СТИХОТВОРНЫЙ СБОРНИК А.С.ПУШКИНА 1826 ГОДА
КАК ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ЦЕЛОЕ (проблема циклизации)
М.Н. Дарвин
Поставленный в свое время Н.В.Измайловым вопрос о лирических циклах Пушкина сегодня активно разрабатывается в нашем литературоведении (Измайлов Н.В. Лирические циклы в поэзии Пушкина 1830-х годов // Пушкин. Исследования и материалы. М., 1958. Т. 2. Укажем здесь лишь на некоторые работы: Сандомирская В.Б. Из истории пушкинского цикла "Подражания древним" (Пушкин и Батюшков). Временник пушкинской комиссии 1975. Л., 1979; Савченко Т.Т. О композиции цикла 1836 года // Болдинские чтения. Горький. 1979; Фомичев С.А. "Подражания корану". Генезис, архитектоника и композиция цикла // Временник пушкинской комиссии 1978. Л., 1981; Старк В.П. Стихотворение "Отцы пустынники и жены непорочны и цикл Пушкина 1836 года // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1982. Т. X. ; Фомичев С.А. "Песни западных сдавян" (История создания, проблематика и композиция цикла) // Духовная культура славянских народов. Л., 1983; Фомичев С.А. Последний цикл Пушкина // Временник пушкинской комиссии 1981. Л., 1985).
С позиций современного литературоведения вопрос о стихотворных циклах Пушкина выглядит проблематичным. С точки зрения исследователей, занимающихся изучением поэтической циклизации конца XIX - начала XX веков, стихотворные циклы Пушкина циклами в собственном смысле еще не являются: "у них иная природа" (Сапогов В.А Поэтика лирического цикла А.А.Блока. Автореф. Дис... канд. филол. М., 1967. С.4)
С точки зрения же литературоведов, занятых изучением русской поэзии более раннего периода, лирические циклы Пушкина, несомненно, уже циклы в подлинном смысле этого слова. "Только на первый взгляд Пушкин следует здесь (речь идет о "Подражаниях Корану" - М.Д.) принятому в русской поэзии первых десятилетий XIX века простейшему, тематическому принципу циклизации: по источнику заимствования или же по инонациональному образцу стилизации" (Фомичев С.А. "Подражания Корану". Генезис, архитектоника и композиция цикла // Временник пушкинской комиссии 1978. Л., 1981. С. 22). И та и другая точки зрения могут быть приняты и могут быть оспорены. По мнению современного теоретика литературы "совершенно особое положение Пушкина в русской литературе в целом объясняется, на наш взгляд, именно его первородством для России как субъекта развитого конвергентного сознания" (Тюпа В.И. Постсимволизм. Теоретические очерки русской поэзии XX века. Самара. 1998. С. 9). Применительно к нашей теме несомненно одно: художественные циклы Пушкина - глубоко историческое явление. Но, как это ни странно, именно в этом качестве историчности, глубокой укорененности в традиции они меньше всего и рассматривались.
Для выявления закономерностей художественной циклизации в творчестве Пушкина целесообразно обратиться к прижизненным сборникам поэта и попытаться рассмотреть встречающиеся в них циклические формы в контексте поэтического книжного целого.
Первый сборник стихотворений А.С.Пушкина, как известно, появился в 1826 году, хотя издание своих произведений Пушкин задумал еще в лицейские годы. Дошедшие до нас материалы свидетельствуют о деятельной подготовке поэта к выпуску своего первого сборника.
В письме к Л.С.Пушкину и П.А.Плетневу, датированному 15 марта 1825 года, Пушкин писал: "Третьего дня получил я мою рукопись. Сегодня отсылаю все мои новые и старыя стихи. Я выстирал черное белье наскоро, а новое сшил на живую нитку. Но с вашей помощью надеюсь, что барыня публика меня по щекам не прибьет как непотребную прачку.
