию

           

Я перевожу книгу Борхеса «Атлас». Он и его жена Мария Кодама придумали её вдвоём во время поездок по разным материкам и странам. Мария делала фотографии, а Борхес сочинял к ним развёрнутые подписи.

Здесь, в Новосибирске, оригинала книги у меня нет. Есть только текст, скачанный из Интернета, с сайта с характерным названием lapiracoteca. Вчера, переводя фрагмент «Колония Сакраменто», я огорчился тому, что не вижу перед собой фотографий: на какой-то момент мне показалось, что если бы я на них посмотрел, некоторые переводы могли бы оказаться точнее.

А сегодня я понял, что Борхес этих фотографий не видел тоже — ведь он был слепым. Не видел он и многого из того, о чём говорится в книге и что изображено на её страницах. Например, египетских пирамид. Кольридж в конце восемнадцатого столетия услышал в одном из своих снов прекрасную поэму о море. Когда он несколько лет спустя впервые увидел море, оно его разочаровало. Интересно, какие чувства испытаю я, если прочитаю его поэму?

«Демокрит из Абдеры ослепил себя, чтобы размышлять. Время стало моим Демокритом», — написал Борхес в стихотворении «Похвала тени». Остаётся возблагодарить пространство за то, что оно играет в моей жизни такую же роль.

Предновогоднее

           

Спать ложусь
всё раньше и раньше
подложив под подушку
книжку Сапгира каждый вечер
когда день наскучит
каждый вечер

(в этой чудесной книжке
можно жить понарошку
нарисовать картинку
и пойти по дорожке)

Ты приходишь
в растрёпанных чувствах
извини говоришь
и подвинься каждый ветер
из дома напротив
каждый ветер

Песенка

Владимиру Захарову

 

А у меня в кармане
Лежали три рубля.
И был я капитаном
Большого корабля.

Копеечка лежала
в кармане у него,
он жил себе на свете —
и больше ничего.

Время снов

Валентину Добрынину

 

Не в наших нравах изменять вымыслам и снам. Этот митинг происходил в городе Челябинске. Стояла поздняя осень, накрапывал холодный дождь. Под портиком здания сталинской архитектуры, у подножия широкой лестницы с несколькими высокими ступенями группа мужчин пела агитационные песни. Странно, но поющие смотрели не на площадь, где никого не было, а на лестницу. В центральной её части единым красным пятном с выделявшимися на нём кругами светлых лиц каждую песню ангельскими голосами подхватывал детский хор, вокруг которого толпилась остальная публика. Я стоял у колонн, по левую руку от поющих. Двоих из них, поодаль от меня, я принял было за своих давних знакомых, но потом понял, что обознался. Голоса их были замечательны, но самих песен я уже не помню.

Последняя песня разрешилась гитарными аккордами, дверь наверху распахнулась, и на пороге показалась фигура в белом. Лица её я не разглядел, но сразу понял, что попал на свадьбу. Все гурьбой повалили внутрь. Мы очутились в большой и пустынной прямоугольной зале, где не было даже стульев. Невеста куда-то исчезла, а жениха я так и не увидел. Гости разбрелись по всему залу, и музыканты тоже. Теперь мне представилась возможность получше разглядеть их лица. Усталость и недосыпание так и бросались в глаза. Почти все они были длинноволосыми и патлатыми, по моде семидесятых годов. И опять мне показалось, что я кого-то из них знаю, и опять я понял, что ошибся. Один из них держал в руках странный инструмент чечевицеобразной формы, электрические цимбалы со множеством струн.

Высокий и худой скрипач в потёртом вельветовом пиджаке приставил скрипку к плечу и уверенными шагами двинулся в обход зала. Он водил смычком по воздуху, не прикасаясь к струнам, но делал это столь вдохновенно, что музыка уже звучала. Звучала восхитительная и знакомая музыка, и в этот момент я проснулся. За окном темно, на улице –30°. Дочка спит, до рассвета остаётся пара часов. Надо записать этот рассказ, я поднимаюсь с постели и включаю компьютер.

Подняв глаза вверх

           

1. Когда я устаю, я ложусь на пол и жду второго пришествия. Я пытаюсь представить тебя, пытаюсь понять, кто ты. Я не знаю тебя; я всё ещё тебя не знаю.

