# Идеи и интеллектуалы в потоке истории

Николай Сергеевич Розов

Роман должен походить не на велогонки, а на

пиршество со множеством блюд

Милан Кундера

Всякая философия — самооправдание

Альбер Камю

Голос истины противен слуху

Лао-цзы


## Глава 1. Онтология научного знания: Можно ли пройти между Сциллой. платонизма и Харибдой социологизма?

ОНТОЛОГИЯ МЫСЛИ

И АКСИОЛОГИЯ ИСТОРИИ

Исходное противоречие

Платонизм имеет более глубинный и всепроникающий характер,

чем мы привыкли думать. Если мы пользуемся представлениями о

некоей внутренней логике, или гармонии, или самоочевидных

правилах, или нетленных ценностях и идеалах в какой-либо

культурной области (математике, музыке, поэзии, нравственности

и т. д.), то тем самым предполагаем существование самих по себе

идеальных сущностей, не зависимых ни от материального мира, ни от

людей, ни от их мнений об этих сущностях. Собственно, в этом уже и

состоит платонизм, даже если мы от него открещиваемся. Платонизм

— это своего рода универсальный язык культурологии, особенно в ее

гуманитарном аспекте.

Если в XIX в. главными альтернативами платонизму (и шире —

всему идеализму) были материализм и психологизм, в первой

половине XX в. — анализ языка, (нео)марксизм и (нео)фрейдизм,

позже — социальный конструктивизм и постмодернистский

деконструктивизм, а также натурализм (до сих пор сохраняющий

сильные позиции в философии естествознания), то с 1970—1980-х гг.

в философии и социологии знания наиболее проработанной и

убедительной доктриной становится социологизм (И. Гофман, Д. Блур,

М. Куш, Р. Коллинз и др.).

Социологизм силен тем, что вобрал в себя сильные стороны

феноменологического подхода (А. Шюц), радикальной этнометодологии (Г. Гарфинкель), социального конструктивизма, но

при этом умудрился не соскользнуть с позиций добротной

традиционной науки с принципами каузальности процессов,

объективности знания, эмпирической обоснованности теоретических

положений, проверяемости гипотез и т. д.

Суть онтологических представлений социологизма состоит

в трактовке всего, что может претендовать на самостоятельное

идеальное существование (будь то моральные ценности, законы

1 В основу главы положен текст одноименной статьи в журнале: Вестник НГУ.

Сер.: Философия и право. 2004. Т. 2., вып.1. С. 3-17.

6


логики, математические теоремы или естественнонаучные истины),

как выражения некоего социального порядка, режима или института.

Если в свое время материализм сводил мысль к физиологическим

процессам мозга, то теперь социологизм более утонченно трактует

любые идеи и истины как особые социальные реальности,

возникающие при определенных условиях в некоторых сообществах.

«Для материалиста (применительно к проблеме взаимоотношения

сознания и тела) ментальные состояния суть физические состояния

мозга. В подражание утверждению этого материалиста мы —

применительно к интересующим нас вопросам — можем сказать, что

для социологизма рациональные сущности, такие как мотивы,

аргументы или теории, суть социальные сущности. Иначе говоря, они

являются социальными институтами, частями социальных институтов

или зависят от социальных институтов» [Куш, 2002, с.120].

Наиболее острым столкновение между платонизмом и

социологизмом оказывается в сфере культуры (в том числе, науки),

поскольку именно здесь каждое из этих двух направлений претендует

на полную монополию.

На стороне платонизма — наши почти неискоренимые привычки

мыслить о внутреннем содержании и логике культурных феноменов, а

также известное «онтологическое упрямство» идеальных сущностей,

показывающих свою автономию как от индивидуального сознания, так

и от групповых убеждений.

На стороне социологизма — авторитет и универсализм

традиционной каузальной науки, естественное для научного сознания

нежелание примириться с мистикой существования чего-либо вне

места и времени.

Задача данной работы состоит в том, чтобы выявить ограничения

онтологических предпосылок каждой стороны, предложить

альтернативные предпосылки и разработать соответствующую

структуру социальной онтологии, способной сохранить сильные

методологические и эвристические стороны и платонизма, и

социологизма. Приведем вначале основную аргументацию с каждой

стороны, упорядочив доводы таким образом, чтобы заострить каждый

пункт спора. Начнем с социологизма, поскольку в настоящее время он

выступает как атакующая сторона.

Аргументы социологизма

Аргумент социальной природы нормативности. Главная стратегия

социологизма состоит в доказательстве связи рациональности,

значения и объективности с нормативностью, притом, что

нормативность всегда основана на согласии в рамках какой-либо

социальной общности [Куш, 2002, с. 119]. Еще Дюркгейм убедительно

показывал, что любая нормативность — часть социального порядка.

Социальность, как обнаруживается, имеет сквозной и всеобъемлющий

7


характер. Идеальное не существует (или недоступно) без сообщества

тех, кто способен понять это идеальное. Мышление — это свернутая

вовнутрь (интериоризированная) социальная коммуникация

(Л. С. Выготский). Энергия творчества происходит из эмоций

ритуального взаимодействия. Даже сугубо индивидуальный поиск

истины — это всегда создание воображаемых коалиций [Коллинз,

2002].

Аргумент языковой обусловленности. Идеи не могут быть поняты,

переданы без языка, но любой язык социален по своей природе

(Витгенштейн).

Со времен Пифагора и Платона излюбленным для платонизма

примером автономии идеального является математика. Приведем

соответствующий антиплатонистский пассаж из « Социологии

философий» Р. Коллинза, посвященный доказательству неотделимости

математических понятий и суждений от дискурса и языка.

«Приверженец платонизма сказал бы, что […] вывод одного

математического выражения из другого верен независимо от того,

записан ли он в виде словесного рассуждения на латыни,

в посткартезианской символизации, в сунской алгебре или еще каким-

либо образом. Однако, платонизм — это лишь теория; в нем

предполагается то, что должно быть доказано, — будто

математические истины существуют в некотором особом царстве,

никак не соотносящемся с человеческой деятельностью по

формулированию математических утверждений. Это можно показать с

помощью квазиматематического cogito: если я отрицаю, что

математическое утверждение должно существовать в форме какого-то

конкретного типа дискурса, то в самом высказывании я представляю

утверждение в некотором дискурсе. Если я отступаю назад, утверждая,

что математика должна быть трансцендентной, поскольку может быть

переведена с одного языка на другой, то я основываю мое утверждение

на существовании переводов — операций, соединяющих между собой

несколько дискурсов: такой ход не только не позволяет избежать

дискурса, но добавляет еще один его вид [Коллинз, 2002, с. 1117-1118].

Аргумент универсальности причинных объяснений. Объяснение

должно быть симметричным: социальные причины есть не только для

ошибок, но и для достижения истины.

«Вместо того чтобы любой тип каузальности связывать с

заблуждением, не будет ли более правдоподобным утверждение, что

некоторые причины вызывают ложные представления, в то время как

другие вызывают истинные?» [Блур, 2002, с. 173].

Соответствующая сильная программа социологии знания Дэвида

Блура включает следующие принципы:

«Социология знания должна быть каузальной, т. е. иметь в качестве

своего предмета условия, вызывающие те илииные представления и

состояния знания. Естественно, будут иметь место и другие, отличные

от социальных, типы причин, которые соучаствуют в производстве

представлений. Социология знания должна быть беспристрастной

8


в отношении истины и лжи, рационального и иррационального,

достижений и провалов. Обе стороны данных дихотомий будут

требовать объяснения. Форма ее объяснений должна быть

симметричной. Одни и те же типы причин будут объяснять, например,

истинные и ложные представления» [Там же, с. 166].

Аргументы платонизма

Аргумент «онтологического упрямства», или идеальной природы

нормативности. Научные, особенно математические и логические,

истины имеют принудительный характер, причем помимо какого-либо

контролирующего сообщества.

Правильно поставленная математическая задача имеет определенный ответ; любой, кто

возьмется ее решать, получит именно такой ответ. Источником

«принуждения» к получению этого ответа является не какое-либо

сообщество, но сама задача. Поиск истины часто бывает автономен от

любых социальных обстоятельств. То, что идеальное не может быть

дано вне сообщества понимающих это идеальное людей, означает не

порождение сообществом этого идеального, а лишь то, что люди

являются способами его проявления. Идеальное как сущность

представлено в социальных явлениях, но вовсе не сводится к ним.

Аргумент автономии смыслового содержания от языковых

выражений. Истины науки автономны относительно языка. Верно, что

никакие суждения не могут быть выражены и переданы без какого-

либо языка, но при этом очевидным фактом является инвариантность

смыслового содержания, имеющая высокую автономию относительно

языка выражения. Суть теоремы Пифагора не меняется, будь она

выражена на греческом, латыни, русском, немецком или английском

языке.

Аргумент априорности истин, их независимости от внешних

причин. Наиболее сильный аргумент платонизма, применявшийся

против психологизма, состоит в том, что истины математики и логики

априорны, не зависят от внешних фактуальных причин, в том числе

психических и социальных процессов. Сюда относится и

умозаключение

Гуссерля,

приведенное

им

в « Логических

исследованиях» (гл. 4), которое можно представить в форме

силлогизма: все логические законы точны и известны a priori; все

психологические законы неточны и известны a posteriori; следовательно, ни один логический закон не является психологическим законом.

Априорность и рациональность истин и верных решений с этой

точки зрения не требует внешних социальных или психологических

причин. Рациональность обусловливает сама себя. Причины

правильного решения задачи рациональны, причины ошибок имеют

психологический или социальный характер.

9


«Пусть психолог скажет нам, почему мы обманываемся; однако, мы

можем сказать самим себе и ему, почему мы не обманываемся» [Ryle,

1949, p. 308, цит. по Блур, с. 168].

Противопоставление внутренней рациональной обусловленности и

внешней фактуальной зафиксировано и в такой формулировке,

восходящей к антискептическим аргументам.

«Если все высказывания фактуально детерминированы и ни одно

высказывание не является абсолютно истинным, тогда само данное

высказывание, если оно истинно, не является абсолютно истинным, но

фактуально детерминировано» [Bottomore, 1956, p. 52, цит. по Блур,

2002, с. 178].

Блур суммирует такого рода взгляды в следующей формуле:

«ничто не заставляет людей делать что-то правильно, но, конечно же,

есть нечто, что заставляет их ошибаться» [Блур, 2002, с. 168].

Обобщение и преодоление предпосылок

О ПРИРОДЕ «ОНТОЛОГИЧЕСКОГО УПРЯМСТВА» И НОРМАТИВНОСТИ.

Общность предпосылок обеих позиций состоит в следующем.

Источник нормативности, т. е. принудительного характера научных

истин, может находиться только в одной из двух полностью

независимых и абсолютно отдельных друг от друга сферах, либо

в сфере идеального (платонизм), либо в сфере социального

(социологизм). Автономия явлений внутри некоторой сферы

(например, идеального) относительно другой сферы (например,

социального) означает принципиальное различие этих явлений по

природе, непреодолимый онтологический разрыв, невозможность

взаимовлияния, взаимопроникновения и совместного действия

закономерностей разных сфер.

Для преодоления этой скрытой предпосылки, общей для, казалось

бы, диаметрально противоположных позиций платонизма и

социологизма, воспользуемся дюркгеймианским представлением о

социальном характере сакрального.

Вполне очевидно, что истинность, правильность, достоверность

имеют основные признаки сакрального (внешний принудительный

характер, требование уважения, недопустимость нарушения правил).

Сакральное же — продукт особого ритуального взаимодействия

в сообществах. В интеллектуальной деятельности в роли таких

ритуалов выступают лекции, доклады, диспуты, демонстрации данных,

критика и ответ на критику [Коллинз, 2002, гл. 1].

Сакральное, воспринятое индивидом в качестве собственной

установки (ценности, убеждения), будучи социальным продуктом, тем

не менее, обретает собственную принудительную силу и может

приводить даже к поступкам, направленным против интересов и

требований реального сообщества. Однако и при этом социальность не

исчезает, но трансформируется в ориентацию на воображаемое

10


идеальное сообщество («коалицию в разуме» по Коллинзу),

признающее правомерность действий в соответствии с правилами

сакрального (например, логическими законами).

Итак, социальная природа нормативности истин не является

несовместимой с наличием особой автономной логики получения этих

истин. Автономия идеального надстраивается над социальными и

психическими процессами. Важно, что степень этой автономии

является переменной. Она максимальна для математики и логики,

весьма высока для математизированного естествознания, ниже

в биологических и социальных науках, минимальна в гуманитарных

областях, не использующих однозначных понятий и жестких правил

вывода суждений.

О СВЯЗИ НАУЧНЫХ ИСТИН И ШИРЕ — СМЫСЛОВЫХ СОДЕРЖАНИЙ — С

ЯЗЫКОМ. Общая скрытая предпосылка платонизма и социологизма

такова: непременная представленность некоего содержания (например,

суждения) в языке означает зависимость от языка и отсутствие

смысловой автономии.

С точки зрения платонизма автономия идеальных содержаний

(особенно, математических) очевидна, должна быть защищена,

соответственно, утверждается их трансцендентное существование,

полностью не зависимое от каких-либо языков и дискурсов.

С точки зрения философии анализа языка и соответствующим

образом ориентированного социологизма тот факт, что никакое

идеальное содержание не может быть дано, рассмотрено, обсуждено

вне какого-либо языка, означает сугубо языковую и, соответственно,

социальную, а отнюдь не трансцендентную природу любых идей (в

том числе, математических).

Ничто не мешает нам признать одновременно и необходимость

представленности смысловых содержаний в каком-либо языке, и

наличие их автономии относительно любого языка. Конечно же,

каждый язык дает свой спектр возможностей выражения и

соответствующие ограничения. Но посредством привлечения других

языков, уточнения смыслов, трансформации значений такого рода

ограничения либо снимаются, либо нейтрализуются.

ОБ АПРИОРНОСТИ И ПРИЧИННОЙ ОБУСЛОВЛЕННОСТИ ИСТИН. Общая

предпосылка состоит в том, что истинность и фактуальная

причинность несовместны.

С точки зрения платонизма истины принадлежат миру суждений и

логики, тогда как причины принадлежат миру фактуальных процессов,

например, психических или социальных. Вмешательство причин

в логику постижения истин может лишь помешать этой логике, т. е.

стать источником ошибок. Раскрыть фактуальные причины

11


происхождения какого-либо суждения или принципа значит тем

самым поставить под сомнение его истинность.

С точки зрения последовательного социологизма (например,

социального конструктивизма) нет отдельной самостоятельной сферы

суждений и логики, это лишь частное проявление социальных

порядков, конструирование особых реальностей. Поэтому истинные и

ошибочные суждения в одинаковой мере подвержены социальным

причинам. Никакого принципиального эпистемологического различия

между истиной и ложью нет и быть не может. Знание относительно.

Заметим, что даже самые убежденные представители социологизма

вполне отличают логическую силу аргументов от силы риторического

воздействия на аудиторию или читателей. Так, Мартин Куш пишет о

« Логических исследованиях» Гуссерля.

«Необходимо отметить, что атака Гуссерля на психологизм была

шедевром риторики. В частности, он подавал себя в качестве

непритязательного новообращенного в антипсихологизм, чередовал

критику и похвалу, солидаризовался практически со всеми

влиятельными философскими школами того времени и гениально

играл на страхах и стремлениях современных ему непсихологических

и нематематических философов. Другими словами, текст Гуссерля был

написан для очень специфической аудитории, и его идеи были

направлены на то, чтобы быть аргументами для этой аудитории, а не

аргументами как таковыми (что бы ни понималось под этим

последним)» [Куш, 2002, с. 122].

Возьмем пример арифметической задачи, интересный тем, что

в нем совмещены предельно простые операции (сложение и

вычитание) и некий подвох, наводящий на неверное решение.