Ошибки правописания, зн. препинания, описки, бессмыслицы - прошу самим исправить - у меня на то глаз недостает. В порядке пиес держитесь также вашего благоусмотрения. Только не подражайте изданию Батюшкова - исключайте, марайте с плеча. Позволяю, прошу даже. Но для сего труда возьмите себе в помощники Жуковского, не во гнев Булгарину, и Гнедича, не во гнев Грибоедову. Эпиграфа или не надо, или из A.Chenier. Виньетку бы не худо; даже можно, даже нужно - даже ради Христа, сделайте; именно: Психея, которая задумалась над цветком. <...> Впрочем, это все наружность <...>
Пересчитав посылаемые вам стихотворения нахожу 60 или около (ибо часть подземным богам непридвидима). Бирюков, человек просвещенный; кроме его я ни с кем дела иметь не хочу. Он и в грозное время был милостив и жалостив. Ныне повинуюсь его приговорам безусловно.
Что сказать вам об издании? Печатайте каждую пиесу на особенном листочке, исправно, чисто, как последнее изд. Жук. и пожалуйста без +++++++ и без ------ и без =======. Вся эта пестрота безобразна и напоминает Азию. Заглавие крупными буквами и a la ligne. Но каждую особенно - хотя бы из 4 стихов состоящую - (разве из двух, так можно a la ligne и другую).
60 пиес довольно ли будет для I тома? Не прислать ли вам для наполнения Ц.Никиту и 40 дочерей?" (Пушкин А.С. Полное собр. соч.: в 16 Т. - М., 1937. Т. 13. С. 153-154).
Письмо Пушкина в данном случае вполне репрезентативно для издательской практики той поры и, особенно - для правильного понимания места автора в этом процессе. Издание сборника стихотворений того или иного автора в начале XIX века в значительной мере было делом коллективным. Нас не должно вводить в заблуждение то обстоятельство, что на обложке и титульном листе сборника стояло только имя автора художественных произведений. Например, единственное издание упомянутых в письме Пушкина сочинений К.Н.Батюшкова "Опыты в стихах и прозе" выщло в свет в 1817 году при прямом участии Н.И.Гнедича. Это было в порядке вещей. Комплектование, формирование сборника, расположение отдельных произведений в нем нередко принадлежало не самому автору, но его литературным друзьям или ближайшему окружению. При этом роль его могла быть и определяющей, и факультативной.
Письмо Пушкина носит тон пожелания не только потому, что на то были причины чисто биографического характера. Сам Пушкин находился в то время в Михайловском, а сборник издавался в Петербурге, стало быть у поэта не было другого выхода, кроме как опереться на помощь друзей. Причина обращения к литературным соратникам ( а из письма Пушкина видно, что он рассчитывал на достаточно широкий круг лиц: Н.И.Гнедич, В.А.Жуковский, П.А.Плетнев, Л.С.Пушкин. Основываясь на других источниках, сюда можно присоединить и П.А.Вяземского) состоит, видимо, еще и в том, что само издание сборника стихотворений поэта никак не считалось только его индивидуальным делом и индивидуальным творчеством. Примечательна фраза, употребленная Пушкиным в одном из писем к Вяземскому: "Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси" (Пушкин А.С. ПСС. Т. 13. С. 125.) Форма множественного числа "приступим" была вполне органичной . Индивидуальный автор в этом случае естественно замещался коллективным авторством, соответствующим избранному направлению творчества. Форма сборника предполагала определенное сочетание и единство выражения как личного творчества, так и литературной нормы эпохи. Уровень нормы как раз и призван был "отследить" избранный Пушкиным литературный "ареопаг".
И нет ничего удивительного в том, что в процессе подготовки и издания первого сборника стихотворений Пушкина в него вкрадывались изменения и неавторского характера. Если сравнить изложенный в письме к брату пушкинский проект издания с самим изданным сборником, то мы обнаружим немало расхождений. Так, Пушкин просил издать сборник без эпиграфа или из А.Шенье, в сборнике появился эпиграф из Проперция, Пушкин хотел виньетку (Психею, задумавшуюся над цветком), сборник вышел без оной. Существенны отличия и в количестве изданных стихотворений. Пушкин упоминает о 60 пиесах, на самом деле было издано около 100. Естественно предположить, что само наполнение пушкинского сборника и порядок расположения стихотворений в нем производилось с легкой руки издателей Пушкина. Интересно сравнить и пушкинский вариант предисловия с тем, который на самом деле предварял тексты стихотворений сборника 1826 года.