2. Окно на зиму было заклеено бумажной лентой. Один её конец отклеился и свисает вертикально вниз. Только что он ярко светился в косых лучах заходящего солнца. Но пока я записывал эту фразу, свечение заметно поблекло. Что я хотел записать ещё? Слова Гераклита: «Здесь тоже присутствуют боги...»

Апрельские пейзажи из окна электрички

           

1. Я смотрю в небо и вижу радужные круги на стекле и грачей на деревьях. Человек шагает по дороге через снежное поле, перепаханное плугом. Утро было свежее, но прекрасное.

2. Эта фраза произнесена, и не надо доискиваться, откуда она взялась. Причинность обязательна только в театре абсурда. А здесь мы живём. Я увидел за окном тоненький серпик луны и понял, что сейчас будет Койниха, мне пора выходить.

3. Берёзы парят в воздухе, их тени лежат на снегу, но снег скоро растает. Меня интересует не идея, а её появление. При-по-ми-на-ни-е. Анамнезис.

Июнь

 

1. Лучшие числа — 29 или 31. Потому что они незаметные. И никто не назовёт их «двадцать семёркой» или «тридцать однёркой».

2. Пушкин, копающий землю на огороде у тёщи; Карл Вейерштрасс и Рихард Дедекинд, подрабатывающие решением курсовых работ по математическому анализу, — все они, что называется, неплохо устроились.

3. Чего у меня не получается, так это — «отсекать привязанности». Конкретные привязанности отсекаются сами. Но отсечение конкретных привязанностей не даёт освобождения от метафизической привязанности. Будда назвал эту метафизическую привязанность «страданием». Когда мне пусто без тебя, что мне делать? Ответа на этот вопрос я не ищу.

4. Я хочу услышать тишину! Вот и хожу, как прощаюсь...

5. Света Гольцер читала «Доктора Живаго», а я заглянул. Там такие слова! — как лица на картинах Нестерова в Русском музее. Разве можно без страха смотреть на такое?!

6. Мы будем смотреть на Гумилёва и Ходасевича как на открывателей великой метафизической истины. «Мы меняем души, не тела», — сказал первый. И это не метафора. «Я, я, я — что за страшное слово? Неужели вон тот — это я?» — произнёс второй и дал развёрнутое обоснование нового учения о душе. Я бы запретил читать эти стихи непосвящённым; здесь возникает новое пифагорейство с его тайнами и внутренним пониманием истины.

7. Люди разные. А некоторые думают — всем надо стремиться быть менеджерами. Это называется — вселенское утверждение самости. Колесо страдания, оно самое. Какой же всё-таки я хреновый буддист...

Айги

           

Связать
воедино:

видно
слышно
небо

Московские стихи

Андрею и Лене Сеньковым

1

надо купить жратвы
надо сказать увы

ест холодную
бесполезный чёрт
у него течёт
мы с тобой не в счёт

2

бороться с несуществующим
в <несуществующих> пределах

3

я смотрел с 22 этажа
                наблюдал (в)дали
         и миражи

и 4 голубя кружи
                над невидимо
         ю голубятней

(летите голуби летите
вам будет место в общепите)

4

сегодня у меня
есть возможность подумать

то есть сидеть одному
и ни о чём
           ни о чём
                   ни о чём
           ни о чём
не думать

5

одиночество летящей стрелы
её слепота

странная музыка
подтверждающая возможность поэзии
в московском метро

В северной столице

 

1

Этеру де Паньи
за гостеприимство

рядом с исландскими сагами
буквы кругами

слово стало квадратом
за брата братом

чёрная гладь залива
. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . * . . . . .
. . . О . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . красиво!

2

ставишь 7 вместо знака вопроса
нас просеешь сквозь просо

но живут по-прежнему люди
как выбры на блюде

3

писано в Петербурге
у памятника Пушкину

скажи куда идти
и где окно

(сибирский бык
худающий европу
на площади предмостной
в красноярске)

но я не лю
и это не оно

 

Илья ЭЛЬ

 

Студент НГУ.

           

           

ШТОРЫ

           

Взять бы ложку соли и съесть,

Только вместо соли насыпать

Сахар в ложку. Не смейся,

Если вместо ложки возьму что-нибудь проще.

           

Приготовлю обед на ужин,

Но, почувствовав голод, съем

Утром, после этого нужен

Новый ужин и новый обед.

           

Под струёй холодной воды

Помою посуду и дам ей остыть,

Так как красный кран я решил

Открыть.

           

Наблюдая за мной, ты можешь

Подумать, что я придумаю спать

Как-то странно, но удивишься –

Сплю как обычно… задёрнув шторы.