Задача о пропавшем долларе

Трое джентльменов остановились в номере провинциальной

гостиницы на ночь. Джентльмены сбросились по десять долларов и

отдали получившуюся сумму (30 долларов) слуге. Слуга передал

деньги хозяину. Однако, номер стоил 25 долларов, и хозяин как

честный человек передал слуге сдачу пять долларов. Слуга как человек

сообразительный решил, что пять на три не делится, взял два доллара

себе, а оставшиеся три доллара вернул джентльменам, которые

поделили их поровну между собой. Получилось, что каждый заплатил

не десять, а девять долларов. Три раза по девять получается 27. Но два

доллара взял слуга. 2 плюс 27 получается 29. А вначале-то было 30

долларов! Вопрос: куда делся пропавший доллар?

Если сразу ответить на этот вопрос не удается, значит, подвох

удался. Позже он будет раскрыт и сейчас читателю представляется

возможность самому справиться с этой несложной головоломкой.

В контексте обсуждаемой темы дело обстоит так. Элементарная

арифметическая задача, конечно же, имеет единственное верное

12


решение. Принудительность этого решения и соответствующая

нормативность арифметических правил, во-первых, оказываются не

очевидными, во-вторых, пока остается непроясненной онтологическая

природа этой нормативности: это либо платонические принципы

математики и логики, либо элемент социального консенсуса. Не более

ясной пока является и картина с природой подвоха в задачке с

пропавшим долларом. Ясно, что в самой языковой формулировке

задачи заложено некое наведение на ошибку. Эту ошибку допускает,

вернее не обнаруживает, каждый, кто хоть на миг удивляется, почему

вдруг в конце получилось 29, а не 30 долларов. Данная ошибка может

трактоваться как сбой психических процессов восприятия и мышления,

как дисфункция языка или как пагубное вмешательство социального

процесса общения (устного или посредством печатного текста).

Далее поступим так. Представим в более или менее

систематическом виде усложненную четырехчастную структуру

социальной онтологии. Рассмотрим ее возможности и ограничения на

простом примере с задачкой о пропавшем долларе. Представим

соответствующие онтологические рассуждения относительно природы

научных истин и сути спора между платонизмом и социологизмом.

Четырехчастная онтология

В простом варианте четырехчастная онтология включает четыре

«мира» (в смысле Поппера), или сферы бытия: материальный мир

(биотехносферу), психосферу, культуросферу и социосферу [Розов,

2002, гл. 3].

К. Поппер не видел онтологической специфики социального,

поэтому и ограничил свою философскую систему тремя мирами. Честь

выделения онтологической автономии социосферы, по-видимому,

принадлежит Гегелю, выделившему «объективный дух» (с семьей,

гражданским обществом, государством, т. е. с социальными

институтами), наряду с «природой» (материальным миром, или 1-м

миром по Попперу), «субъективным духом» (психикой, или 2-м миром

по Попперу) и «абсолютным духом» (искусством, религией,

философией, т. е. сферой идей, образцов, или 3-м миром по Попперу).

После Гегеля онтологическая специфика социального и

интерсубъективного исследовалась в рамках феноменологии, с упором

на интенциональность. Эти идеи получили свое отражение и в

аналитической философии, в частности, Дж. Серль решал задачу

«уподобить (assimilate) социальную реальность фундаментальной

онтологии физики, химии и биологии» [Searle, 1995, p. 41].

Из той же феноменологии через А. Шюца идея «общей реальности»

для взаимодействующих индивидов вошла в микросоциологию и

теорию ритуалов И. Гофмана, развитую Р. Коллинзом [Коллинз, 2002,

гл. 1; Collins, 2004].

13


Каждая сфера бытия характеризуется существованием в ней

особого типа объектов (материальные предметы, психические явления,

культурные образцы и социальные структуры соответственно). Также

в каждой сфере действуют специфические закономерности. Попытка

использования онтологии для решения поставленных задач показала ее

недостаточность и необходимость модификации. Поэтому ниже

представим усложненный вариант, отличающийся добавлением к

прежним чистым сферам смешанных, или гибридных, сфер, в которых

одновременно участвуют объекты и закономерности разных чистых

сфер. После определения чистых (онтологических) сфер будет описана

каждая в единообразной структуре, включающей: тип сущностей и

способ их восприятия, типичные изменения и взаимодействия,

характерные закономерности, обоснование онтологической чистоты.

После этого описывается только тройная гибридная сфера социальное-

психическое-культурное, которая будет далее использована для

анализа.

Определение и обоснование чистых онтологических сфер

Чистая онтологическая сфера — аналитически выделяемая область

сущностей определенного типа, изменения и взаимодействия которых

происходят в соответствии с закономерностями, характерными для

данного типа сущностей, тогда как влияние сущностей и

закономерностей других типов либо отсутствует, либо пренебрежимо

мало, либо может считаться акцидентальным (внешним

несущественным «шумом»).

МАТЕРИАЛЬНЫЙ МИР (БИОТЕХНОСФЕРА)

Тип сущностей и способ их восприятия: воспринимаются

непосредственно органами чувств (предметы окружающего мира) либо

посредством технических приборов (физические поля, объекты

микромира, отдаленные небесные тела), локализованы в пространстве

и времени (существуют где-то и когда-то).

Изменения и  взаимодействия: сущности данного типа

подвергаются действию и разрушению со стороны других подобных

сущностей (могут гнить, гореть или подвергаться действию кислоты,

физическое поле может изменять свои характеристики под

воздействием другого поля и т. п.).

Характерные закономерности — те, что изучаются всем

комплексом естественных и технических наук.

Обоснование онтологической чистоты: физические, химические,

биологические явления могут изучаться в полном отвлечении от

психических, социальных и культурных процессов, которые при

любом изучении всегда присутствуют на стороне субъекта познания

(исследовательского сообщества).

14


СОЦИАЛЬНОЕ (СОЦИОСФЕРА)

Тип сущностей и способ их восприятия: социальные отношения

как отношения между людьми, между людьми и предметами

материального мира, социальные структуры, построенные из таких

отношений, а также символы такого рода отношений и структур

(имена, эмблемы, деньги, знаки престижа и т. п.) 2 . Социальные

сущности воспринимаются либо прямо через коммуникацию

(например, новичку в организации рассказывают, кто здесь кому

подчиняется и кто за что отвечает), либо через наблюдение за

поведением людей (работа психологов, социологов, антропологов,

политологов и т. д.), анализ артефактов такого поведения (например,

археологический анализ захоронений или экономический анализ

статистики продаж) и интерпретацию в терминах социальных

отношений и структур.

Изменения и взаимодействия: суть изменения социальных

отношений и структур состоит в согласованном изменении поведения

людей и взаимных ожиданий в рамках этих отношений и структур.

Например, если сотрудник А становится начальником сотрудника Б, то

от А ожидаются руководящие указания, контролирующие действия,

некая ответственность за обеспечение средств труда и материального

вознаграждения, тогда как от Б ожидается выполнение указаний,

отчеты о выполненной работе, знаки почтения и т. п. Заключение

брака и развод, создание и закрытие фирмы также состоят из

соответствующих изменений в согласованных ожиданиях и поведении

участников и окружения. Социальные структуры могут

взаимодействовать (например, отношения собственности сталкиваться

с другими отношениями собственности либо отношениями власти), но

суть этого взаимодействия состоит всегда в изменении поведения и

ожиданий людей. По характеристикам такого поведения и ожиданий

можно судить о том, что одна социальная структура вытеснила,

разрушила, подчинила другую структуру либо образовала вместе с ней

некую новую интегрированную структуру.

Характерные закономерности — те, что изучаются социальными

науками (социология, антропология, политология, экономика и др.).

Пример: военный успех приводит к повышению легитимности лиц,

групп, политических режимов и идеологий, которым приписывается

причинность в достижении этого успеха (закон Вебера).

2 Ср.: «Как это возможно, что человеческие существа через свои социальные

взаимодействия могут создавать объективную социальную реальность

денег, собственности, брака, правительства, войн, игр и т.д., тогда как

такие целостности в некотором смысле существуют только благодаря

согласию или убеждению в том, что они существуют? Как это возможно,

что может быть объективная социальная реальность, которая существует

только потому, что мы считаем ее существующей?» [Searle, 1999, p. 2077].

15


Обоснование онтологической чистоты: существуют процессы,

управляемые в основном социальными закономерностями, когда

возможно отвлечение от материальных и психических процессов и

закономерностей; иными словами, в аналитическом аспекте

социальное является онтологически чистым. Простой пример:

собираясь за границу, мы, как правило, заботимся о том, чтобы иметь

непросроченный паспорт и поставить в нем нужную визу. При этом

мы совершенно отвлекаемся от того, какими материально-

техническими средствами защищена граница, кто именно будет

проверять паспорт и что он (она) будет при этом думать и чувствовать.

Верно, что каждая граница, если эффективно функционирует, имеет те

или иные материальные заграждения и пропускные пункты, а также

персонал обученных пограничников. Но социальная система действует

как бы «поверх» и «посредством» этих реалий, от них можно

отвлечься не только в социальном исследовании, но и в повседневном

социальном взаимодействии.


ПСИХИЧЕСКОЕ (ПСИХОСФЕРА)

Тип

сущностей

и

способы

их

восприятия: компоненты

индивидуальной психики или инварианты таких компонентов

в группах и сообществах, определяющие сознание и поведение людей

(например, установки или интересы); воспринимаются либо

интроспективно (через анализ собственных ощущений, чувств и

мыслей), либо через коммуникацию (например, один индивид

сообщает другим, что он переживает), либо через анализ поведения

людей и его интерпретацию в терминах психических процессов.

Изменения и  взаимодействия: психические компоненты

подвержены изменениям, прежде всего, в коммуникации (вербальной

и невербальной), где психики разных людей могут взаимодействовать

наиболее прямым образом. Возможны также изменения психических

компонентов в процессах восприятия, внешнего поведения и

внутренней коммуникации (мышления).

Характерные закономерности: те, что изучаются индивидуальной

и социальной психологией. Примеры: а) каждый человек проявляет

особый интерес к тем объектам (людям, книгам, фильмам, идеям),

которые имеют высокий престиж в референтной для этого человека

группе; б) люди стремятся больше общаться с теми, кого почитают и

по поводу тех предметов и областей, в которых сами наиболее

компетентны и успешны; в) совместное переживание страха смерти,

сопряженное с сотрудничеством по спасению, приводит к высшим

степеням моральной солидарности [Collins, 1975].

Обоснование онтологической чистоты. Имеются психические

явления, которые управляются психическими же закономерностями,

когда при изучении их можно отвлечься как от материальных, так и от

16


культурных и социальных влияний. В качестве примера возьмем

описание психологических типов, темпераментов, акцентуаций,

психологический анализ биографий представителей соответствующих

типов психики. Сангвиник и меланхолик, интраверт и экстраверт,

лабильный и ригидный, лидер и ведомый, истероидный и шизоидный

ведут себя определенным образом в самых разных ситуациях вне

зависимости от специфики окружающего материального мира,

социальных структур и культурного контекста.

КУЛЬТУРНОЕ (КУЛЬТУРОСФЕРА)

Тип сущностей и способ их восприятия. Культурные образцы суть

объекты с двумя следующими характеристиками: а) люди,

принадлежащие соответствующему сообществу и культуре, так или

иначе сообразуют свое сознание и поведение с образцом, б) в этих

сообществах образцы передаются из поколения в поколение [Кребер,

1997; Розов, 1992]. Образцы могут иметь материальные носители

(например, книги, иконы, технические устройства), но могут

существовать только в коммуникации, психике и поведении

(моральные нормы, речевые правила). В любом случае образец как

таковой дан через реконструкцию: проверку наличия двух главных

характеристик (регулятивной роли в актах сознания и поведения и

межпоколенной трансляции).

Изменения и взаимодействия. Культурные образцы изменяются не

сами по себе в некотором отдельном платоновском мире, но в качестве

следствия изменения человеческого поведения, связанного с этими

образцами. Культурные образцы, с одной стороны, подвержены

историческим изменениям в связи с систематическим изменением

социальных ситуаций применения этих образцов, с другой стороны,

обладают большей или меньшей долей «онтологического упрямства»,

которое можно трактовать как спектр или горизонт логических

возможностей модификации образца.

Характерные закономерности. Несмотря на огромный объем

литературы по культурной антропологии, культурологии, cultural

studies, данная область остается наименее изученной в теоретическом

ключе,поэтому обрисуем здесь лишь основные классы

закономерностей, теоретическое изучение которых — дело будущего.

Расширяя известное деление в лингвистике, выделим синхронные

закономерности функционирования и взаимодействия образцов,

относящиеся к одному периоду времени (например, периоду смены

человеческих поколений — ок. 30 лет), в течение которого системы

культурных образцов можно считать условно неизменными, отличая

от них диахронные закономерности развития, долговременной

трансформации образцов, относящиеся к ряду периодов. Пожалуй, с

уверенностью можно говорить только о тенденции заполнения

17


горизонта возможностей, задаваемого каждым культурным ядром (см.

детальнее: [Розов, 1992, с. 55-56; 2002, с. 180-181]), но и то лишь

в социальных условиях наличия самовоспроизводящегося сообщества

подготовленных индивидов — производителей культуры и

обеспеченной организационной основы для их творчества.

Обоснование онтологической чистоты. Автономия культурного не

означает, что оно мистическим образом находится вне пространства и

времени, вне человеческих сообществ, подобно тому, как

онтологическая чистота психического не означает, что где-либо может

витать душа, освобожденная от тела и мозга. Культурное существует,

функционирует только в рамках и на основе человеческих сообществ

(довод против платонизма), но при этом культурное действует и

изменяется в собственной внутренней логике, автономной от

социальных закономерностей (довод против социологизма). Важный

момент состоит в том, что сама эта автономия не абсолютна, но

является переменной величиной, подобно тому, как разные типы

психических явлений в неравной степени автономны относительно

состояния мозга и тела.


Понятие гибридных онтологических сфер

Гибридная онтологическая сфера — это такая аналитически

выделяемая область явлений, в которой участвуют явления, сущности

и закономерности двух или большего числа чистых онтологических

сфер. Как правило, в таких явлениях участвуют гибридные предметы,

например, материальные предметы, имеющие социальную значимость.

Ключ от квартиры или машины, денежная купюра, удостоверение

личности (паспорт), кредитная карточка являются простейшими

показательными примерами.

Ключ дает физическую возможность любому проникнуть

в помещение, открыть и завести машину — здесь речь идет о

свойствах материальных объектов. В то же время, владелец всегда

строго контролирует, у кого имеются ключи от его квартиры и

машины, — здесь уже речь идет о социальных отношениях

собственности, права пользования и т. д.

Денежная купюра благодаря своему виду и особым физическим

свойствам, которые могут быть проконтролированы специальными

приборами (материальный аспект), обменивается на товар или услуги,

дарится, вымогается или крадется (социальный аспект).

Паспорт может сгореть, утонуть с другими вещами или потеряться

(материальный аспект), это приведет к неприятностям и хлопотам по

получению нового паспорта (социальный аспект).

Кредитная карточка благодаря особому сочетанию

обеспечивающей системы технических устройств и социальных

структур совмещает в себе качества ключа (при получении денег из

18


банкомата), купюры (при покупке товара) и личного документа (при

получении денег в банке, при утере и восстановлении).

Интересующая нас сфера социальное-психическое-культурное

охватывает такие явления (прежде всего, процессы), на ход которых

существенно влияют и социальные структуры, и психические

компоненты участников, и культурные образцы, причем сущности

каждого типа управляются соответствующими закономерностями.

Существенное влияние означает, что при объяснении явлений нужно

учитывать состояние сущностей всех трех типов в начальных условиях

и все три типа закономерностей.

Пока наше рассуждение идет вполне гладко по той причине, что

социологизму предоставлены большие области социальных

отношений (вкупе с психическими процессами), а платонизму, по

сути дела, дана на откуп сфера культурного. Конфликт же

заключался в агрессивном стремлении социологизма захватить эту

сферу и вытеснить платонизм.