В письме к брату от 27 марта 1825 года Пушкин писал: "Получил ли ты мои стихотворения? Вот в чем должно состоять предисловие: Многие из сих стихотворений - дрянь и недостойны внимания Росейской Публики - но они часто бывали печатаны бог весть кем, чорт знает под какими заглавиями, с поправками наборщика и с ошибками издателя - так вот оне, извольте-с кушать-с <...>
2) Мы (сиречь Издатели) должны были из полного собрания выбросить многие штуки, которые могли бы показаться темными, будучи написаны в обстоятельствах неизвестных или малозанимательных для почтеннейшей Публики (Росейской) или могущие быть занимательными единственно некоторым частным лицам или слишком незрелые, ибо Г. Пшк. изволил печатать свои стишки в 1814 году (т.е. 14-ти лет) или как угодно. 3) Пожалуйста, без малейшей похвалы мне - это непристойность, и в Бхч. Ф. Я забыл заметить это Вяз. - 4) Все это должно быть выражено Романтически, без буфонства. Напротив. Во всем этом полагаюсь на Плетнева" (Пушкин А.С. ПСС. Т. 13. С. 157-158).
Текст предисловия "От издателей" содержал в себе следующее: "Собранные здесь стихотворения не составляют полного издания всех сочинений А.С.Пушкина. Его поэмы помещены будут со временем в особенной книжке. Мы теперь предлагаем только то, что не могло войти в собрание собственно называемых поэм. В короткое время автор наш успел соединить голоса читателей в пользу своих поэтических дарований. Мы считаем себя вправе ожидать особенного внимания и снисхождения публики к нынешнему изданию его стихотворений. Любопытно, даже поучительно будет для занимающихся словесностью, сравнить четырнадцатилетнего Пушкина с автором "Руслана и Людмилы" и других поэм. Мы желаем, чтобы на собрание наше смотрели, как на историю поэтических его досугов в первое десятилетие авторской жизни.
Многие из сих стихотворений напечатаны были прежде в периодических изданиях. Иные, может быть, нами и пропущены. При всем том, это первое в некотором порядке собрание небольших стихотворений такого автора, которого все читают с удовольствием" (Стихотворения Александра Пушкина. - Спб., 1826. С. XI-XII).
Сравнивая текст письма Пушкина с текстом предисловия "От издателей", можно прийти к выводу, что основные пожелания поэта были учтены.
Из текста предисловия видно, что сборник Пушкина задумывался, во-первых, как сборник лирических произведений ("только то, что могло войти в собрание собственно называемых поэм"), во-вторых, должен был представить своеобразную эволюцию Пушкина-поэта ("мы желаем, чтобы на собрание наше смотрели как на историю поэтических досугов в первое десятилетие авторской жизни"), в-третьих, должен был дать некоторое представление о художественной системе пушкинского творчества ("первое в некотором порядке собрание небольших стихотворений"). Состав и композиция сборника Пушкина вполне соответствовали этому замыслу его издателей.
Сборник стихотворений Пушкина разбит на достаточно традиционные внешне жанровые рубрики: "Элегии" (17 стихотворений), "Разные стихотворения" (24 произведения), "Эпиграммы и надписи" (18 стихотворений), "Подражания древним" (12стихотворений), "Послания" (16 стихотворений) и "Подражания Корану" (9 стихотворений). Всего 96 произведений (В комментарии к письму Пушкина, адресованного Л.С.Пушкину и П.А.Плетневу от 15 марта 1825 года, Л.Б.Модзалевского, на наш взгляд, ошибочно указана .другая цифра: "В сборник вошло ровно сто стихотворений, из которых 47 были напечатаны здесь впервые". (Пушкин. Письма. Под редакцией и с примечаниями Б.Л.Модзалевского. М.-Л., 1926. Т.1. С. 413).