 

Санкт-Петербург 23.08.2004

           

           

***

Когда мёрз под ливнем, мокрым воздухом грея

Свои тонкие руки, заплетённые в косы,

Научился ждать к лучшему перемен я,

Научился верить в свет далёкого солнца.

           

Когда солнца луч прожигал мне ладони,

Закрывавшие только лицо от пожара,

Научился ждать я прохладу на поле

Без травы, без воды, без земельного дара.

           

И когда убегал я от слёз в эти листья,

Прячась в стеклянные тени деревьев,

Я хотел разучиться записывать мысли,

Но тогда разлучился бы с временем.

           

Отступая назад от пролившейся жизни,

На полу отражавшей лицо мелкой рябью,

То ладонь била в лужу, разделяя на брызги,

То стопа эти капли в себя забирала.

 

Санкт-Петербург 23.08.2004

 

 

ПЕРЕВОДЫ

 

 

Анатолий РОЙТМАН

 

Выпускник физфака НГУ (1968), кандидат наук, доцент, преподает теоретическую механику. Переводит польскую поэзию и прозу. Книжные публикации: перевод поэмы Чеслава Милоша «Орфей и Эвридика» в книге Czeslaw Milosz «Orfeusz i Eurydyka» (Краков: Изд-во ZNAK, 2002, пятиязычное издание поэмы); перевод книги Чеслава Милоша «To/Это» (М.: Изд-во ОГИ, 2003, двуязычное издание); многочисленные публикации в журнале «Новая Польша».

           

           

Чеслав Милош

Лауреат Нобелевской премии (1980)

           

           

ФОКУСНИК

           

Фокусник, раскладывай свои инструменты.

           

Высокое эхо возвращается с гор, слышен грохот

весенних потоков.

           

Детским глазам, как когда-то твоим, впервые является

красота земли.

           

Фокусник, ты воздвигаешь звезду, которая

странствовать будет

по небу новорожденных.

           

В то время, как ты удаляешься без сожаленья,

размышляя о том,

как трудно было прожить жизнь.

           

И осознать, что мы получаем не то, что хотели

и что две наивысшие добродетели – смирение и упорство. 

           

И что сознание не дает утешения, ибо это сознанье шута,

кувыркающегося на сцене и жаждущего аплодисментов.

           

Ты приобрел нежеланное знание о себе и других,

наполнился до краев жалостью и восхищеньем. 

           

Пусть те, кому предстоит дальше тянуть эту лямку,

начинают там, где закончил ты, мастер

побежденного отчаяния.

           

Восхваляющий, обновляющий, укрепляющий,

благодарный за то,

что были для тебя и будут для других восходы солнца.

           

           

РЕЦЕПТ

           

Только не признания. Собственная жизнь

Так меня допекла, что я б испытал облегчение,

Повествуя о ней. И поняли бы меня

Неудачники – а сколько их! – что на улицах городов

Качаются, в полубреду или пьяные,

Больные проказой памяти и виной существования.

Так что же меня удерживает? Стыд,

Что беды мои не столь живописны?

Или дух противоречия? Слишком модны стенанья,

Несчастливое детство, обиды и прочее.

Даже если б созрел я до жалоб Иова,

Лучше смолчать, восхвалять неизменный

Порядок вещей. Нет, что-то другое

Не позволяет мне говорить. Кто страдает, обязан

Быть правдивым. Куда там, сколько притворства,

Сколько комедии, жалости к себе!

Фальшивость чувств познается по фальши фразы.

           

Я слишком ценю стиль, чтобы рисковать.

           

           

СИЯНЬЕ  ЛУЧИСТОЕ

           

Сияние света лучистое,

Небесные росы чистые,

Будьте в помощь идущему,

Землю познающему.

           

За гранью скрыт недоступной

Смысл дел земных неподкупный.

Мы мчимся, покуда живы,

Счастливы и несчастливы. 

           

И знаем – бег прекратится,

Разлученное соединится

В одно, как должно быть было –

            Душа и бедное тело.

           

           

ЕЖЕЛИ  НЕТ

           

Ежели Бога нет,

То не все человеку дозволено.

Он сторож брату своему,

и нельзя ему брата своего огорчать,

заявляя, что Бога нет.

           

           

Я  ОБЯЗАН  ТЕПЕРЬ

           

Я обязан теперь быть мудрее, чем был.

Но не знаю, мудрее ли я.