Теперь воспользуемся понятием гибридной сферы, сосредоточим

внимание на конфликтном притязании на культуросферу со стороны

платонизма и социологизма и воспользуемся примером с пропавшим

долларом для прояснения сути противоречия и, по возможности, его

преодоления.

Арифметика как концептуальная технология

Рассмотрим вначале психологический механизм подвоха с

пропавшим долларом. Этот механизм во многом напоминает причину

успеха эстрадных фокусов: фокусник всегда эксплуатирует самые

устойчивые установки восприятия зрителей, более того, специальными

приемами наводит зрителей на «наезженную дорогу» восприятия, а

затем, используя специально изготовленный реквизит и ловкость рук,

резко нарушает ожидания восприятия, производит когнитивный шок

(например, достает кролика из пустой шляпы или перепиливает

пополам женщину, продолжающую при этом улыбаться); данный шок

и является основой эстетического эффекта от фокуса.

В задачке с долларом прямым аналогом «наезженной дороги

восприятия» является подсчет разными способами одной и той же

суммы. Если у нас есть тысяча рублей десятками, то мы можем эти

десятки считать, например, парами (50٠2٠10 = 1000) или разложить на

стопки по десять (10٠10٠10 = 1000), в любом случае мы справедливо

ожидаем, что сумма должна сойтись. Также разными способами

можно подсчитать итоговую сумму сметы, общую сумму

приобретенных товаров и т. п. В общих терминах принцип выражается

так: каждая величина, будучи поделена разными способами на разные

компоненты, при корректном их сложении не меняется.

19


Суггестивное языковое наведение в задаче с пропавшим долларом

как раз и состоит во внушении: здесь речь идет о разных способах

подсчета одной и той же величины (30 долларов). Далее делается цепь

утверждений, каждое из которых по отдельности верно, более того, до

предела прозрачно и элементарно (читатель может вернуться к тексту

задачи и проверить это). Когнитивный шок происходит от того, что

в результате получается не ожидаемые 30, а только 29 долларов. Мы

спокойно относимся к тому, что не владеем тензорным анализом и

основательно подзабыли (кто знал) дифференциальное и интегральное

исчисление, но потеряться в трех соснах, когда речь идет о сложении

чисел в пределах 30 — с этим смириться уже гораздо труднее.

Кроме задетого самолюбия имеется более общая и интересная

причина «изюминки» данной задачи: наша полная и абсолютная

уверенность в наличии ошибки, хоть мы и не можем ее сразу выявить.

Эта уверенность не меньше (если не больше), чем уверенность в том,

что улыбающуюся женщину на глазах у публики вовсе не пилят.

С точки зрения платонизма природа уверенности

в непогрешимости арифметики проста: есть самостоятельный, не

зависимый от нас мир идеальных математических объектов, к

которому мы получаем доступ (видение) благодаря математическому

образованию, ну а в мире идеального, конечно же, таких досадных

неувязок, как пропажа единицы, быть не может. Опровергнуть

платонизм практически невозможно, но и мириться с «мистериальной

доктриной» бесперспективно. Как сказано выше, нужно найти

неплатонические способы объяснения платонических (имеющий

собственную автономию и «упрямство») свойств культурных образцов

(прежде всего, математических объектов).

С точки зрения социологизма уверенность в наличии ошибки

объяснить можно: каждый знающий арифметику находится под

влиянием социального консенсуса относительно принципов и правил

арифметики.

Поскольку в рассматриваемой задаче принцип

эквивалентности результатов сложения при разных способах подсчета

нарушен, это воспринимается как нарушение социальной нормы.

Поиск и нахождение ошибки нужны именно для восстановления этой

нормы, или части социального порядка.

Недостаток такого подхода заключается в непонятной силе

социальной убедительности именно тех соглашений, которые

касаются математики. Люди нередко нарушают заповеди, обманывают

друг друга, берут взятки, даже если считают это нарушением норм.

Однако, святую уверенность в арифметических правилах исповедуют

все без исключения и в этой области примиряться с ошибками, как

правило, не желают. Ясно, что здесь присутствует какой-то весьма

значимый дополнительный фактор, наряду с социальными

убеждениями, обусловливающий эту почти абсолютную уверенность.

20


Теперь воспользуемся нашей онтологией. Принцип

эквивалентности разных способов подсчета одной и той же суммы,

очевидно, является культурным образцом, поскольку передается из

поколения в поколения и люди сообразуют с ним свои действия.

«Наезженная дорога» арифметического мышления, которая

эксплуатируется в фокусе с пропавшим долларом, — это типовой

психический процесс, провоцируемый текстом задачи. Передача

текста задачи (устная или письменная) — социальный процесс

коммуникации, в котором четко распределены роли «загадывающего»

и «отгадывающего», он же является ритуалом из рода испытаний,

причем сложная загадка, которая «зацепила», обычно несколько

повышает престиж загадывающего, а престиж и самооценка

отгадывающего претерпевают большую или меньшую динамику

в зависимости от его успеха в прохождении испытания, значимости

содержания задачи и социальной ситуации данного ритуала.

Гибридность онтологической сферы заключается в том, что

в процессе отгадки («поиска пропавшего доллара» в нашем случае)

участвуют сущности и закономерности всех трех сфер: производятся

арифметические операции, проверяется логика взаимосвязи между

ними (работа с культурными образцами посредством психических

операций мышления) и реализуется социальный ритуал отгадывания

— прохождения интеллектуального испытания.

Попробуем более детально разобраться с природой культурных

образцов (в нашем случае — арифметических операций), пользуясь

необычными качествами примера — очевидным наличием ошибки

в очень простых расчетах и трудностью ее обнаружения. Здесь никак

не проходит традиционный для платонизма ход — считать верное

решение единственно рациональным (не требующим поэтому никаких

психологических и социологических объяснений), а ошибку считать

вызванной именно внешними помехами — психическими и

социальными причинами. Оба способа расчета, начальный раздел 30

долларов и получение в итоге 29 долларов вместо 30, кажутся

допустимыми, совершаемые при этом арифметические операции

вполне рациональны, выполнение обоих расчетов в равной степени

реализуется психическими процессами мышления при одной и той же

социальной мотивации.

Назвать арифметику частью культуросферы, а арифметические

операции — культурными образцами уже недостаточно. Культурное

в этом случае предстает просто как новое название платонического

идеального мира. Наша же задача — сохранить объяснительные

возможности платонизма при отказе от платонистской онтологии. Для

понимания природы объекта нужен некий новый гештальт. Чтобы

получить его, рассмотрим по отдельности субстанциональную основу

21


идеальных (чувственно не воспринимаемых) культурных образцов и

тип процессов, которые происходят с ними.

Первый вопрос решается легко: субстанциональную основу

арифметики (шире — математики, еще шире — научного мышления)

составляют понятия как особые смысловые структуры, строящиеся

в пространстве языковой семантики, хранящиеся, «работающие» и

передающиеся через язык, но имеющие инвариантный характер и

очевидную автономию относительно сменяющихся языков (см. выше

раздел о преодолении предпосылок).

Процессы, осуществляемые с этими понятиями, характеризуются

высокой надежностью, бесконечной воспроизводимостью, дискретным

делением на отдельные операции, из которых можно составлять самые

разнообразные последовательности и конфигурации. Таковы

искусственные, придуманные людьми операции и последовательности,

целенаправленно применяемые для решения каких-то задач.

В материальной сфере, в которой явления наиболее наглядны и

изучены, где наибольшее распространение получили именно

искусственные операции, такой искомый тип процессов называется

технологическим.

Именно технологические  процессы надежны,

воспроизводимы, делятся на отдельные операции, из которых можно

составлять разные последовательности и конфигурации для решения

практических задач преобразования фрагментов материального мира.

Особенно высокую степень надежности и воспроизводимости имеют

операции, обеспеченные специальными машинами.

Итак, арифметику можно понимать как особую, а именно, концептуальную  технологию по целенаправленному преобразованию особых  понятий (чисел, величин) с помощью варьирования специальных операций (сложения, вычитания, преобразования выражений и т. д.).

Сравнение задачи о пропавшем долларе с эстрадным фокусом

оказалось не случайной, а вполне оправданной аналогией. Фокусник

эксплуатирует ожидания зрителей относительно простейших бытовых

предметов и операций, производит при этом иные, скрытые операции с

помощью специального реквизита, приводя к шоку восприятия —

яркому нарушению ожиданий. В задаче с долларом текст составлен

таким образом, что наводит отгадывающего на ложную технологию

(последовательность операций с числами), из-за чего операции, всегда

абсолютно надежные, вдруг дают странный результат: сумма не

сходится и «доллар пропадает».

Здесь же обнаруживается и кардинальное различие материальных и

концептуальных технологий. Для эстетического впечатления от

фокуса с материальными предметами нужен именно шок: шляпа была

пуста и вдруг в ней — кролик, и т. п. Пропажа одной из тридцати

единиц может быть шоком, только если речь идет об операциях,

22


которые мы привыкли считать абсолютно надежными. Математика и

является областью абсолютно надежных операций и технологий с

абстрактными понятиями.

Что не сделано до сих пор, так не раскрыт секрет пропажи доллара.

Однако, для тех, кто еще задачку не решил, были сделаны важные

подсказки, поэтому дадим еще читателю шанс получить удовольствие

от самостоятельного раскрытия подвоха и раскроем отгадку позже.

До сих пор мы говорили о применении уже имеющихся

мыслительных операций. Как же дело обстоит с исследованиями и

получением нового знания, особенно в таких областях высокого

консенсуса как естествознание и математика?

Какова природа

«онтологического упрямства» научных истин?

До некоторой степени можно согласиться с основными тезисами

социологизма: арифметика живет только в сообществах, знающих

арифметику, и является результатом социального консенсуса, неким

социальным институтом или частью такого института.

Далее начинается расхождение, на которое мы выходим с помощью

следующего вопроса. Является ли сама связь между арифметическими

понятиями, выражениями, операциями социальной, подчиняется ли

она социальным или каким-либо иным закономерностям?

Если бы это было так, арифметика была бы социальной, а вовсе не

математической наукой. Выше было показано, что внутренняя связь

(логика) между элементами арифметики имеет существенную

автономию относительно каких-либо сообществ, социальных структур

и институтов.

Какова же природа автономной внутренней логики арифметики,

если сама арифметика является продуктом консенсуса в сообществах и

социальным институтом? Сакральность истин в математике и

экспериментальных науках имеет важную особенность. Здесь

неадекватны (или недостаточны) ссылки на традицию, авторитет или

священную книгу. Главным критерием остается интерсубъективная

проверяемость (математическая корректность, эмпирическая

обоснованность, или валидность). Значит ли это, что ученые

покончили с ритуалами и вышли на уровень чистой рациональности?

Вовсе нет, просто содержание ритуалов изменилось: демонстрация

доказательства новой математической теоремы, обсуждение на

конференции экспериментальных результатов и теоретических

выводов — вот наиболее яркие научные ритуалы. Учтем также, что

именно такого рода ритуалы являются главным механизмом того

самого социального консенсуса относительно нормативности в науке,

необходимость которого справедливо утверждается социологизмом.

23


При всем этом, единичный ритуал не может помочь нам ответить

на вопрос о природе «онтологического упрямства» научных истин.

В понятие научной рациональности входит открытость для сомнений и

критики. Это означает возможность последующих проверок,

соответственно, последующих ритуалов.

С точки зрения теории интеллектуальных сетей значимость

результата прямо соответствует тому, проверяют и используют ли его

в дальнейшем другие исследователи и, в особенности, исследователи

следующих поколений [Коллинз, 2002, гл. 1]. Если в этих ритуалах

проверки не выявляются ошибки, то тем самым укрепляется

сакральное качество истины (корректность, обоснованность)

результата, после чего происходит его институализация — попадание

в задающую научные стандарты литературу (обобщающие

монографии и обзоры, учебники, справочники, энциклопедии, базы

данных и т. п.)

Обратимся вновь к технологической аналогии. Рассмотрим

истинность не как мистическое свойство, а как высшее значение

переменной, выражающей качество, или способность суждения

выполнять некоторые нужные функции (подобно качеству

технического устройства). Получение суждений с тем или иным

уровнем истинности — самостоятельная работа, включающая

операции над другими суждениями, а также понятиями, данными и

проч.

Данная исследовательская работа по производству суждений

вполне сравнима с работой по производству технических устройств.

Допустим, такое устройство (будь то утюг, видеокамера или

автомобиль) изготовлено без брака, с отличным качеством. Это

возможно только при том условии, что строго выполнялись все

технологические стандарты. Значит ли это, что на каждом этапе

работы не было фактуальных причин выполнения операций именно с

данным качеством? Разумеется, такие причины были (например,

социальный мотив не подвергнуться штрафу), но они включали

использование в работе заданных технологических стандартов.

Теперь рассмотрим выполненное корректно эмпирическое

исследование или верное решение математической задачи. Продуктом

в обоих случаях являются суждения с высокими значениями по

параметру истинности (аналог отличного качества изделия).

Выполнение логических принципов и исследовательских стандартов

полностью аналогично выполнению технологических стандартов

в случае материального производства.

Мы рассуждаем здесь не в логическом или гносеологическом

ключе (что привычно), но в онтологическом. В этом аспекте «верный»

результат отличается тем, что сколь угодно раз способен успешно

проходить разнообразные проверки. В чисто позитивистском,

24


эмпирическом смысле, успешно проходить проверки значит стабильно

обеспечивать у проверяющих вполне определенный класс психических

процессов восприятия и мышления и определенный класс социальных

процессов, приводящих к согласию с результатами и признанию их.

Общим свойством данных классов психических и социальных

процессов является соответствие восприятия ожиданию.

Если математическая теорема доказана верно, то ожидание при

проверке заключается в том, что при осуществлении определенной

последовательности логически связанных между собой операций

в итоге получается доказываемое утверждение. При проверке (и

последующих проверках) положительный результат состоит именно

в соответствии воспринимаемого опыта проведения доказательства с

этим ожиданием. Сходным образом проверяется естественнонаучное

открытие как теоретически осмысленный экспериментальный феномен.

Положительный результат проверки состоит в соответствии

восприятия получающихся значений ожидаемым значениям, которые

предсказываются теорией.

Итак, верный научный результат обладает удивительным

свойством порождать психические  и  социальные процессы

соответствия восприятий ожиданиям. Далее пути рассуждения для

эмпирических наук и математики расходятся.

В эмпирических науках природа данного свойства порождать

соответствия естественным образом трактуется как выражение некоего

соответствия между научным описанием и описываемым фрагментом

реальности. Здесь дедуктивные связи между суждениями (прежде

всего, между теоретической гипотезой, суждениями о начальном

состоянии объекта и эмпирической гипотезой о последующих

состояниях) имеют некое гносеологическое соответствие со связями

между скрытыми сущностями. Положительный результат экспериментальной проверки теоретической гипотезы как

соответствие восприятия ожиданию (см. выше) и указывает на наличие

данного гносеологического соответствия, т. е. верность, или

истинность, гипотезы.

Перенос данной модели на математику был бы полной

капитуляцией перед платонизмом. Действительно, в таком случае

аналогом внешней эмпирической реальности были бы живущие

самостоятельной жизнью идеальные математические объекты,

которые только описываются математическими суждениями. Однако,

если такой самостоятельный идеальный платонический мир

отвергнуть, то что же в данном случае обусловливает столь ярко

выраженное «онтологическое упрямство» предметов математических

рассуждений? Что здесь является началом, порождающим успешные

проверки как стабильные соответствия восприятий ожиданиям?

25


Здесь мы сталкиваемся с любопытным парадоксом. Оказывается, к

платонизму в математике ведет не что иное, как ортодоксальная

материалистическая теория отражения. Ее и нужно преодолеть,

прежде всего, на поле естествознания.