По мнению Г.О.Винокура, сборник 1826 года "единственное собрание стихотворений Пушкина, к которому он отнесся как к действительно особого рода композиционной форме, <...> где произведения расположены по жанрам классического образца: "элегия", "послания", "подражания древним" и "разные стихотворения" (Винокур Г.О. Критика поэтического текста. М., 1927. С. 119 - 120).
Однако уже в самом расположении жанровых разделов пушкинского сборника (Г.О.Винокуром они перечислены, кстати сказать, неточно по отношению к Пушкину, но абсолютно точно по отношению классицизму) можно усмотреть и некоторое несоответствие жанровым канонам. Так в сборниках поэтов XVIII века стихотворения "духовного содержания" (можно, вероятно, считать таковыми "Подражания Корану" Пушкина), как правило, помещались на первое место, а разделы элегий, например, или "разных стихотворений", объединявшихся иногда под рубрикой "смесь", попадали в конец сборника. У Пушкина мы видим как бы перевернутую композицию традиционного сборника.
Симптоматично, что сборник стихотворений Пушкина открывается именно разделом элегий. С точки зрения исследователя "в них есть признак всеобъемлющей реакции на мир, заостряемой ранним романтическим мышлением с его притязанием на универсальность" (Грехнев В.А. Лирика Пушкина. О поэтике жанров. Горький, 1985. С. 135).
Раздел элегий начинается со стихотворения "Пробуждение" ("Мечты, мечты! Где ваша сладость?.."), написанного в 1816 году. Ведь все собрание стихотворений Пушкина в дальнейшем проникнуто идеей становления (своеобразного "взросления") поэта. Если в начале сборника перед нами предстает "неопытный мечтатель" (стихотворение "Мечтателю" -- "Ты в страсти горестной находишь наслажденье..."), то в конце его "искатель новых впечатлений", пройдя свой "мрачный путь", "для сердца новую вкушает тишину". Последняя строка взята из стихотворения "Чаадаеву", завершающего раздел "Послания":
Оставя шумный круг безумцев молодых,
В изнании моем я не жалел о них;
Вздохнув, оставил я друге заблужденья,
Врагов моих предал проклятию забвенья,
И, сети разорвав, где бился я в плену,
Для сердца новую вкушаю тишину.
В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд и жажду размышлений.
Владею днем моим; с порядком дружен ум;
Учусь удерживать вниманье долгих дум;
Ищу вознаградить в объятиях свободы
Мятежной младостью утраченные годы
И в просвещении стать с веком наравне.
Богини мира, вновь явились Музы мне
И независимым досугам улыбнулись;
Цевницы брошенной уста мои коснулись;
Старинный звук меня обрадовал - и вновь
Пою мои мечты, природу и любовь,
И дружбу верную, и милые предметы,
Пленявшие меня в младенческие леты.
(Здесь и далее все цитаты из стихотворений Пушкина даются по Полному обранию сочинений поэта: Т. 2. С.187 - 188).
Характерно, что идея пройденного жизненного пути в этом стихотворении Пушкина соседствует с идеей творческого перерождения и возрождения поэта. Пройденный круг жизни, связанный с утратами и обретениями, означает одновременно и возврат к устойчивым ценностям жизни (без такого возврата, по-видимому, вообще нет глубокого понимания ценностей), и восхождение на новую духовную высоту.
Раздел "Посланий" предваряет заключительный раздел сборника "Подражания Корану". Работе над этим разделом Пушкин придавал большое значение.