           

Память выстраивает историю стыда и восхищений.

           

Стыд я запер в себе, но мгновение восхищенья

на стене солнечным бликом, трелью иволги, ирисом, ликом,

томом стихов, человеком длится и возвращается в блеске.

           

Это мгновение возвышает меня над моим несовершенством.

           

Вы, в кого был я влюблен, приблизьтесь и мне простите

вины мои, учтя мое ослепление вашею красотой.

           

Совершенны вы не были, но для меня эта форма бровей,

этот наклон головы, эта речь, сдержанная и игривая,

принадлежать могли лишь существам совершенным. 

           

Я клялся любить вас вечно, но позже

решимость ослабевала.

           

Из мерцающих взглядов соткана моя ткань,

не хватило б ее, чтобы обвить монумент.

           

Остался я с ненаписанными одами во славу многих

мужчин и женщин.

           

Их несравненная жертвенность, преданность, стойкость

минули вместе с ними, и никто не знает о них.

Не знает никто во всю вечность.

           

Когда думаю я об этом, мне нужен бессмертный Свидетель,

чтоб он один знал и помнил.

           

           

ЧЕЛОВЕК  МНОГОЭТАЖНЫЙ

           

Солнце, когда восходит,

освещает глупость и вины

скрытые в углах памяти

и невидимые днем.

           

Человек идет многоэтажный,

на верхних этажах свежесть утра,

а там, внизу,

темные комнаты,

в которые страшно входить.

           

Он говорит: простите,

духам отсутствующих,

чирикающим внизу

у столиков погребенных кафе.

           

Что делает человек?

Боится суда,

например, сейчас

или после смерти.

           

           

ОДНОКАШНИЦА

           

Шел я к ней. Нес розу, еще в бутоне.

Были это поездки – шипы кололи ладони –

           

Лабиринтами лифтов, от штольни до штольни,

В обществе неких дам из фантасмагории.

           

Гостей принимала, лежа на ковре в позе странной,

Шея ее – лилея белизны первозданной.

           

Здесь – говорила – рядом, встаньте на колени,

Поговорим о добре, красоте, вдохновенье.

           

Способна весьма, отдала дань графоманству.

То был иной век, пропавшее государство.

           

В шапочке студенческой с волчьими клыками,

Гербом нашей альма-матер, вшитым в орнамент.

           

Замуж вышла, наверно, троих детей воспитали,

Впрочем, кто уследит там такие детали?

           

Значит ли этот сон, что ее вожделел я?

Или жалость во мне к ее бывшему телу?

           

Сухие ее косточки сличаю с мечтой детской,

Последний из нашей поросли как бы филаретской?*

           

Дантов какой-то спуск в темные ямы, а не

Где-то под Архангельском или в Казахстане?

           

Ей надлежащее место – на кладбище Росса,

Но злая судьба увезла, ей не задашь вопроса.

           

Почему она именно – не понимаю.

Узнал бы ее я в толпе – даже не знаю.

             

И почему, спрошу, так бывает: фальшива,

Невыразительна жизнь, только смерть правдива.

           

Прощай, панна Пюревич, нежеланной тени

Отголосок, с именем, канувшим в забвенье.

           

* Филареты – члены тайного патриотического общества польской молодежи

в 1820–1823 гг. в Вильно.

           

           

УЧЕНЫЕ

           

Подозрительна красота природы.

Ну, да, великолепье цветов.

Наука заботится о лишении нас иллюзии.

Не известно даже, почему ей это так важно.

Борьба генов, признаки, обеспечивающие успех,

прибыль и убыль.

Ради Бога, каким языком говорят эти люди

В белых халатах? Чарльз Дарвин

Хотя бы испытывал угрызения совести,

Оглашая свою теорию, дьявольскую, как он говорил.

А они что? Это ведь их замысел:

Разместить крыс в отдельных клетках,

Выстроить в ряд людей, некоторые их виды

Списать на генетические потери и вытравить.

«Пышность павлина есть похвала Бога»,

– писал Уильям Блейк.

Когда-то нам тешила глаз

Бескорыстная красота, от одного лишь избытка.

А они что нам оставили? Лишь бухгалтерию

Капиталистического предприятия. 

           

           

ЧТО  МНЕ

           

Что мне (или кому там еще) до того,

           

Что будут и впредь восходы, закаты солнца,

снег на горах, крокусы,

и человечество со своими кошками и собаками?