Значимость и онтологический статус

идеальных объектов

Наши умственные привычки наталкивают на простое толкование

исходного порождающего гносеологического соответствия как

пресловутого «отражения». Действительно, почему бы теорию объекта

не сравнить с географической картой, а сам объект — с реальными

ландшафтами? Тогда проверка карты на местности будет состоять

в сопоставлении ожидания увидеть там-то такой-то отмеченный на

карте предмет (например, гору, реку или остров) с реальным

восприятием этого предмета. Карта же вполне может рассматриваться

как прямое «отражение» видимого ландшафта (тем более, что

современные карты создаются или уточняются с помощью

аэрофотосъемки, т. е. своего рода фиксации отражения).

Пагубность теории отражения состоит именно в этой обманчивой

простоте, провоцирующей считать познавательный процесс прямым и

пассивным, тогда как он является опосредованным и активным.

Между суждениями и изучаемым фрагментом реальности всегда стоит

третье, невидимое звено — модель, составленная из идеализированных

объектов [Степин, 2003; Розов, 2002, гл. 2]). Такая модель создается

активным образом, именно к элементам модели относятся все

теоретические суждения, хотя сознание исследователя может

оставаться вполне наивным и натуралистичным — отождествляющим

модель с реальностью.

Как же быть тогда с нашим наглядным примером «отражения» —

географической картой? Разве здесь мы не прямо переходим от

реальности к карте (съемка местности), а от карты — к реальности

(проверка верности карты на местности)? Увы, при внимательном

анализе и это «прямое отражение» оказывается лишь иллюзией.

Вспомним, что любая карта становится полезной, только когда

она читается. Мы просто привыкли, что синие ветвящиеся кривые

означают реки, коричневые пятна — горы, а зеленые — долины и

низменности. Если говорить точно, то любая карта изображает не

реальную местность, а идеальную модель, в которой в увеличенном

масштабе присутствуют те и только те объекты, которые на карте

изображены. Именно с этой мысленной моделью, порождаемой картой,

и происходит сопоставление (хотя ревностные почитатели теории

отражения могут продолжать утверждать, что люди ищут на местности

что-то «отражаемое» — похожее на синие хвостики, коричневые или

зеленые пятна).

26


Даже когда мы пользуемся вместо рисованной карты

аэрофотоснимком (казалось бы, прямой фиксацией светового

отражения), мы можем сопоставлять видимое только с моделью,

в которой присутствуют лишь те крупные объекты (например, дороги,

реки, элементы береговой линии моря, поля, постройки), которые

попали на снимок. Чем крупнее масштаб карты, тем более явственной

становится присутствие идеальной модели, а также необходимость

вносить поправки в расчеты, связанные с разными способами

изображения криволинейной поверхности на плоскости.

Может привести в смущение традиционный термин «идеальный»

(или «идеализированный») объект. Не кроется ли здесь уступка

платонизму? Онтологический анализ показывает тройную гибридную

природу идеальных объектов (и построенных из них теоретических

моделей). Изначально, они имеют смысловую (семантическую)

природу — сочетание индивидуальных психических явлений

в мышлении ученого и общего социального компонента, связанного с

социальностью языка и терминологии. Если новоизобретенный

идеальный объект не умирает вместе с его создателем, но используется

исследователями следующих поколений, попадает в воспроизводимые

теории и научные тексты, то он обретает статус культурного образца.

Однако статус культурного образца существенно отличается от

статуса вечного и неизменного платонического объекта. Идеальный

объект науки как культурный образец может испытывать влияния с

обеих сторон — от научного языка и от новых сведений о тех

фрагментах реальности, для исследования которых данный идеальный

объект был создан.

Теперь видим и выход из затруднения относительно математики.

«Упрямые» математические объекты следует сопоставлять не с

фрагментами внешнего материального мира как предметами

естествознания, но с промежуточным звеном — идеальными

научными объектами. Действительно, математические объекты

максимально «чисты» — в них нет ничего, кроме того, что заложено

в явно заданных определениях соответствующих понятий. Многие

математические объекты имеют интерпретации во внешнем мире

(числа, геометрические фигуры и проч.) и первоначально были

созданы для его познания. Еще Декарт полностью отождествлял

математическое и физическое исследование пространства, а осознание

«чистоты» математики появилось лишь в XIX в. в связи с взлетом

критериев строгости, появлением неевклидовых геометрий и отказом

от обязательной нормы искать физические интерпретации для каждого

математического понятия [Коллинз, 2002, с. 903-907]. С этих пор

фундаментальные математические исследования ведутся с осознанным

центром интереса именно в слое идеальных объектов, часто без

27


внимания к возможности каких-либо естественнонаучных интерпретаций.

Основа надежности материальных технологий — выявленные и

воспроизводимые закономерности материального мира. Каждое

техническое устройство, каждая технологическая операция

используют те или иные естественные эффекты. В то же время, при

научном обеспечении технологий (весьма позднее явление, обычно

относимое лишь ко второй половине XIX в.) данные закономерности и

эффекты осмысляются в теоретических понятиях естествознания.

Внутренняя логика естественнонаучного знания автономна

относительно социального и психического, поскольку имеет тесную

связь как с эффектами и закономерностями материального мира, так и

с технологиями (если угодно, имеет объективную фундированность).

То, что сама эта связь всегда

осуществляется посредством психических и социальных процессов,

никак не наносит ущерб этой автономии.

Сложнее дело обстоит с математикой. Здесь создание новых

математических объектов и проблем уже давно стало независимым от

естествознания. По сути дела, здесь исследуются только связи между

явно заданными и скрытыми свойствами систем абстрактных понятий.

Раскрытые сложные связи свертываются в новые понятия и свойства,

после чего появляется возможность постулирования и исследования

математических систем следующего уровня, и так без конца.

В чем же кардинальное отличие такого взгляда от традиционного

платонистского воззрения на математику?

Согласно платонизму, математический мир уже существовал и

существует вне зависимости от его познания человеком, с развитием

математики просто расширяется сектор того, что люди (точнее, только

специально обученные математики) способны «увидеть» в этом мире.

Вместо изначально существующего платонического мира вполне

можно мыслить нечто вроде гераклитовского «самовозрастающего

логоса»: каждая появившаяся система строго заданных математических понятий формирует вокруг себя область

возможностей. Эти возможности касаются выделения новых

абстрактных свойств, их свертывания и постулирования новых

математических систем. Жесткий контроль соответствий внутри

каждой системы (в форме принятых в сообществах математиков

критериев строгости и корректности), с одной стороны, порождается и

обеспечивается социально, но с другой стороны, является продуктом и

источником той самой автономии, или «онтологического упрямства»,

которые в течение многих столетий вдохновляли платонизм.

Итак, настолько, насколько это оказалось возможным, задача

отказа от платонизма при сохранении мощной объяснительной силы

платонизма выполнена. Социологизм не отвергнут, но показаны его

28


недостаточность и неспособность трактовать сферу научного знания

только в социологических терминах.

Есть еще один долг перед читателем: было обещано, причем

дважды, раскрыть секрет пропавшего доллара. Так вот, я передумал и

не выдам разгадку. На эт. е. следующие резоны.

Первый — одновременно шутливый и метафизический: поскольку

в данной работе аргументируется отсутствие какого-либо предсуществующего платонического мира, то нет причин

предполагать существование где-либо на небесах начертанной

заповеди о том, что автор всегда должен выполнять свои обещания

перед читателем.

Второй довод носит классификационный характер. Есть читатели,

которых задача о пропавшем долларе «зацепила»: одни из этой

категории уже догадались о сути подвоха, и таким разгадка не

требуется, других негоже лишать удовольствия самим разгадать

головоломку. (Среди последних, как ни странно, встречаются те, кто

склонен верить в наличие некоего мистического чулана, куда

пропадают доллары из такого рода задач и там накапливаются. Лишать

надежды обнаружить такое хранилище было бы негуманным актом.)

Для тех же читателей, кто остался полностью равнодушен к задаче, не

пытался и не собирается ее решить, у меня есть пренеприятное

известие. Читать такие книги имеет смысл только при определенном

профессиональном интересе, например, касающемся сущности

философии и науки, природы знания. Отсутствие элементарного

интеллектуального любопытства должно навести на две мысли: верно

ли выбрана профессия и стоит ли дальше читать эту книгу.

Третий резон связан с прагматическим авторским интересом

(чтобы не сказать «шкурным»): шок от скандального нарушения

обязательств, как минимум, не оставляет читателя равнодушным.

29

## Глава 2. Роль идей в социально-историческом развитии: онтология и. аксиология механизмов модернизации

Social imaginary —

новая ипостась «роли идей в истории»

Благодаря работам К. Касториадеса, Б. Андерсона, М. Уарнера,

Ю. Хабермаса, Ч. Тэйлора тема воображения и воображаемости

(imagination and imaginary) всерьез претендует на вхождение в центр

современного интеллектуального внимания [Андерсон, 2001;

Castoriadis, 1998; Taylor, 2004].

Приливы и отливы таких интеллектуальных мод — отнюдь не

новость. В разные времена все объяснялось через «нравы», «прогресс

человеческого разума», «дух народа», «самопознание духа», «свободу

как принцип саморазвития в истории», «миф и мифологичность»,

«культуру», «рациональность», «бессознательное», «коллективные

архетипы», «карнавальность», «полифоничность», «бинарные

оппозиции», «языковые структуры и коды», «менталитет», «дискурс»,

«повседневность», «деконструкцию», «симулякры» и т. п.

Есть общий паттерн роста и неизбежного падения популярности

этих тем, что, вероятно, можно показать на графике частотности

употребления соответствующих терминов в журналах и книгах. Есть и

общая закономерность: неуклонное раздувание значимости и

расширение применимости новомодного концепта с последующим

разочарованием, угасанием интереса и общим переходом к другим

темам.

Тем не менее, этот скепсис относительно масштаба значимости

концептов, чья популярность подчинена этим паттернам смены мод,

отнюдь не означает полного отвержения самой значимости, по

крайней мере, некоторых из них. Конечно же, воображение и

воображаемость существуют, поскольку существует их основа — идеи

и образы, которые каким-то образом связаны с общественным

развитием. Задача состоит не в том, чтобы раздуть очередной

гуманитарный пузырь, отвергая остальные («внешние»,

«материальные», «институциональные» и проч.) факторы социально-

исторических изменений, а в том, чтобы прояснить механизмы и

3 В основу главы положен текст одноименной статьи, опубликованной в

альманахе: Метод. Московский ежегодник трудов из обществоведческих

дисциплин. М.: ИНИОН РАН, 2012. С. 242-254.

30


закономерности социального воображения именно в тесной связи и

взаимодействии с этими факторами.

Четырехчастная онтология

и природа социальной воображаемости

Прежде всего, уясним, с какой онтологической реальностью мы

имеем дело, когда говорим о воображении, воображаемости и их

предполагаемом влиянии на исторические процессы. Воспользуемся

построенной в предыдущей главе четырехчастной социальной

онтологией, в которой к трем переосмысленным «мирам» К. Поппера

добавляется 4-й мир — социосфера с социальными взаимодействиями,

отношениями и институтами.

На первый взгляд, идеи появляются и воображаемость существует

«в головах», т. е. в индивидуальных субъективных мирах психосферы

(2-й мир по Попперу).

При более пристальном взгляде оказывается, что идеи возникают

только из идей, причем уже известных предшествующим поколениям.

Иными словами, всякое воображение и творчество возможно лишь

в «питательном бульоне» культурных образцов, произрастает из

культуросферы (3-го мира по Попперу).

Во многом благодаря социологии знания, особенно

фундаментальному труду Р. Коллинза « Социология философий», мы

теперь можем избавиться от прежних полумифических представлений

о «духе времени», «идейной атмосфере», «культурного контекста» и

проч. Творцы новых идей получают ингредиенты для своего

воображения и творчества не из воздуха, не из космоса и не из

мистических откровений, а из творческих же сетей: общения с себе

подобными, кружков, особых ритуалов взаимодействия, сетей,

составленных из связей личных знакомств [Коллинз, 2002]. Таким

образом, социосфера (4-й мир, отсутствующий у Поппера, но

восходящий к «объективному духу» Гегеля) является незримым, но

крайне значимым компонентом любого творческого воображения.

Теперь идем еще дальше. Не бывает социальных сетей вне

географического, т. е. вполне материального пространства, в настоящее время  наполненного городами, университетами,

издательствами, каналами связи и проч. Поэтому некий акт

воображения и творчества в одних местах планеты Земля может

произойти, а в других — нет, а даже если бы и случился, никто бы об

этом не узнал. Творчество довольно строго зонировано

в географическом пространстве в соответствии с расположением в нем

социальных сетей и центров. Социальные воображаемости

(организации, иерархии, рынки, сословия, классы, государства и т. д.)

также всегда привязаны в большей или меньшей мере к материальным

объектам: зданиям, помещениям, территориям, особым

31


пространственным зонам и т. д. Получается, что через сложное

опосредующие связи воображение и воображаемости соединены и с

материальным миром (1-м по Попперу).

Cама природа «социальной воображаемости» оказывается отнюдь

не психоаналитической, как вслед за Лаканом полагал автор этого

концепта К. Касториадис [Castoriadis, 1998], а именно принадлежащей

к особому онтологическому слою — социосфере. Верно, что

социальные отношения, структуры, позиции и институты

«воображаются» (не существуют помимо людей с сознанием и

субъективностью), но они отнюдь не сводятся к психическому.

Элементы социосферы обладают особой реальностью, поскольку

включенные в эти структуры индивиды и группы всегда ведут себя,

сообразуясь с ними, даже когда нарушают соответствующие правила.

Термин «социальная воображаемость» (social imaginary) указывает

именно на эту реальность, но вводит в заблуждение, поскольку

отсылает к психической функции воображения; кроме того, сам

французский оригинал термина (imaginaire) имеет коннотации

мнимости и притворства. Последние вполне подходят для выражения

психоаналитического и постмодернистского скепсиса в отношении

любых внешних реальностей, но не адекватны для анализа социальной

онтологии, как вполне «твердой» и объективной реальности, пусть

невидимой и зависящей от ее признания людьми. По этой причине

далее вместо «социальной воображаемости» будем говорить о

социосфере как особом онтологическом слое реальности, включающем

социальные отношения, структуры и институты, обычно в тех или

иных пропорциях включающие такие универсальные компоненты как

насилие/безопасность, власть, собственность и престиж (ср. с

веберианской классификацией источников власти у М. Манна [Mann

1986; 1993]).

Что же дает нам этот взгляд в анализе проблемы воображение-

развитие? Теперь это не полюса декартовского дуализма

(сознание/бытие, идеи/вещи, воображение/история), а составляющие

единого, сложно структурированного и динамичного мира. Творческое

воображение является и частью, и продуктом процессов исторического

развития, захватывающих все четыре онтологических сферы, а будучи

органической частью этих процессов, оно способно через особые

каналы и механизмы воздействовать на решения и действия людей,

значит, и на их социальные отношения и институты, на коллективные

деятельности, преобразующие, в том числе, материальное окружение,

т. е. на все процессы, составляющие историческое развитие.


Модернизация — конструктивная трактовка

Чарльз Тэйлор, один из ведущих авторов по «социальной

воображаемости», трактует модернизацию довольно смутно через

32


появление некоего «нового морального порядка» [Taylor, 2004], что

подозрительно смахивает на «дух времени» (Zeitgeist) — концепт

двухсотлетней давности. Вместо такой интерпретации воспользуемся

гораздо более конструктивной схемой того же Р. Коллинза, который

усматривает в модернизации четыре автономных процесса: бюрократизацию, секуляризацию, капиталистическую

индустриализацию и демократизацию [Коллинз, 2015, гл. 6].