В начале ноября 1824 года в письме к брату Пушкин сообщал из Тригорского: "Я тружусь во славу Корана и написал еще кое-что" (Пушкин А.С. ПСС. Т. 13. С. 119). А в конце того же месяца в письме к Вяземскому, сообщая некоторые подробности, связанные с историей рукописи сборника, Пушкин еще раз упоминает о Коране: " в 1820 году переписал я свое вранье и намерен был издать его по подписке; напечатал билеты и роздал около сорока. Я проиграл потом рукопись мою Никите Всеволжскому (разумеется, с известным условием). Между тем принужден был бежать из Мекки в Медину (намек на переезд из Одессы в Михайловское - М.Д.), мой Коран пошел по рукам - и доныне правоверные ожидают его" (Пушкин А.С. ПСС. Т. 13. С. 124 - 125).
Отождествление рукописи сборника с Кораном в данном случае примечательно. "Подражания Корану", завершая пушкинский сборник, вольно или невольно выводили личность поэта в план морально-этических и нравственно-философских обобщений.
В большинстве современных работ "Подражания Корану" принято считать лирическим циклом уже в собственном смысле этого слова. Однако если сравнить "Подражания Корану" с другими стихотворными разделами сборника, то никакого, по крайней мере внешнего, отличия мы не обнаружим. Заглавие каждого нового самостоятельного раздела пушкинского сборника печаталось на отдельном листе, а расположение произведений внутри разделов обозначалось при помощи римской нумерации. Все это наводит на мысль, что ни сам Пушкин, ни его издатели поначалу никакого различия между "Подражаниями Корану" и другими разделами стихотворного сборника еще не производили. В контексте пушкинского сборника 1826 года есть еще один раздел стихотворений, совпадающий по названию с "Подражаниями Корану", который прямо свидетельствует в пользу такого предположения. Это "Подражания древним". Два внешне одинаковых по названию стихотворных раздела Пушкина имели однако в дальнейшем в его творчестве различную судьбу. Попробуем сопоставить "Подражания Корану" с "Подражаниями древним" с точки зрения внутренней организации и художественной целостности этих форм. Начнем с "Подражаний древним".
Открывает раздел стихотворение "Муза", в котором повествуется о начале творческой жизни поэта направлении его художнической деятельности:
В младенчестве моем она меня любила
И семиствольную цевницу мне вручила.
Она внимала мне с улыбкой и слегка,
По звонким скважинам пустого тростника,
Уже наигрывал я слабыми перстами
И гимны важные, внушенные богами,
И песни мирные фригийских пастухов.
С утра до вечера в немой тиши дубов
Прилежно я внимал урокам девы тайной,
И, радуя меня наградою случайной,
Откинув локоны от милого чела,
Сама из рук моих свирель она брала.
Тростник был оживлен божественным дыханьем
И сердце наполнял святым очарованьем.
Нельзя не заметить формально-художественной близости стихотворений, входящих в раздел "Подражания древним". Одиннадцать "подражаний" из двенадцати, включая процитированную "Музу", написаны одинаковым стихотворным размером: 6-стопным ямбом с парной рифмовкой и цезурой посредине - так называемым александрийским стихом/ (Выскажем предположение, что само количество стихотворений 12, напечатанных Пушкиным под рубрикой "Подражания древним", могло быть не случайным. Укажем на одно интересное совпадение. В книге К.Н.Батюшкова и С.С.Уварова "О греческой антологии" (Спб., 1820) было напечатано также 12 подражаний. В "Словаре древней и новой поэзии" Н.Ф.Остолопова в статье о лирической поэзии, в частности, говорилось: "К сожалению, большая часть греческих лирических творений не достигла до наших времен <...> Мы имеем не более двенадцати стихов от всех произведений Сафо" (Выделено мною - М.Д.) (Спб., 1821. Ч. 2. С. 120, 124). Возможно, что во всех этих случаях мы имеем дело с устоявшимся "мифологическим" представлением о допустимом числе подражаний, закрепляющих "исторический" факт.) Почти все произведения характеризуются композиционной схожестью. Каждое небольшое антологическое произведение Пушкина представляет собой как бы движение лирической эмоции от предмета условной античности к постижению ее "таинственной красоты". Вот как описывается "нелицемерная любовь" в стихотворении Пушкина "Дориде":
Я верю: я любим; для сердца нужно верить.