           

Что нам до того,

Что в великом землетрясении часть северной Калифорнии

провалится в море,

           

Что обсуждаться будет легальность браков с компьютером,

           

Что возникнет планетарная кибернетическая империя,

           

Что в 3000 году в Риме торжественно будут праздновать

вступление в четвертое тысячелетие христианства?

           

Что нам до того, – если в нашей стране умолкает шум мира.

           

Тщетно в обряде Задушек* искушают нас

даром еды и напитка.

           

Не откликаемся мы, ибо нет языка, чтоб

столковаться с живыми.

           

И вянут цветы бесполезные, возложенные

когда мы были уже далеко.

           

* Задушки – День поминовения (2.XI); день молитвы за усопших, посещения кладбищ и зажигания на могилах свечей, как символов бессмертия человеческой души. Обряд введен в X веке в западном христианстве вместо дохристианских обрядов. 

           

           

МЕТАМОРФОЗЫ

           

                                 И желтые с дуба зеленого сочились меды.

                                                                                     Овидий

              

Мед мифический пил я,

В лавры себя рядил я,

Лишь бы не помнить. Много

           

Странствовал я, невинный,

Чуткий и благочинный

До кладбища и некролога.

           

Но пред Тобою, Боже,

Старанья мои негожи

Справедливым слыть человеком.

           

Натура моя черновата,

Сознанье достойно ада,

И обидчиво эго.

           

Такого меня хотел Ты,

Ставя эксперименты

Над несчастным, Ты знаешь.

           

И жизнь, противоречий

Полную и увечий,

Теперь замыкаешь.

 

 

Андрей ЩЕТНИКОВ

 

 

Пабло Неруда (1904–1973)

           

           

Ода человеку в лаборатории

           

Вот человек,
неприметный с виду,
он глядит
одним своим глазом
деятельного циклопа
на мельчайшие вещи,
на кровь,
на капли воды,
он глядит
и записывает или диктует,
а там, в этой капле,
вращается целый мир,
млечный путь дрожит,
как маленькая река,
человек
глядит
и замечает
в крови
маленькие красные точки,
мятущиеся
планеты,
или вторжение
достославного белого войска,
человек
своим глазом
всё видит,
всё замечает,
там, в этой капле, заперт
вулкан нашей жизни,
сперма
с её титрованным небосводом,
трепет
мгновенных
сокровищ,
мужское семя;
рядом
в бледном круге
капля
мочи
приоткрывает янтарные страны,
или плоть твоя —
горы аметиста,
трепетные лужайки,
зеленеющие созвездия;
а он
всё отмечает, всё записывает,
и внезапно обнаруживает
угрозу,
отдельную
точку,
чёрный нимб,
он опознаёт его, заглядывает
в свой справочник,
и уже не теряет из виду,
скоро
в твоём теле начнётся охота,
развернётся битва
прямо на глазах
человека из лаборатории;
тёмной ночью холодная смерть
приблизится к матери,
крылья незримого страха
коснутся ребёнка,
вспыхнет битва в развёрстой ране,
и всё —
в присутствии
этого человека
и его одинокого глаза,
который искал
злую звезду
на кровавом
небе.
Там, в белом халате,
он продолжает
разыскивать
знак,
число,
цвет
смерти
или жизни,
дешифруя
строение
боли, раскрывая
симптомы лихорадки
или первый признак
появления человека.
Где-то рядом с тобой —
неизвестный
путешественник
в полумаске,
объявивший о том,
что ему повстречалось
в твоих венах,
на Севере или на Юге
твоих внутренностей,
суровый
человек со своим глазом,
он берёт шляпу,
надевает её,
зажигает сигарету
и выходит на улицу,
останавливается на мгновение
а потом опять шагает по тротуарам,
присоединяется к людской толпе,
и наконец скрывается из виду,
словно дракон,
маленькое вёрткое чудовище,
что осталось позабытым в одной
капле
в лаборатории.

           

           

Ода критике

           

Я написал пять стихов:
один зелёный,
другой — как булка круглого хлеба,
третий — построенный дом,
четвёртый — в форме кольца,
а пятый стих был
коротким, как вспышка молнии,
и когда я его написал,
в моём уме ещё долго гремели раскаты грома.