Для простоты отвлечемся от материальных носителей и сторон

соответствующих изменений. Ясно, что указанные процессы включали

глубокую перестройку в габитусах и составляющих их психических

установках (символах, фреймах, идентичностях поведенческих

стереотипах [Розов, 2011, гл. 3]), в таких культурных образцах, как

понятия, категории, ценности, способы мышления и действия, а

главным образом, в социальных институтах, смена которых и

составляет стержень модернизации как мощной волны исторического

развития. Рассмотрим эти изменения в каждом модернизационном

процессе по отдельности и в целях упрощения возьмем только самые

яркие и значимые замены одних институтов другими.

Бюрократизация:

от вельможных хозяйств к государственным ведомствам

В европейском Средневековье уже присутствовала бюрократия,

причем трех типов, мало друг с другом связанных. Наиболее мощной и

разветвленной была бюрократия церковная, позволявшая папству

управлять или оказывать влияние в тогдашнем Христианском

(католическом) мире. Где-то более развитой, а где-то зачаточной была

бюрократия в королевствах, занимавшаяся преимущественно сбором и

перераспределением ресурсов для военных нужд и собственно

военной организацией, причем личная казна монарха, как правило, не

отделялась от государственного бюджета. Наконец, в вольных городах

имелись свои бюрократические учреждения, опять же занимавшиеся

сбором и учетом средств, направлением их на защиту и

благоустройство.

При всем этом основной центр тяжести ресурсов, власти,

экономического производства и повседневных практик находился вне

этих зачаточных локусов и сетей бюрократии. Идеальным типом

такого центра являлось большое хозяйство крупного вельможи,

способное благодаря окружающим подчиненным деревням и

собственным ремесленным производствам обеспечивать все основные

функции: от пропитания до строительства и военной амуниции.

Королевский двор был лишь одним из таких центров и не всегда

самым крупным. Хозяйства мелких землевладельцев — рыцарей —

были намного скромнее, но имели сходные структуру и принцип

функционирования.

33


Бюрократизация как мощный модернизационный сдвиг Нового

времени (XV в. в северо-итальянских городах-государствах и XVI-

XVIII вв. в Европе, включая и Петровскую Россию) была следствием и

военной революции [Parker, 1988; Downing, 1993], и становления

национальных государств, самоопределявшихся в ходе беспрестанных

войн и распада Империи [Bendix, 1978; McNeill, 1982; Sanderson, 1995].

В итоге, крупные хозяйства землевладельцев либо были вовсе

разрушены (как во Французской революции), либо

коммерциализовались (как в Голландии и Великобритании), либо

преобразовались в даруемые и отбираемые монархом поместья (как

в России), либо стали частями целостного военно-мобилизационного

механизма (как в Пруссии).

При всем этом разнообразии инвариантом оставался переход

центра тяжести ресурсов, власти, принятия решений и важнейших

социальных практик от землевладельческих хозяйств к

государственным учреждениям, роль и масштаб которых стали расти

как на дрожжах. Бюрократия национальных государств, оставшихся

континентальных и растущих морских, колониальных империй

первоначально вобрала в себя формы, кадры, образцы действий и

традиции своих предшественниц (церковной, королевской и городской

средневековых бюрократий), но затем стала развиваться

самостоятельно, нередко подчиняя и ассимилируя все прежние

административные формы [Тилли, 2009; Коллинз, 2015, гл. 5].

Также следует выделить два главных этапа бюрократизации:

дворянско-монархический и чиновничье-национальный. На первом

этапе союз королевской власти с мелкими землевладельцами

позволяет либо устранить, либо подчинить крупных землевладельцев

(бояр, герцогов, представителей конкурирующих династий), на втором

этапе, во многом благодаря могучему влиянию Французской

революции, дворяне теряют привилегии, устанавливается некий

уровень общегражданского равенства, повышается значимость

образования, что в большей или меньшей мере дает простолюдинам

возможность сделать бюрократическую карьеру.

Какую же роль в этом сдвиге сыграли воображение и идейное

творчество? Воспользуемся универсальной моделью исторической

динамики: новые социальные и политические идеи появляются и

получают признание и значимость в периоды вызовов, кризисов и

поисков адекватных ответов [Розов 2011, гл. 2].

С XV в. главными источниками вызовов в Европе были войны, а

главным фактором военного успеха стала способность

консолидировать ресурсы, организовать массовое производство

огнестрельного оружия, централизованно набирать и обучать

офицеров и солдат. Прежние отношения сюзерен—вассал (военно-

организационная сторона того же принципа больших

34


землевладельческих хозяйств) уже для этого не годились. Происходит

целая серия сдвигов в культуросфере (в концептах, символах,

ценностях как транслируемых в поколениях образцов), в психосфере

(в габитусах новых нарождавшихся классов  дворянства и

чиновничества) и в социосфере (в институтах, отношениях, правилах

взаимодействия).

В культуросфере главными символами и ценностями становятся

«король», «королевская власть», «королевская служба». Они получают

обоснования в различных идеологических текстах, апеллирующих к

религии (Николай Кузанский), к древней истории (Н. Макиавелли) или

к новомодным естественнонаучным и договорным принципам

(Ж. Боден, Т. Гоббс). Теперь дворянские «честь», «достоинство», а

также материальные и прочие вознаграждения (жалование, имения,

ордена, должности, титулы) поставлены в прямую зависимость от

успеха на поприще именно королевской службы.

В психосфере каждое поколение дворян воспитывается с

соответствующими габитусами, которые удобно структурировать

четверкой установок: фреймы,  символы,  идентичности  и

поведенческие стереотипы [Розов, 2011, гл. 3]. Прежний фрейм

социального мира «сюзерены и вассалы» сменился на новый фрейм

«один король, и мы все ему служим». Символы в каждом

индивидуальном и групповом сознании с теми или иными вариациями

воспроизводят транслируемые в поколениях святыни и ценности (те

же «честь» и «достоинство» дворян как верных слуг короля). Главный

сдвиг в идентичностях и стереотипах поведения состоял в том, что

переход от сюзерена к сюзерену становился уже невозможным. И

представители знати, и беднейшие рыцари стали ощущать себя и вести

себя как королевские подданные, а уходы стали трактоваться как

предательство (в отечественной истории яркий пример конфликта,

связанного с этим рефреймингом, — уход Андрея Курбского от Ивана

Грозного и их переписка).

Соответственно, в социосфере происходит переход от институтов

сюзерен—вассал и больших землевладельческих хозяйств к

институтам централизованной армии и централизованной бюрократии.


Секуляризация: от духовного доминирования церкви

к светскому образованию, литературе, искусству и масс-медиа

Если бюрократизацию во многом составлял сдвиг административных и

материальных ресурсов от больших

землевладельческих хозяйств к государству, то главную суть

секуляризации можно представить как кардинальный сдвиг структур

духовного производства и самих символических ресурсов от прежней

церковной монополии к множеству разнообразных светских

институтов.

35


В зримом материальном плане это выразилось в том, что

церковные соборы и монастыри, ранее стягивавшие почти весь

культурный потенциал (архитектурный, художественный,

музыкальный, литературный, философский), а также образование,

социально-политическое информирование и пропаганду, теперь

теряют такую монополию.

С XVII в. все в больших количествах появляются нецерковные

книги, затем газеты и журналы, светские школы и высшие учебные

заведения, научные и философские кружки, невидимые колледжи,

академии.

Тема эта огромная и многогранная, поэтому сосредоточимся на

материале «университетской революции» как важнейшего этапа

секуляризации в академической сфере [Коллинз, 2002, гл. 12].

Институциональный и политический аспект этого явления состоял

в выводе университетов из-под власти церкви, в передаче

университетского лидерства и руководства от богословского

факультета к философскому, а позже — к коалиции естественнонаучных и гуманитарных факультетов.

Идейным оружием этого переворота, начавшегося в Пруссии с

перестройки Берлинского университета, стал немецкий классический

идеализм. Соответствующие идеи кардинальной университетской

реформы содержатся в трудах главных авторов этого направления:

Канта, Фихте и Гегеля, причем последние двое, будучи во главе

философской кафедры в Берлине, непосредственно проводили эту

реформу. Идейными предшествующими основаниями переворота

были трактат « Спор факультетов» Канта, а также идейная подрывная

мина его знаменитой «Критики чистого разума» (душа, Бог и мир

в целом являются вещами-в-себе, не могут быть предметами

действительной науки, а значит, научный статус богословия ставится

под сомнение).

Философы все время пишут разные книги и статьи, но лишь

в редких случаях за этим следуют существенные институциональные

преобразования. Какие же были глубинные структурные причины

университетской революции? Судя по всему, здесь наложились друг

на друга три процесса.

Во-первых, уже с середины XVIII в. европейским правящим элитам

стала понятна огромная роль развития промышленности и

эффективности государственных структур в международной

конкуренции, включая и военное противостояние. Яркий образчик

успеха в обоих аспектах всем показал Фридрих Великий,

выдвинувший периферийную и ранее отсталую Пруссию в первый ряд

великих европейских держав. Для развития промышленности

требуются, прежде всего, обученные инженеры, а для эффективного

государства — квалифицированные

чиновники. Следствием

36


беспрестанной военно-технической и промышленной гонки стала

гонка в развитии образовательных систем.

Во-вторых, к этому времени (2-я половина XVIII в.)

бюрократизация уже шла полным ходом, соответственно, и первые

попытки резко расширить и улучшить систему высшего образования

были сугубо бюрократическими: в германских государствах

учреждались государственные гимназии, а во Франции — высшие

школы. Все преподаватели имели статус (а значит, и габитус)

чиновников в жесткой административной системе подчинения. Такие

учреждения оказались застойными и полностью не способными к

ведению творческих исследований и разработок.

В-третьих, французское Просвещение нанесло мощный идейный

удар по авторитету церкви, а обострение межстрановой конкуренции

в связи с наполеоновскими войнами дало государствам

дополнительные козыри для изъятия такого важного теперь ресурса,

как университеты, из-под церковной опеки.

Удачно сложившаяся в Пруссии коалиция высокообразованных и

прогрессивно мыслящих государственников (лидер и символ —

Вильгельм фон Гумбольдт) с бывшими богословами, создававшими

квазирелигиозные философские учения (Фихте и Гегель), а также с

представителями бурно развивавшихся естественных и гуманитарных

наук (таких, как Гельмгольц) создала модель исследовательского

университета со светской идеологией, что послужило мощным

катализатором для всех остальных институтов — заменителей

прежнего духовного доминирования церкви.

Капиталистическая индустриализация:

от ремесленных цехов и ярмарок —

к фабрикам и фондовым рынкам

Большая и сложная история социально-экономического развития

капитализма многократно и по-разному описана с позиций марксизма,

веберианства, миросистемного анализа, теории модернизации и т. д.

[Mann 1986; 1993; Sanderson, 1995; Snooks, 1995; Бродель, 1992; Коллинз, 2015].

Очевидно, что структурной основой развития была мегатенденция

«лифт» [Розов, 2011, гл. 2], включающая многочисленные контуры

положительной обратной связи между тенденциями роста: расширение

рынков, увеличение денежной массы и инфляция, разорение мелких

производителей и появление избытка рабочей силы, технический

прогресс и рост производительности труда, укрупнение,

специализация и машинизация производств, рост надстроечных

рынков векселей, акций, ценных бумаг, рост свободных капиталов,

рост населения, колонизация и эмиграция, рост спроса на новые

товары, новое расширение рынков и т. д., и т. п.

37


В аспекте роли воображения и не только, ключевой

представляется фигура предпринимателя, организующего и

запускающего новое производство на заемные деньги,

полученные либо в кредит, либо через продажу акций на

фондовом рынке. Само это производство воплощает

появившуюся ранее идею (пусть и опирающуюся на опыт

знакомства со сходными производствами). Здесь важно то, что

сама эта идея может родиться и воплотиться только

в определенных институциональных условиях, включающих

наличие рынков и возможностей в них входить в качестве

покупателя (средств производства, рабочей силы) и продавца

(произведенных товаров), защиты собственности и инвестиций,

порядка и практик кредитования, продажи акций и т. п. Все эти

условия также исторически развивались, и когда-то в их

становлении участвовало творческое социоинженерное

воображение.

Почему вдруг стали рождаться и затем бесконечно

наращиваться все эти структуры и институты капитализма?

Согласно универсальной модели исторической динамики, «сами

собой», эволюционно такие существенные изменения не

происходят. Каковы же были кризисы и вызовы, повлекшие за

собой соответствующие институциональные ответы?

Вероятно, для Европы главным исходным вызовом

послужило фактическое закрытие восточного Средиземноморья

турками-османами в конце XV в., что и послужило стимулом

поисков пути в Индию 4 почти по всем азимутам, за чем

последовали великие географические открытия и подъем

торговли на дальние расстояния.

Последующая история капитализма может быть описана как

беспрестанное появление дефицитов и вызовов, связанных с

нехваткой капитала, с гарантиями возврата инвестиций и

сохранением накоплений, с разнообразными попытками

завоевать монополию и подавить конкурентов; причем ответы

на эти вызовы давались самые различные, но высшего статуса

ядра мир-экономики добивались именно те страны

(Нидерланды, Великобритания, США), где были созданы

наиболее благоприятные условия для конкуренции, капитала и

буржуазии [Бродель, 1992].

4 Как известно, «Индия» привлекала в качестве источника специй, а

необычайная и удивляющая сейчас роль специй определялась их

функциями в качестве консервантов мяса и рыбы (при отсутствии

холодильников) и в качестве основного сырья для изготовления лекарств

(при отсутствии химической фармакологии).

38


Демократизация:

от единой и наследственной власти знатных —

к разделенной и сменяемой власти избранных

Демократизация включает два процесса: развитие институтов

коллегиального разделения власти (горизонтальные контракты,

взаимная связанность, установленный порядок ответственности,

санкций, смещения с должности, сдержки и противовесы, формы

участия в принятии решений и т. д.), а также расширение

избирательного права в выборах представителей законодательной и

исполнительной власти, причем базовым является именно развитие

коллегиальности власти [Коллинз, 2015, гл. 4].

Идеально-типическое упрощение этого процесса дает такую схему:

авторитарная наследственная монархия с нижележащими пирамидами

назначаемых сверху офицеров, чиновников и судей через ряд этапов

превращается в сбалансированное сотрудничество автономных, но

сложным образом ограниченных и взаимно ответственных властных

структур: правительства, избираемого населением парламента,

судейского корпуса и органов местного самоуправления.

Такое устройство власти появлялось в результате многих раундов

политической борьбы, в которой ни один из центров силы по каким-то

причинам не мог подавить и уничтожить конкурентов, а сами

институты и формы коллегиальной власти рождались как формальная

фиксация достигнутых компромиссов. Именно в подготовке и ведении

соответствующих переговоров между политическими силами (грубо

говоря, представителями землевладельческой аристократии, городской

буржуазии, королевской бюрократии, позже с привлечением

оппозиционных партий разного толка) резко активизировались

интеллектуальные сети и центры, стало продуктивным политическое

воображение [Wuthnow, 1989].

Ясно также, что сами такие переговоры проводятся в периоды

нарушения обычного политического порядка, т. е. в ситуациях кризиса,

но при отказе от насилия (отказе — по соображениям моральным,

традиционным, от усталости, нехватки ресурсов, часто в условиях

внешнего геополитического давления). Воображаемые новые

институциональные формы, которые потом воплощались в структурах

и правилах коллегиального разделения власти, были компромиссными

ответами на вызовы. Эти ответы обычно были призваны обеспечить

гарантии безопасности, установить ясные и справедливые правила

политического взаимодействия, препятствовать монополизации власти,

исключить хаос и неправовое насилие в кризисных ситуациях,

сообразовать полномочия разных органов и постов с ответственностью

и т. д.


39


Взаимоусиление процессов модернизации,

связь идей и структурных условий

Рассмотренные выше процессы, хотя и являются автономными,

идут весьма неравномерно, но, конечно же, связаны между собой,

причем изменения в одной сфере, как правило, открывают новые

возможности и обеспечивают новые ресурсы для изменений в других

сферах.