Нет, милая моя не может лицемерить;
Все непритворно в ней: желаний томный жар,
Стыдливость робкая, Харит бесценный дар,
Нарядов и речей приятная небрежность
И ласковых имен младенческая нежность.
Движение эмоции здесь передается сначала через определенный ряд глаголов состояния, "верю", "любим", ("милая моя") "не может лицемерить", подводящих к итогу: "все непритворно в ней". Далее следует уже собственно "фиксация" красоты "нелицемерной любви" Дориды:
<...> желаний томный жар
Стыдливость робкая, Харит бесценный дар,
Нарядов и речей приятная небрежность
И ласковых имен младенческая нежность.
Характерно, что наблюдаемая в этом стихотворении поэтика описания (перечисления) - бессоюзие, преобладание глаголов несовершенного вида, передающих "вечность" действия и т.д. - повторяется во многих других стихотворениях раздела, тонко воссоздающих колорит античного мира.
Движение эмоции нередко характеризуется переходом от динамики к статике, когда концовка стихотворения действительно представляет собой как бы остановившееся "прекрасное мгновение":
Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел Нереиду,
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою - полубогиня грудь
Младую, белую как лебедь, воздымала
И пену из власов струею выжимала.
Все художественное пространство "Нереиды" после слов "едва я смел дохнуть" целиком заполняется изображением "полубогини", словно застывшей в каком-то едином скульптурном "миге" движения.
Для "Подражаний древним", если рассматривать весь раздел в целом, пожалуй, характерны и определенные смысловые связи, и "сцепления" между отдельными произведениями. Можно, вероятно, прочитать весь раздел "Подражаний древним" как любовный цикл, содержащий в себе разнообразные оттенки чувств и переживаний: "восторг" сменяется "тревогой", "надежда" -- "грустью" и "разочарованием". Можно уловить и более строгую "логику" в смене чувство и переживаний в контексте пушкинских подражаний. По характеру настроения "Подражания древним" делятся на две относительно симметричные части (пограничным можно считать обозначенное под номером семь стихотворение "Дориде"). Если в первой условно выделенной нами части раздела господствует ничем не омраченная любовь лирического "я", выражающая полноту и гармонию его отношения к миру, то во второй части цельность любовного чувства начинает разрушаться переживанием измены и коварства "девы гордой". Показательна в этом отношении связь стихотворений "Дориде" и "Дева". Сложное любовное чувство лирического "я", описываемое в "Дориде", развивается в следующем за ним стихотворении как непосредственный отклик на предыдущее: "другие милые черты" любимой девы вызывают в лирическом герое чувство "таинственной печали", потерю надежды, влечение "невольной силы".
Обращает на себя внимание и такая деталь. Если в первой части раздела "Подражаний древним" образ "милой девы" вступает под различными античными именами (Дориды, Нереиды, Дионеи), то во второй части перед нам и предстают просто "дева", "красавица", "мой друг" и т.п. По мере последовательного чтения замечаешь, как античные героини Пушкина все больше начинают походить на реальных земных женщин, а земные женщины - на своих вымышленных "античных сестер". Интересно с этой точки зрения проанализировать художественный строй последнего завершающего раздел "Подражаний древним" стихотворения, названного Пушкиным "Красавица перед зеркалом":
Взгляни на милую, когда свое чело
Она пред зеркалом цветами окружает,
Играет локоном - и верное стекло
Улыбку, хитрый взор и гордость отражает.
Перед нами как будто бы уже знакомый "портрет" античной "божественной девы" в ее традиционном образе. Отдельные внешне сходные черты "портрета" встречались и раньше в других подражаниях. Например, в "Дионее":
Твой взор потушенный желанием горит
И долго после, Дионея,
Улыбку нежную лицо твое хранит.
Или в "Дориде":
В Дориде нравятся и локоны златые,
И бледное лицо, и очи голубые.
(Выделено мною - М.Д.)
Однако при сопоставлении текстов хорошо видно, как изображение целомудренной "божественной девы" уступает место изображению "красавицы перед зеркалом" со всеми ее противоречивыми чувствами и тонко переданной женской психологией.