           

А потом мужчины
и женщины
приходили и щупали
эту простую материю,
обрывки, ветер, свечение, дерево, глину,
и из этих невзрачных вещей
возводили
стены, крыши и сны.
На строках моих стихов
сохло бельё на ветру.
Они питались моими словами,
держали их
у изголовья,
они жили со стихотворением,
как с лучом маяка на моём берегу.
И тотчас же
появился немой критик,
и другой, исполненный слов,
и ещё другие, слепые
и исполненные очей,
некоторые — элегантные,
словно гвоздики в красных штиблетах,
другие —
в похоронных костюмах,
одни — приверженцы
его величества короля,
другие
запутались в шевелюре Маркса
и дрыгали ножками в его бороде,
третьи были англичанами,
вылитыми англичанами,
и все они то и дело
бросались друг на друга
со своими зубами, кинжалами,
словарями и другим чёрным оружием;
они бряцали цитатами,
они набрасывались
на этих простых людей,
чтобы отнять у них мою поэзию,
которую те так любили:
они плели против неё интриги,
сворачивали её в рулоны,
втыкали в неё сотни булавок,
посыпали её прахом скелетов,
наводняли её чернилами,
оплёвывали её с умильной
кошачьей нежностью,
отправляли её завести часы,
защищали её и осуждали,
лишали её бензина,
посвящали ей сырые трактаты,
кипятили её в молоке,
прилаживали к ней свои побрякушки,
вычёркивали гласные,
уничтожали
согласные и целые слоги,
комкали её или запечатывали
в маленькие конверты,
и аккуратно прятали их
на свои чердаки, в свои склепы,
а потом
уходили один за другим,
одни — взбесившиеся до безумия,
потому что я не был для них
достаточно популярным,
другие — напоенные сладким презрением
к моей обычной нехватке темнот,
и когда они все
уходили,
тогда
опять
вместе с моей поэзией
возвращались к жизни
мужчины и женщины,
снова
разводили огонь,
возводили дома,
ели хлеб,
собирались у очага,
и в единой любви соединялись
молния и кольцо.
А теперь
простите меня, сеньоры,
за то, что я прервал свой рассказ,
за то, что я расквитался с вами
и ушёл навсегда,
чтобы жить
вместе с простыми людьми.

           

           

Ода числам

           

Какая жажда
знать — сколько!
Какой голод
знать —
сколько
звёзд на небе!

В детстве
мы считаем
камни, деревья,
пальцы, песчинки, зубы,
в юности пересчитываем
волосы и лепестки.
Считаем
цвета и годы,
жизни и поцелуи,
в поле —
быков, в море —
волны. Корабли
оплодотворяют их цифрами.
Числа плодятся.
Города
были тысячами и миллионами,
стали пшеничным ворохом сотен
единиц, внутри которых —
другие числа,
мельчайшие,
много меньшие, чем зерно.
Время стало числом.
Свет был исчислен,
и как бы теперь он ни мчался
наперегонки со звуком,
скорость его равна 37.
Нас окружили числа.
Мы запирали двери,
ночью, в изнеможении,
однако 800
поднимались из глубины,
чтобы встретиться с нами в кровати,
а во сне
4000 и 77
буравили нашу черепную коробку
своими свёрлами и молотками.
А эти 5
объединились,
чтобы броситься в море или безумие,
чтобы солнце полыхало своим нулём
и мы неслись, как угорелые,
в свою контору,
в мастерскую,
на фабрику,
снова и снова начинать
бесконечную каждодневную 1.

Дружище,
ведь у нас было достаточно времени
напоить нашу жажду,
наше давешнее стремление
исчислить все вещи,
сложить их
и сократить,
истолочь в порошок,
превратить их в горы песка.
Мы обвернули мир
листами бумаги
с числами и именами,
и всё же вещи
продолжали существовать,
ускользая от счёта,
обезумев в своих количествах,
испаряясь,
оставляя
один лишь запах, память
и пустые ячейки чисел.

Но если так,
я люблю эти вещи
ради тебя.
Пусть числа
уходят в свою казарму,
маршируют
сомкнутыми колоннами,
пусть они продолжают свой род,
чтобы выдать нам полную сумму
всей бесконечности.
Ну а я хочу одного —
чтобы эти
грядущие числа
смогли тебя защитить,
и чтобы ты защитил их.
Чтобы твоей недельной зарплаты
хватало на то, чтобы прикрыть твою грудь.
И чтобы 2, соединившая
два тела — твоё и любимой,
вновь появилась в глазах ваших детей,
чтобы снова пересчитать
древние звёзды
и бесчисленные
колосья,
покрывшие преображённую землю.