На это непростое взаимодействие также накладывается сложность

механизмов связи между реалиями психосферы (творческое

воображение и новые социальные идеи), культуросферы (культурные

коды, общественные идеалы и фреймы осмысления социального мира,

транслируемые в поколениях), социосферы (отношения власти,

собственности, престижа, прежние и новые институты) и

биотехносферы (от географии, демографии и инфраструктуры до

материальных богатств и оружия)5.

Рассмотрим в качестве примера таких сложных связей и

механизмов описание Р. Коллинзом причин радикального расширения

избирательного права как значимого аспекта демократизации и,

соответственно, модернизации.

«Модель капиталистической индустриализации правомерна в более

узком смысле: индустриализация мобилизует ресурсы,

предоставляющие возможности для всех социальных групп

участвовать в политике при расширении этой арены до

общенационального масштаба [Tilly, 1995]. Капиталисты, благодаря

накоплению богатства и организационной власти, в большей мере

мобилизованы для участия в политической жизни, чем другие группы;

также на протяжении XX в. мобилизовывались пропорционально своей

численности растущие слои специалистов, рабочих, этнических групп,

женщин и других групп интересов» [Коллинз, 2015, с. 213].

Исходный процесс здесь — капиталистическая индустриализация,

побочными эффектами которого являлись урбанизация как

демографическое скопление оторванных от земли бывших крестьян

в растущих городах, а также усиление миграций с появлением

в больших городах крупных этнических анклавов (изменения

в географии и демографии — биотехносфера). Такого рода изменения

в структуре расселения дают новые большие возможности для

быстрого распространения новых, кем-то придуманных социальных

идей (психосфера), для солидаризации и протестной мобилизации

(социосфера).

«Рост материальных средств ресурсной мобилизации в масштабах

всего общества — вот основная причина расширения избирательного

права. В структурном плане, мобилизация также проводилась сверху.

Как показывает Манн, расширение государственной деятельности,


5 Детальное описание сфер (миров) социальной онтологии см. в главе 1.

40


прежде всего взрывной рост численности военных во время

наполеоновских войн, привело к гораздо большему проникновению

государства в жизнь общества» [Там же].

Здесь уже вмешиваются процессы усиления государства и

бюрократизации, обусловленные продолжающейся военной

революцией. Продукты творческого воображения (психосфера) —

новые идеи-лозунги, такие как «свобода, равенство, братство»,

«гражданское равенство» и «нация» как основа государства, с одной

стороны, продолжали стародавние религиозные и политические идеи о

том, что «Господь всех сотворил равными», и об «естественных

правах» (культуросфера), а с другой стороны, были тесным образом

связаны с развитием сквозных бюрократических институтов,

направленных на сбор налогов и контроль над потенциальной базой

рекрутов для армии (социосфера).

«Это сподвигало местные группы интересов на более

космополитичные требования и протесты против центрального

правительства, а вследствие этого стали выдвигаться требования права

голоса. Государства с большими бюджетами нашли для себя полезным

расширение избирательного права, поскольку это наложило на

большее число лиц долю ответственности за финансовую поддержку

этих бюджетов» [Там же].

«Право голоса», бывшее изначально требованием буржуазии

оказывать влияние на политические решения в обмен на налоги,

теперь становится протестной идеей широких городских масс. А

воплощается эта идея не столько благодаря успеху политической

борьбы или революциям, сколько благодаря тому, что центральная

бюрократия находит полезным широкое избирательное право

в качестве могучего средства легитимации власти, более или менее

объективного и честного «взвешивания» относительной легитимности

конкурирующих элитных групп и центров силы, а также оправдания

собираемых с миллионов избирателей налогов.

Творческое социальное воображение:

механизмы активации и институционального воплощения

Какова мораль всей этой истории четырех линий модернизации?

Явно неадекватными оказываются прежние упрощенные концепции

исторического развития, как идеалистические (Гегель, Кроче,

Коллингвуд, Тэйлор), где сами идеи развертываются в процессах

творческого воображения и «тянут» за собой все остальные реалии,

так и техно- или экономоцентристские (Маркс, Энгельс, Ростоу, Белл,

Валлерстайн, Сандерсон), где идеи лишь плетутся за реальными

изменениями, задним числом их объясняют и оправдывают.

Вместо этого мы видим сложные и причудливые траектории,

пересечения, трансформации элементов разной онтологической

природы, в том числе процессов и продуктов социального и

41


политического воображения, которые не остаются равными сами себе,

а, родившись в одних структурных условиях, могут при изменении

условий существенно поменять роль, функцию и направленность.

Во всех рассмотренных аспектах европейской модернизации XVI—

XIX вв. в периоды вызовов и кризисов теряют устойчивость

компоненты всех четырех сфер бытия, разные социальные группы

предлагают свои стратегии восстановления благополучия,

придерживаясь как собственных интересов, так и мировоззренческих

установок (комплексов фреймов и символов). Как показал Вутноу

[Wuthnow, 1989; Коллинз, 2015, гл. 1], именно в условиях мирного

противостояния (патовой ситуации) возникает повышенный спрос на

завоевание престижа и привлечение сторонников, а значит и на новые

идеи, служащие теперь главным оружием борьбы конфликтующих

групп.

Круг этих конкурирующих идей задается имеющимся культурным

меню (фреймами и символами, передаваемыми в поколениях),

диффузией (недавний позитивный или негативный опыт референтных

обществ) и плодами осмысления происходящих изменений.

Итоговый выигрыш в конфликте определяется отношением

ресурсов между коалициями, идеи здесь играют свою роль, но далеко

не главную, причем значимым является не их качество

(оригинальность, философская глубина, прогрессивность, гуманность,

справедливость и проч.), а потенциал достижения популярности и

сплочения. Далее выигравшая коалиция со своей институциональной и

ментальной амуницией проходит тест на выживание, устойчивость,

способность обеспечить длительный легитимный порядок, что

обусловливает дальнейшую трансформацию социальных структур и

осмысляющих, оправдывающих их идей.

42

## Глава 3. Эволюция интеллектуальных институтов и причины стагнации. философской мысли

Базовые понятия

Социальный институт — это устойчивый комплекс предписывающих, ограничивающих  правил поведения и

подкрепляющих их символов, регулирующий какую-то из сторон

деятельности, организующий взаимодействие участников через

структуру позиций, различающихся престижем, возможностями и

доступом к ресурсам.

Уэллер, Гофман и Коллинз радикально расширили дюркгеймовское

понимание ритуала. Интерактивный ритуал — любое взаимодействие

в ситуации «здесь и сейчас», в котором проявляется некий социальный

порядок, т. е. некое соответствие действий и ожиданий участников

[Коллинз, 2002 ,гл. 1]. Далее будем говорить о ритуалах именно в этом

смысле.

Мышление здесь понимается вслед за Максом Вертгеймером,

прежде всего, как мышление продуктивное, т. е. направленное на

постановку и решение задач [Вертгеймер, 1987] .

Итак, интеллектуальные институты, или институты мышления,

регулируют взаимодействия между людьми, ставящими и

решающими задачи. При этом институты придают людям статусы и

определяют порядок их доступа к ресурсам. Соответственно,

институционализация — это упорядочение первоначально разовых

спорадических взаимодействий, возникающих при постановке и

решении задач, в регулярные отношения с позициями, правилами,

ритуалами, статусами, доступом к ресурсам.

Далее будем различать три основных типа институтов мышления.

Первичные институты представляют собой непосредственное

взаимодействие тех, кто осуществляет мышление. С социологической

точки зрения это, конечно же, особые — интеллектуальные — ритуалы.

Сюда входят семинары, конференции, симпозиумы, форумы

в Интернете.

Вторичные институты — это организации и процессы,

обеспечивающие условия для этих интеллектуальных ритуалов.

6 В основу главы положен текст статьи: Преодоление кризиса философии

через развитие интеллектуальных институтов // Вестник Новосибирского

государственного университета. Серия: Философия. 2014. Т. 12, № 1. С. 45-

50.

43


В настоящее время это университеты, НИИ, академии, аналитические

и экспертные центры, профессиональные ассоциации, интернет-

сообщества. Периодические издания, включающие рецензентов,

редакторов, издание научных и философских монографий, сборников,

— все это также вторичные институты мышления.

И, наконец, есть третичные институты мышления, создающие

условия для существования первичных и вторичных институтов.

Исторически таковым институтом была церковь, позже — государство

и частные компании, фонды.

Интеллектуальная динамика и институты мышления

Теперь, на основе этого общего понятийного каркаса, рассмотрим

основные вехи — главные взлеты — в истории европейской

философии как наиболее длительной и лучше всего нам знакомой

развивающейся традиции мышления и соответствующих институтов.

 Древняя Греция, классический период.

 Средневековая схоластика:XIII—XV вв.

 Новое время (от Декарта до Лейбница ): XVII—XVIII вв.

 Немецкий идеализм 1790—1830-е гг.

 Позитивизм и неокантианство: 1840—1900-е гг.

 Логицизм и неопозитивизм 1890—1960-е гг.

 Экзистенциализм 1930—1960-е гг.

Каждый раз мы видим яркие фигуры, яркие труды, яркие идеи. Что

любопытно, так это наличие общих черт, несмотря на все различия.

Почти каждый подъем сопровождался и поддерживался складыванием

новых интеллектуальных институтов. Таковы философские школы

в Греции, университеты и публичные диспуты в Средневековье,

невидимые колледжи в Новое время, новые исследовательские

университеты в Пруссии, а затем и в других германских государствах,

бурное развитие научных журналов и издательств, развитие массовых

книжных рынков [Коллинз, 2002].

Особенно важно, что каждый раз имела место способность

философов ассимилировать текущее научное знание и использовать

его в собственной аргументации. Причем до начала XIX в., как

известно, науки развивались медленно, и такой учет современных

научных достижений вообще не составлял проблемы. На философском

факультете — подготовительном в университетах средневекового

образца — изучались почти все науки, тогда существовавшие. Как

известно, «Лейбниц был последним человеком, который знал всё»

(Н. Винер).

Ситуация начала резко меняться после университетской революции

в Пруссии в начале XIX в., когда был создан т. н. Гумбольдтовский

университет — та модель, которая распространилась по всему миру (а

44


вовсе не средневековая болонская, согласно романтическому мифу

мантий и колпаков под пение Gaudeamus Igitur).

Фихте еще мог поучать профессоров-предметников, как им

преподавать свои дисциплины. Научные представления Гегеля от

биологии и химии до истории уже вызывали насмешки

современников. Спенсер, Бокль, Шпенглер, Швейцер, Тейяр де

Шарден, Рассел, Вебер, Поппер могли претендовать на

универсализм своих познаний во многих науках, но только

смежных с их основными интересами.

В целом, начиная с половины XIX в. философы уже не способны

быть на уровне переднего края и широкого круга современных

научных достижений. Понятное чувство зависти к престижу ученых

ведет многих философов на тропу отчуждения от науки, горделивой

самоизоляции, что бьет уже по самой философии.

Теперь рассмотрим известные периоды упадка философии.



«Осень Средневековья» (XV—XVI вв.).



Кризис докантианской метафизики (XVIII в.).



Кризис немецкого идеализма (1840—1860-е гг.).



Упадок советской философии (1970—1980-е гг.).

Эти исторические периоды и процессы в них очень разные. Тем

более, обращают на себя внимание общие черты: прекращение

интеллектуальной конкуренции, создание изолированных анклавов

с догматичным комментированием «классики», явное отставание от

текущего развития научного познания, проигрыш альтернативным

направлениям мышления, лучше отвечающим актуальным запросам

на осмысление происходящего, жесткая привязанность к старым

институтам, пренебрежение к идущим институциональным

новациям.

Итак, подъемы и упадки философии тесно связаны с развитием

наук и отношением философии к научным достижениям, а также с

трансформацией институтов. Что это дает нам для понимания

причин и существа нынешнего периода стагнации и

маргинализации философии?7

В свое время — в период университетской революции начала

XIX в. [Коллинз, 2002 ,гл. 12] — именно благодаря союзу с науками

философия оттеснила религию на обочину интеллектуальной жизни,

а теперь сама выталкивается науками и экспертным знанием на

периферию общественного внимания. Это наблюдение является

достаточным мотивом для того, чтобы структурировать историю

европейской философии в отношении с религией и наукой.

7 Детальнее см. об этом в главе 14 «Будущее философии в мире: дальнейшая

маргинализацияили новый золотой век?».

45


История философии как эволюция конфликта

Выделим две большие философские эры, или эпохи. В каждой есть

период подъема, основной («высокий», «классический») период

главных достижений и период упадка.

В первую эру философия конкурировала с религией. Период

подъема — «Золотой век» в Древней Греции — именно потому и

произошел, что религия и церковь были еще относительно слабы

(хватило силы на осуждение Сократа, но не на запрет философских

школ, что позже все-таки произошло при усилении религии).

В основной период первой философской эры — в высоком

Средневековье — философия расцветала именно как религиозная и

околорелигиозная. Пересечение эр, равновесие было крайне

напряженной, конфликтной эпохой, когда наряду с «Осенью

Средневековья», явной стагнацией религиозной философии,

появляются новые амбициозные труды, ориентированные уже на

науку (Вико, Декарт, Бэкон). Таково начало Нового времени (XVII в.).

Вторая философская эра — это уже преимущественно отношения

между философией и наукой. Период подъема здесь — философия

XVII — нач. XIX вв., когда усилиями философов научное

мировоззрение все больше атаковало все еще доминировавшую

(институционально, но не интеллектуально) религию и церковь.

Венцом этих процессов и началом периода высокой классики второй

философской эры был классический немецкий идеализм — философия

Канта, Шеллинга, Фихте, Гегеля. Неслучайно главные их

произведения посвящены наукам, попыткам превратить философию

в науку, философски осмыслить тогдашние научные достижения.

Религия была оттеснена на периферию интеллектуальной жизни, а

науки еще недостаточно усилились.

В основной период второй эпохи, в течение примерно 150 лет (с

начала XIX в. до 1960-х гг.) философия удерживала пусть уже не

лидирующие, но вполне центральные позиции в поле общественного и

интеллектуального внимания. Тогда расцветали и охватывали умы

шеллингианство и гегельянство, материализм и марксизм, позитивизм

и эволюционизм, неокантианство и эмпириокритицизм, логицизм и

неопозитивизм, феноменология и экзистенциализм.

Итак, завершились две грандиозных эпохи с двумя полными

циклами:

 эпоха 1, взлет философии — паритет и конкуренция с

религией — оттеснение религии,

 эпоха 2, взлет новой философии и науки — паритет и

конкуренция философии и науки — оттеснение самой

философии.

Уже четыре десятилетия (примерно после зенита славы Ж.-

П. Сартра и К. Поппера в конце 1960-х гг.) мировая философия

46


переживает падение интеллектуального престижа и никак не может

восстановить свое былое влияние.

Уход философии из центра общественного внимания, ее явная

неспособность убедительно отвечать на вопросы времени (несмотря на

помпезные конгрессы, издание сотен журналов и тысяч толстых книг)

обусловлены виной самих современных философов, пусть не всех, но

задающего тон влиятельного большинства.

После провала амбициозных проектов Венского кружка по

созданию абсолютного философского языка для будущей науки,

особенно после упадка экзистенциализма (Сартр) и логического

эмпиризма (Поппер, Лакатос) мировая философия потеряла «драйв»,

она уже не пытается встать впереди науки, оседлать ее, а делает ставку

либо на ее обслуживание, интерпретирование (аналитическая

философия), либо на отмежевание (постструктурализм, герменевтика,

феноменология), либо на деконструкцию, ограничение, критику науки,

как правило, вздорную и некомпетентную (постмодернизм,

конструктивизм).