Суммируя наблюдения, можно прийти к выводу, что "Подражания древним" Пушкина, безусловно, обладает качеством художественного единства. Однако, в данном случае, это качество обусловлено лишь единством жанра. По словам В.Г.Белинского, "Подражания древним" - это "маленькие пьесы, которые и по содержанию, и по форме, отличаются характером античности" (Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. Т. 7. С. 323). Важно иметь в виду, что "характером античности" отличаются не только отдельные "маленькие пьесы", но и вся совокупность (группа) пьес, точнее сказать, антология. Ведь слово "антология", в словаре пушкинской эпохи, означало в соответствии с этимологией "собрание стихотворений". Отсюда вытекает, что жанр "антологической пьесы" как бы подразумевал ее включенность во вполне определенный стихотворный и литературный ряд. Каждое отдельное стихотворное произведение, отличающееся "характером античности" естественным образом воспринималось как "о т р ы в о к" из некой поэтической подразумеваемой "картины древности". Вот почему никакой особой мотивировки для включения отдельного "подражания древним" в составе антологии (стихотворного раздела или сборника) вовсе не требуется. Здесь важен, пожалуй, только "стиль, отвечающий теме". Состав, объем антологии любой книжной формы, а также порядок размещения отдельных стихотворений в ней всегда установлен. Определяется он не столько внутренней логикой художественного развития, сколько охватом и разрешенностью основных тем и мотивов, соответствующих жанру антологической лирики. Любое собрание антологической лирики внешне и внутренне как бы рассчитано на продолжение, на пополнение его другими новыми произведениями, поэтому порядок и последовательность отдельных произведений в нем выглядит лишь относительно организованными, а иногда и просто случайными. Так, при всем ощущении художественного единства "Подражания древним", о котором мы уже говорили, трудно мотивировать местоположение (как, впрочем, и более широкие образно-смысловые связи с другими произведениями раздела), например, стихотворения "Приметы" или "Земля и море". В "Подражании древним", на наш взгляд, присутствует не столько строгая последовательность произведений, сколько их достаточно вольное расположение, способное "уводить в сторону" от наметившейся линии развития поэтической мысли. Создается впечатление, что раздел "Подражания древним" в сборнике стихотворений 1862 года, как впрочем, и большинство других разделов, действительно с о б и р а л с я (и не только одним Пушкиным), а не с о з д а в а л с я как творческое произведение. "Подражания древним" Пушкина, безусловно, обладают качеством художественного единства. Однако в данном случае это качество художественного единства обусловлено лишь единством жанра. Поэтому "Подражания древним" Пушкина в целом не перерастают границы традиционного раздела стихотворного сборника. Раздел же - образование неустойчивое. Не случайно во втором своем сборнике стихотворений 1829 года Пушкин отказался от мысли печатать "Подражания древним" как целое, "разбросав" входившие в него ранее стихотворения по различным хронологическим рубрикам.
Иная участь постигла "Подражания Корану". И в сборнике 1829 года Пушкин повторил их публикацию, сохранив заглавие и прежний порядок в расположении произведений. Как и в сборнике 1826 года, "Подражания Корану" стали своеобразным завершением всей первой части сборника стихотворений 1829 года. На основании этого можно предположить, что в данном случае Пушкин подходил к публикации "Подражаний Корану" как целостного лирического образования.
В "Подражаниях Корану" Пушкина перед нами предстают не просто отдельные, хотя и взаимосвязанные между собой эпизоды из жизни пророка, но важнейшие (а в известном смысле и решающие) этапы человеческой судьбы вообще. Дело в том, что пушкинский пророк (Магомет), с одной стороны, обращен к небесной истине, с другой - к земной правде. Такому восприятию пророка, его "двойственности", во многом способствует достаточно сложная организация цикла. Пушкин неслучайно упомянул в примечании: "В подлиннике Аллах везде говорит от своего имени, а о Магомете упоминает только во втором и в третьем лице". Однако говоря о "вольных подражаниях", Пушкин заявляет и свое право на творчество. Субъектную систему отношений "аллах -- пророк" поэт явно усложняет в своих поэтических переложениях Корана, вводя в нее третье лицо: человека. Именно человек с его мятежной непокорностью и противоречивостью существования становится причиной "смущения" пророка и взволнованных "доказательств" бога в наставительных речах, обращенных к "нечестивым". Можно прямо сказать, что внутренняя напряженность и конфликтность "Подражаний Корану", связанная с борьбой веры и неверия, определяется "триадой" отношений: аллах - пророк - человек. На наш взгляд, лирический сюжет цикла состоит прежде всего в колебаниях пророка между небесной истиной (аллахом) и земной правдой (человеком). Своего рода "разрешением" такого "сюжета" цикла становится окончательное приобщение пророка к богу как к правде естества. Именно таким пафосом, на наш взгляд, проникнуто завершающее "Подражания Корану" и носящее явно притчевый характер стихотворение "И путник усталый на бога роптал". Внешне это стихотворение не связано прямо с мотивом пророка. Лирический субъект стихотворения, "путник усталый", воспринимается как человек вообще. Однако более глубокий смысл произведения раскрывается только в контексте цикла. В частности, нельзя не заметить явной переклички этого завершающего стихотворения с первым "подражанием" цикла, в котором аллах, укрепляя пророка в вере, говорит: "Не я ль в день жажды напоил Тебя пустынными водами?" В тексте последнего произведения эти строки как бы вновь оживают: "И путник усталый на бога роптал: // Он жаждой томился и тени алкал": Упоминание аллахом эпизода спасения пророка в первом стихотворении цикла "Подражания Корану" развертывается в конце концов в самостоятельную поэтическую историю--притчу о спасении человека богом. Создается своеобразное композиционное кольцо: "путник усталый" как бы повторяет путь, уже пройденный некогда пророком. Можно взглянуть, конечно, на этот повтор несколько иначе. Например, полностью отождествить образ "путника" с образом "пророка" и считать, что в "Подражаниях Корану" допущена своего рода хронологическая инверсия: сначала дается описание жизни пророка, его, так сказать, история, а затем, в конце цикла, предыстория, т.е. тот момент из жизни человека, который предшествовал его превращению в пророка. Но чем объяснить такой возврат из настоящего в прошлое?
Смысл финала пушкинских "Подражаний Корану", думается, как раз в том и состоит, чтобы показать, что не только человек повторяет путь "пророка", но и "пророк" повторяет путь человека. Последнее произведение цикла Пушкина тем самым универсализует жизненный путь пророка, снимает его исключительность, сближает его судьбу с судьбой человеческой. Но в таком сопоставлении нельзя не увидеть и возвышенного понимания жизненного пути человека как поиска правды. Глубина обобщения усиливается за счет использования в "подражаниях" мифологического в своей основе сюжета "смерти -- возрождения". "Смерть" и "воскресение" "путника", по существу, символизируют жизненный путь человека прежде всего в аспекте его духовного развития от заблуждения к истине, от неверия к вере, от мрачного разочарования к жизненному оптимизму. Призыв, обращенный к пророку в первом стихотворении цикла "Стезею правды бодро следуй!", коррелируется в заключительной строке последнего стихотворения совершенным действием: "И с богом он дале пускается в путь".
Таким образом, новизна пушкинского творчества состояла, очевидно, в том, что при сохранении некоторой внешней связи "Подражаний Корану" как стихотворного раздела с внешним источником лирическая циклизация начинает протекать в такой форме, что сама последовательность произведений, их композиционный порядок, с одной стороны, как бы постоянно "провоцируют" читателя на поиск разного рода ассоциаций и связей между ними, с другой - сама возможность таких связей резко проблематизируется. Из-за утраты жанрово-тематической однородности состава произведений важнейшим источником связи между ними является не просто логика авторской мысли, определяемой, в свою очередь, логикой жанра, но внутреннее саморазвитие художественных образов.
Кафедра семиотики и дискурсного анализа