Роковым для философии оказался постпозитивистский разрыв с

наукой, начавшийся с неслучайного триумфа релятивистской книги

Т. Куна « Структура научных революций» [Кун, 1977]. Для

большинства современных направлений философии типичной позой

является пренебрежение, демонстративное недоверие к позитивному и

объективному научному знанию, невежество относительно

современных научных достижений, откровенные нападки на науку или

попытки представить научное познание как одну из произвольных и

необязательных «дискурсивных игр» (что отнюдь не исключает

наличия у таких философов тщательно скрываемого комплекса

неполноценности, скорее, нападки на науку даже подогреваются им).

Пусть медленно, зато верно настоящие ученые все это время

продвигались в познании не только природы, но также общества,

человека, культуры, истории. Отнюдь не случайно философы

оказались на обочине общественного внимания: гораздо больший

интерес и доверие вызывают речи и труды экономистов, социологов,

антропологов, историков, демографов (см. например, профессиональный

состав лекторов на популярных сайтах

www.polit.ru, postnauka.ru).

Многое говорит о том, что философия утратила веру в самое себя.

Заслуженный авторитет и слава Сартра и Поппера во многом были

обусловлены их искренним энтузиазмом. Сартр действительно верил,

что экзистенциальная философия даст людям свободу, подлинность

существования, позволит преодолеть всевозможные помехи для

самореализации и т. д. [Сартр, 1953]. Таким же образом и Поппер

верил в благое воздействие идей открытого общества,

47


в освобождающую, прогрессивную и конструктивную роль научного

познания [Поппер, 1983, 1992].

Правы ли они были — не в этом вопрос. Философы, как и все люди,

вправе ошибаться, но они «по должности» обязаны будить

в окружающих мысли и чувства. Без веры в себя, свое призвание и

свои идеи этого не достичь. Люди слушают со вниманием, когда с

ними говорят всерьез и о чем-то значимом. Если же все вокруг

объявляется пустыми играми и симулякрами, а сама философия с

искренностью, достойной лучшего применения, признает себя также

лишь одной из игр словами и смыслами или бесконечными

аналитическими уточнениями высказываний, то последствия вполне

предсказуемы и неутешительны.

Социальный эффект налицо — почти полная утрата доверия

общества к философии и философам. Замечание «это вопрос

философский» теперь означает, что вопрос пустой, безнадежный и не

заслуживающий внимания. Предложение «рассмотреть философский

аспект» звучит редко даже среди интеллектуалов и, как правило,

вызывает округленные глаза, насмешку и призыв прекратить «пустую

болтовню».

Институциональные причины

стагнации философской мысли

Что же произошло в XX в. такого, что оттеснило философию на

периферию? Бурное развитие наук? Но ведь и в XIX в. открытия

в естествознании делались чуть ли не каждый год. XX век дал могучий

расцвет социальных и исторических наук (от психологии и

антропологии до мировой экономики, геополитики, мировой истории

и Большой истории8).

В последние десятилетия прошлого века уже бурно развиваются

когнитивные науки (от психологии восприятия до нейрофизиологии и

искусственного интеллекта). В результате тема «человек в мире»

перестала быть монопольно философской. Никто, кроме участников

узких сект гуссерлианцев и хайдеггерианцев, уже не верит

в привилегированный познавательный доступ философов к сознанию и

Бытию.

Также имел место тройной триумф специализации. Во-первых,

в эпоху бурного расширения функций государства происходил

бюрократический рост, соответственно, имело место умножение

8 Под «Большой историей» подразумевается совмещение комической истории

звезд и галактик (от предполагаемого «Большого Взрыва»), истории

Солнечной системы, формирования планеты Земля, геологической истории,

биологической эволюции, антропогенеза и, наконец, человеческой —

мировой — истории.

48


подразделений и углубление специализаций. Про дифференциацию

наук все знают — это второй важнейший тренд. После Второй

мировой войны начинается также бурный рост экспертных сообществ

— специализированных научных институтов, — и они работают, как

правило, на соответствующие подразделения национальной и

международной бюрократии, такова третья составляющая триумфа

специализации [Диксон, 1976].

Итак, можно говорить о трех главных институциональных

причинах стагнации и маргинализации философии.

1.

При плотном взаимодействии разнообразных институтов

мышления важнейшее значение начинают обретать

результаты научных исследований. Главное признаваемое

основание суждений теперь — это уже не метафизика и не

священные книги, а то, что дают результаты научных

исследований, причем с эмпирической основой.

2.

Науки неимоверно разрослись, усложнились. Философия утеряла

прежнюю способность ассимилировать и использовать их результаты. Претензии философии на

«прямой доступ» к сознанию и Бытию потерпели полное

фиаско.

3.

При этом престиж сферы мышления, как всегда,

определяется близостью к элитам, власти и принятию

решений. В условиях тройного триумфа специализации —

в бюрократии, в науках и в экспертных сообществах —

философы и философия остались «за бортом». Где нет

престижа, туда не идут таланты. Далее уже действует

обратная связь: потенциальные таланты в мышлении идут

не в философию, а в науку и экспертные сообщества, что

вновь оставляет философию без общественного престижа,

без близости к власти и политическим решениям, без

грантов, престижных позиций и без талантов в новых

поколениях. Что подсказывает логика такого структурирования? Консервативный вариант состоит в том, что философия

в интеллектуальном пространстве повторит судьбу религии и

множества направлений, получивших статус паранаук. В этой

перспективе философия не исчезнет, даже будет иногда обращать на

себя внимание, но уже никогда не станет реальной основой для

миропонимания, разработки решений и стратегий. Кто считает такое

будущее неизбежным, тому лучше быстрее уходить из философии.

Увлекательным интеллектуальным приключением является иная

перспектива: начало новой, третьей эпохи, где подъем философии

будет сопровождаться подъемом неких новых форм мышления, новых

институтов. Можно ли вернуть философии общественный престиж,

49


влияние, причем не политтехнологически (читай, жульнически), а по-

настоящему — субстанционально?

Отметим, что в предыдущие эпохи подъемов вначале философия с

религией, а затем философия с науками отвечали на тогдашние

актуальные духовные, мировоззренческие и социально-практические

запросы. Что же актуально сейчас, причем таким образом, чтобы

востребованным и полезным стало философское рассуждение —

исследование оснований суждений и построение целостных

осмысленных образов? Об этом пойдет речь в третьей части данной

книги — в главах 14 и 15 о задачах и перспективах мировой и

отечественной философии.

50

## Глава 4. Социологическая «отмена философии» — новый этап давней. традиции

Два пути преодоления философии

Попытки отмены философии (ее преодоления, закрытия,

возвещения о ее смерти и т. д.) — долгая и поистине славная

философская традиция.

Две главные линии можно назвать антиинтеллектуалистской и

интеллектуалистской. Первая отменяет философию, видя в ней

излишнее, вредное, пустое мудрствование, и ведет критику, как

правило, с точки зрения «неиспорченного» здравого смысла или с

позиций конкурирующих с философией духовных традиций —

религии, магии, словесной культуры. В Греции отменить философию

пытались скептики и киники, в Индии — тантристы, в Китае —

учителя школы чань Дэшань и Линьцзи, в арабо-мусульманской

культуре — ал-Газали и Ибн Таймийа, в Европе — Петр Дамиани и

Бернар Клервоский. (Между прочим, нынешние постмодернисты

в своем отвержении любой абстрактной рациональной аргументации,

в использовании гуманитарной словесной культуры в качестве

альтернативной основы вполне вписываются в эту традицию.)

Антиинтеллектуалистские попытки отменить философию имеют

самоподрывной характер и по своему существу не могут быть долгими

и успешными в творческом плане.

Гораздо более плодотворна интеллектуалистская линия

преодоления философии. Главная ее направленность — не отрицание

ценности разума и мышления, а предложение общих подходов,

которые должны превзойти философию, причем с сохранением

ключевых рациональных и интеллектуальных критериев. Между

прочим, даже своим названием философия обязана одной из первых

таких попыток. Сократ и Платон противопоставляли философию

(любовь к мудрости) и философов (любящих мудрость) прежней

софии (мудрости) и софистам (мудрецам), обвиняя их в дерзких

претензиях на обладание мудростью (тогда как мудры только боги)

при некорректности их собственных рассуждений, неспособности к

настоящей диалектике, к умозрению истинной сущности вещей, к

различению истины и лжи, бытия и небытия и т. д.

9 В основу главы положен текст статьи: Социологическая «отмена философии»

— вызов, заслуживающий размышления и ответа // Вопросы философии.

2008, № 3. С. 38-50.

51


Интеллектуалистская отмена философии:

пунктирный обзор

Систематический анализ всех интеллектуалистских попыток

отменить философию требует самостоятельного исследования, здесь

представим только краткий пунктирный обзор. Череда самых громких

попыток отмены философии начинается со взлета престижа науки во

второй половине XVI — начале XVII вв.

Фр. Санчес критиковал схоластику, пропагандировал эксперимент

и критическое мышление как единственно надежные критерии истины.

Декарт предлагал заменить философию «новой наукой»,

основанной на самоочевидных истинах разума, правильном методе и

математике.

Ф. Бэкон предлагал перейти от бесплодных философских

умствований к новой опытной науке — систематическим

индуктивным наблюдениям.

Спиноза и Лейбниц всерьез надеялись навсегда прекратить все

философские споры, сведя метафизические суждения к строгой

аксиоматике и безупречному логическому языку.

Локк сводил основные философские вопросы к проблемам опыта и

устройства человеческого разума, фактически строил свою

эмпиристскую философию как научную ассоцианистскую психологию.

Юм создавал свою систему моральных наук также на

психологистских основаниях, скептически отвергая весь сонм

философских суждений, не основанных на опыте.

Французские энциклопедисты презрительно отвергали любые

вопросы общего характера, которые расценивали как бесполезные и

неразрешимые.

Кант в своей борьбе с метафизикой, незаконно пытающейся судить

о «вещах-в-себе», фактически развивал сциентистскую линию Юма и

энциклопедистов, а его новая «критическая философия» должна была

преодолеть всю предшествующую философию и встать вровень с

наукой по своей надежности и доказательности.

Маркс и Энгельс боролись с идеалистической и метафизической

философией, противопоставляя ей свою материалистическую

диалектику, которую опять же расценивали как истинную науку.

Ницше, «философствуя молотом», крушил все общепринятые

моральные, религиозные и философские установки, причем роль

«молота» у него обычно играли дарвинистская биология, новейшая

научная физиология и психология.

Молешотт и Бюхнер прямее и откровеннее всех прокламировали

освобождение от «философской религии», полную замену всех

философских, логических, психологических вопросов

естественнонаучным объяснением и экспериментированием, за что и

получили неприятное прозвище «вульгарных материалистов».

52


Рассел первоначально в своей борьбе против философского

идеализма Брэдли использовал рафинированные принципы и приемы

логики, на основе идей Фреге создал вместе с Уайтхедом

внушительную систему теоретико-множественного и логического

обоснования научных суждений, попытался представить всю историю

западной философии как историю логических недоразумений, заявил

амбициозную программу исправления предшествующей философии

путем очищения ее от языковых и логических неясностей и ошибок,

однако, по иронии судьбы наибольшую популярность обрел не среди

логиков и математиков, а в сфере философии.

Гуссерль первоначально строил свою феноменологию как «строгую

науку», которая должна была заменить философию, вывести из

кризиса всю европейскую философскую и научную мысль.

Ключевой идеей Венского кружка являлась окончательная

элиминация метафизики (абстрактной философии) через строгое

обоснование осмысленных и корректных научных суждений. Провал

этого проекта, к сожалению, заслонил весьма ценные полученные

членами Венского кружка результаты, вывел на первый план

философию языка позднего Л. Витгенштейна и релятивизм Т. Куна.

Сам Витгенштейн при своем видимом индивидуализме,

радикализме и даже мистицизме работал вполне в русле идей Рассела

и Венского кружка: как в « Логико-философском трактате», так и

в поздних работах он пытался «излечить» язык от излишних и

вносящих путаницу философских вопросов и суждений.

Даже Хайдеггер, метафизик из метафизиков, вполне может быть

помещен в данный ряд, поскольку в своих поздних размышлениях о

Бытии он фактически дискредитирует и отвергает всю

предшествующую западную интеллектуальную и духовную традицию

(и философию, и науку, и религию), обвиняя ее в «забвении Бытия»,

в размене на мелкие и незначимые вопросы, иными словами, опять же

отменяет всю прежнюю философию (сохраняя пиетет разве что к

досократикам и поэтам-романтикам), пытаясь заменить ее на свою

новую «метафизику Бытия».

Какие же выводы можно сделать из рассмотрения этого ряда

попыток отмены и преодоления философии?

Во-первых, мы видим здесь не периферийные, а самые что ни на

есть ключевые, центральные философские фигуры.

Интеллектуалистская традиция отмены философии — не частное

или маргинальное ответвление, а один из главных стержневых

потоков философской мысли.

Во-вторых, практически каждый названный пункт характеризуется

резким поворотом траекторий мышления, открытием новых

понятийных пространств, новых подходов и линий рассуждений.

53


В-третьих, философия не то что ни разу так и не была отменена

в результате этих попыток, но пуще прежнего расцветала.

Напрашивается даже такое гипотетическое суждение: чем серьезнее и

масштабнее попытки отмены философии, тем богаче и плодотворнее

ее последующее развитие.


Социологизация философии —

неявный вызов философскому сообществу

Труды Огюста Конта и Карла Маркса были первыми

классическими попытками социологической

отмены  философии. В последнее десятилетие атака возобновилась. Солидную

артподготовку провел Рэндалл Коллинз в своей « Социологии

философий» [Коллинз, 2002].

Коллинз объединяет философию и социально-гуманитарные науки

(включая социологию), как подчиняющиеся закону малых чисел и не

ведущие к накоплению положительных знаний. Коллинз выступает и

как приверженец кумуляционизма в социологии [Collins, 1999].

Действительно, имеются серьезные основания надеяться на прорыв

в социальных науках к достижению консенсуса относительно

достоверности многих эмпирических результатов и некоторых

объяснительно-предсказательных

теорий, к соответствующей

поступательной динамике социально-научного познания.10

С философией дело обстоит сложнее. Если определить ее

как мышление, направленное на предельное обоснование любых

суждений  и  построение  целостного  осмысленного образа

окружающего мира и места в нем разумных существ, то можно

усмотреть внутреннюю противоречивость и определенную

безнадежность в самом этом «проекте». Действительно, чем более

глубокие, специальные или достоверные основания мы изобретаем для

самых разных суждений, тем меньше шансов построить из этого

материала целостный осмысленный образ мира. И напротив, чем более

целостен и концептуально строен такой образ, тем больше будет

сомнений относительно обоснованности соответствующих суждений,

причем от самых общих до самых конкретных, касающихся мелких

фрагментов окружающего мира.


10 Здесь имеются в виду работы самого Коллинза по предсказанию распада

Варшавского пакта и СССР, а также теоретические результаты Р. Карнейро,

А. Стинчкомба, Т. Скочпол, К. и М. Эмберов, М. Манна, Д. Литтла,

Кр. Чейз-Данна, Т. Холла, С. Сандерсона и многих других. См.: [Время

мира, 2000; Структуры истории, 2001; Война и геополитика, 2003;

Разработка и апробация метода теоретической истории, 2001;

Макродинамика: закономерности геополитических, социальных и

культурных изменений, 2002].

54


Все сказанное только еще раз подтверждает коллинзовское видение

философии как непрекращающегося движения «острия философской

абстракции». В противопоставлении с естествознанием и математикой

становится ясно, что это движения «в никуда», своего рода, «бег на

месте».

Теперь вопрос поставим так: можно ли, не теряя сущностных черт

философии — ее претензий на трактовку предельных оснований

любых суждений и целостное осмысление мироздания, —

выскользнуть из паттерна «вечного возвращения» и встать на путь,

схожий с поступательным, кумулятивным развитием, основанным на

систематическом достижении познавательного консенсуса, который

характерен для математики и естествознания?

Подобные вопросы ставились и раньше, как правило, относительно

той или иной философской системы. Здесь же внимание смещается от

частной философской системы (которая уж точно не может быть

абсолютной и окончательной, что касается, между прочим, и любых

естественнонаучных теорий) к самому пути развития мировой

философии. Итак: как должно быть преобразовано философское

творчество, чтобы, не отказываясь от своих высоких претензий (см.

выше), встать на путь кумулятивного поступательного развития с

растущей платформой интеллектуального согласия? Метафорически

тот же вопрос можно поставить так: как спрыгнуть с «философской

карусели», но не перестать при этом быть философом?

Поставим тот же вопрос по-другому, более жестко и даже сурово.

Есть ли вообще философское знание, либо удел философии — всего

лишь накапливающиеся мнения? Возможные ли в философии

настоящие открытия?

Заметим, что знание в сфере истории философии о взглядах

философов прошлого является лишь эмпирическим научным, но никак

не философским  знанием. Открытие нового философского

манускрипта или факта идейного влияния опять же будет научным, но

не философским открытием. Появление новых понятий, моделей, схем,

логических ходов аргументации — это важнейшие интеллектуальные

накопления, но не открытия в собственном смысле слова.

Используя социологическую трактовку Коллинзом революции

в математике и естествознании как появления «науки быстрых

открытий» [Коллинз, 2002, гл. 10],

сформулируем следующий критерий. Необходимыми характеристиками знания являются как

достаточно широкий уровень согласия среди профессионалов, так и их

способность разными способами и с надежным воспроизводимым

результатом подкрепить достоверность этого знания в ясной

последовательности познавательных процедур. Открытием при этом

следует считать прорыв к такому надежно подкрепляемому знанию.

55


Разумеется, философы, особенно иррациональной, обскурантистской, постмодернистской,

феноменологической направленности, вольны приводить другие, специфические

характеристики философского знания per se. Однако это не отменяет

жесткого приговора, сделанного на основании высокой планки

эпистемологических требований «по гамбургскому счету»: до сих пор

в философии настоящих знаний нет.

Сам Коллинз (сын дипломата) прямо об этом не говорит. Напротив,

книга полна вежливыми реверансами социолога в сторону философов

и философии. Поэтому здесь я специально с особой жесткостью

формулирую вывод, прямо следующий из анализа Коллинзом

различия философского и научного познания. Ни знаний, ни открытий

в философии нет;  в ней  накапливаются  только  мнения,  соответственно,

в философии нет  и  поступательного

познавательного продвижения.

Последний тезис обескураживает, а у философов, «стремящихся к

самой истине», должен вызывать естественное желание его

опровергнуть. Серьезным возражением было бы доказательство

обратного: показать, кто и когда совершил философское открытие и

получил настоящее, достоверное философское знание, причем

согласно вышеприведенным критериям.

Есть возможность еще более амбициозная: стремиться к

получению настоящих знаний и совершению настоящих открытий.

Такая направленность подразумевает готовность к достижению

согласия относительно уже полученных философских результатов и

способность их использовать в смещающемся фронте исследований.

Заметим, что в науке также существуют и плодятся защитники

идеи «плоской Земли» и ниспровергатели теории относительности.

Разница в том, что никакого признания среди профессионалов они не

добиваются; караван получения новых научных знаний идет своим

путем. Вырвется ли когда-нибудь философия из пространства мнений

в пространство знания? Возможно ли это вообще? Если да, то что для

этого нужно? Если нет, то на каком основании философию считать

сферой познания, а не, скажем, интеллектуализированного

эстетического «дискурса»?

Меньше всего Коллинз хотел своей книгой утверждать

бесперспективность философии, призывать к ее отмене или

преодолении. Однако строгое и бескомпромиссное прочтение,

развитие его мыслей составляют самый настоящий интеллектуальный

вызов философии и философскому сообществу. Этот вызов

эксплицитно формулируется и радикализуется в книге младшего

коллеги Коллинза Стефана Фукса, который не случайно в перечне

благодарностей первым отмечает именно Рэндалла Коллинза.

56


Сравнительная социология наблюдателей

К своей книге, озаглавленной « Против эссенциализма: теория

культуры и общества» [Fuchs, 2001], Стивен Фукс многозначительно

ставит эпиграфом высказывание Макса Вебера: «Поскольку научная

истина — это лишь то, что стремится быть истиной для всех тех,

кто хочет научной истины».

Здесь действительно проговорен лейтмотив книги: сдвиг от

обсуждения содержания идей к обсуждению социальных условий

появления и изменения каких-либо идей. Фукс ставит перед собой

крайне амбициозную задачу: построить общую концепцию культуры и

общества на новых основаниях — как «сравнительную и

объяснительную теорию различий между наблюдателями» [Fuchs,

2001, p. 1].

Фундаментальную концепцию наблюдения (наблюдения за

наблюдателями — наблюдение второго порядка и т. д.) Фукс взял у

немецкого социолога Никласа Лумана, памяти которого и посвятил

свою книгу (сам Луман заимствовал идею у чилийского биолога и

философа Матураны). Фукс также берет на вооружение, наряду с

сетевым и организационным подходом, лумановскую теорию систем,

но вычищает из нее эссенциалистское содержание, с энтузиазмом

развивает начатую Луманом и Ирвингом Гофманом деконструкцию

целостности и самости человеческой личности (видимо, этот аспект с

наибольшим раздражением будет воспринят отечественной интеллектуальной

общественностью, воспитанной на благонамеренном гуманизме и персонализме).

Под наблюдением понимается любое познавательное отношение,

выходящее за пределы не только философского и научного, но также

человеческого повседневного опыта и даже восприятия окружающего

мира животными. Например, по Фуксу, иммунная система всякого

организма также является наблюдателем, но с очень простым миром,

содержащим только два элемента: опасное для организма и

безопасное.

Социолог выступает в качестве наблюдателя за наблюдателями —

наблюдателя второго порядка. Если наблюдатели первого порядка, как

правило: «реалисты», то наблюдатели второго порядка —

«конструктивисты» [Fuchs, 2001, p. 25]. При этом наблюдатели

второго, третьего и прочих порядков не имеют принципиальных

преимуществ перед первичными наблюдателями: они также

локализованы во времени и пространстве, зависимы от своих

сообществ и сетей, особенно от тех, кому они адресуют свои тексты.

Такой подход выигрышно отличается как от мифического кантовского

трансцендентализма (до сих пор не преодоленного в философии,

несмотря на старания марксистов и экзистенциалистов), так и от

некритично принимаемой философемы о высоких достоинствах

57


рефлексии и об абсолютном априорном преимуществе рефлексивной

позиции над нерефлексивной.

По своей широте и смыслу отношение наблюдения во многом

напоминает «опыт» в традиции философского эмпиризма, причем

Фукс и не скрывает своей эмпиристской и сциентистской

направленности. Преимущество категории Фукса в том, что

отношение и ситуация наблюдения не позволяют отвлечься от того,

кто наблюдает, где, когда, в каком социальном окружении, с каким

историческим прошлым и т. д. Об опыте же можно было рассуждать,

отвлекаясь от этих «частностей».

Здесь нет возможности излагать и обсуждать все рассуждения

Фукса о человеке, обществе и культуре, которые он делает через

призму сравнительной теории ситуаций наблюдения. Нас будут

интересовать только наиболее общие аспекты, касающиеся сущностей

(недаром книга Фукса называется « Против эссенциализма») и

социологической отмены философии.

Отношения и вариации

вместо сущностей и принципиальных дилемм

Традиционные философские сущности имеют свои ипостаси

в аналитизме и логике: натуральные, или естественные, виды

[Quine, 1992; Van Brakel 1992] и твердые десигнаторы [Kripke, 1980].

Наибольшие затруднения в отношении натуральных видов Фукс

видит в полном отсутствии согласия относительно их природы и

в исторической изменчивости. Каждый школьник знает, что

окружающие нас вещи являются временными агрегатами очень

мелких частиц — молекул и атомов, но и последние состоят из совсем

уже мелких частиц. Может быть, последние могут претендовать на

роль натуральных видов и твердых десигнаторов? Такая гипотеза

высказывалась весьма крупным авторитетом в аналитической

философии — Куайном; на него и направляет Фукс острие своей

социологической критики.

«Куайн признается, что его “пробная онтология до сих пор состоит из

кварков и их составляющих, также классов таких вещей, классов таких

классов и т. д., вплоть  до  очевидности  обратного  (pending evidence to the

contrary - выделено С.Фуксом )”

[Quine, 1992, p. 8]. Если бы Куайн продвинулся немного дальше

в растворении эссенциализма по направлению к социологии, он понял

бы, что его физикалистская и редукционистская “онтология” не

является онтологией вообще, а есть лишь особая ниша довольного

малого, хотя и влиятельного, сектора науки — физики

<элементарных> частиц. Физикализм — это “региональная” онтология

физики. Остальной же мир, включая некоторых физиков, продолжает

верить в Бога, гороскопы, предсказания погоды, любовь, чизбургеры и

телевидение. Если бы современное общество вообще было совместимо

с какой-либо подлинной онтологией, она была бы онтологией не

58


физики частиц, но онтологией здравого смысла, в которой значимыми

целостностями являются не кварки, а “философский факультет

Гарвардского университета”, “семья Куайнов” и “автомобильное

движение в Бостоне”».

Таким образом, Фукс в целом согласен с тезисом социологического

реализма в версии Коллинза о том, что принимать в качестве

реальности следует, прежде всего, объекты внешнего соразмерного

человеку мира, относительно которых легко достигается согласие, —

они же и объекты здравого смысла. Казалось бы, произошел возврат к

позициям наивного реализма, но это не так, поскольку что-что, а

«здравый смысл» — это чуть ли не самая излюбленная мишень для

современной социологической деконструкции.

Итак, общая логика рассуждения достаточно прозрачна:

1) дискредитировать рафинированные научные версии натуральных

видов как крайне специфичные, «региональные», приемлемые лишь

для очень узких сообществ и сетей, 2) противопоставить им более или

менее общепринятые соразмерные человеку объекты, 3) дезавуировать

и их «твердость» через обычную критику условности, бездумности,

разнообразия, текучести «здравого смысла».

Вторая линия атаки на эссенциализм (а вместе с ним и на всю

философию) состоит в дискредитации абстрактных вопросов и

дилемм, в противопоставлении им реальных и причинно

обусловленных эмпирических вариаций ситуаций наблюдения. Далее я

привожу соответствующую цитату из Фукса, дополняя ее в угловых

скобках <опущенными альтернативами>.

«Эссенциализм проводит различения или/или вместо того, чтобы

учитывать изменчивые различия в степени. Он устанавливает

полярные оппозиции вместо градаций и эмпирических континуумов.

Примеры имеются в изобилии. Наука развивается благодаря

методу или нет; действие рационально или интерпретативно; природа

искусства призвана <или нет> выражать субъективный опыт; природа

технологии является < или нет > безличной; знание соответствует миру

или социально сконструировано; разум — это машина или сознание;

личности отличаются от вещей, потому что вещи не рефлексируют;

организации — это бюрократии или анархии; социальный результат

получается благодаря действию или структуре; данная структура есть

макро, а не микро; природа метода в социальной науке — это

идиографическая герменевтика < или номотетика>; общество — это

Gemeinschaft или Gesellschaft11, но не оба одновременно; Средние века


11 Классическое различение основателя немецкой социологии Фердинанда

Тённиса, которое можно перевести примерно так: Gemeinschaft —

общность людей с живыми, теплыми, эмоциональными связями и

Gesellschaft — ассоциация на основе формальных, холодных,

механических, функциональных отношений между людьми [Tönnis, 1935].

59


— темные, тогда как современность освещена светом разума. Список

может быть продолжен» [Fuchs, 2001, p. 13-14].

Пусть далеко не все приведенные дилеммы актуальны для

современной российской философии, но их легко можно дополнить

таковыми: философия должна быть научной или нет; приоритетны

личные интересы или общественные; Россия — европейская страна или

нет; развивать следует отечественную религиозно-философскую

традицию или заимствованную от западной философии; демократия

(великодержавность, единая идеология, рынок, глобализация и проч.)

— благо для России или нет, и т. д. и т. п.

Вместо всех этих и подобных абстрактных дилемм Фукс

предлагает изучать вариации и отношения.

«Допущение изменчивости (вариации) означает

растворение натуральных видов и их существенных

качеств в отношения и силы. Вариация скептична по

отношению к аристотелевским субстанциям и

очевидностям здравого смысла» [Fuchs, 2001, p. 15].

Фукс строит свой ретроспективный канон преодоления

эссенциализма: Галилей, Дарвин, Кассирер, Башляр. Можно было бы

поймать за руку Фукса, позиция которого «против эссенциализма»

является очень общей, философской и заключенной в рамки

философской же дилеммы (есть или нет сущности в мире; верен или не

верен эссенциализм). Увы, все эти ходы уже оказываются

просчитанными.

«Как только разрешена изменчивость (вариация), появляется

дополнительное преимущество: нам в действительности не

нужно делать философский выбор за эссенциализм или против

него. Сам эссенциализм оказывается результатом определенных

сетей. Эссенциализм — это то, как работает сеть, когда

защищает свои основания. В своем эссенциалистском модусе

сеть сгущает свои действия в то, без чего она не может жить,

в то, что она не может представить иным образом.

Эссенциализм — это закрытие сети для изолирования и

укрытия своих базовых очевидностей и натуральных видов»

[Fuchs, 2001, p. 16-17].

Критику абстрактной философии вообще и эссенциализма

в частности Фукс подкрепляет социологической интерпретацией

основных проблемных областей наиболее развитых и респектабельных

направлений — философии науки и аналитической философии, чему

посвящает вторую главу с красноречивым ницшеанским названием:

«Как социологизировать молотом»

Если Коллинз слагал благозвучную оду глубоким затруднениям как

неисчерпаемым источникам сокровищ для развертывания

60


философского творчества [Коллинз, 2002, с. 286, 349-350, 942-945,

1089-1096], то Фукс совершенно в приземленном стиле надсмехается

над «вечными проблемами», которыми гордятся и над которыми не

устают корпеть философы.

Коллинз не задавался вопросом о происхождении и источнике

потенциального богатства глубоких затруднений, но по тексту можно

предполагать, что имелись в виду какие-то еще не открытые обширные

(бесконечные?) смысловые пространства. Фукс оказывается гораздо

более последовательным (и, увы, — циничным) социологом.

Существование в философии глубоких затруднений, вечных проблем и

отсутствие надежных общепринятых решений он трактует, исходя не

из невидимых трансцендентных смысловых миров, а из неспособности

философов как особого типа наблюдателейправильно ставить

проблемы, видеть эмпирическую социальную природу затруднений.

«Философия мало, если вообще продвинулась в разрешении своих

фундаментальных загадок. Причина этому — не естественная или

существенная вечность философских проблем в некотором глубоком и

таинственном смысле; скорее, такая вечность является результатом

продолжающегося отсутствия успеха. Если проблема не уходит, она

становится вечной и кажется связанной с самими условиями

человеческого существования; она не остается <актуальной> из-за своей

фундаментальной загадочности и универсальности»12 [Fuchs, 2001, p. 71].

«Социологический молот» Фукса включает признание истории,

случайности, отношений и изменчивости (вариаций).

«Когда допускаются история и случайность, когда изменчивость

имеет значение, не остается никаких “собственно философских

проблем”. Как только приходят вариации, мало что остается, как

только описывать и объяснять их» [Там же]

Фукс ставит под сомнение само различение между теоретическим

уровнем и уровнем наблюдения. Эта граница также оказывается

переменной, она относится не к основаниям, которые могла бы

выявить философия науки, а лишь к меняющимся результатам

развивающихся частных наук. Социолог Фукс не отказывает себе

в удовольствии откровенного издевательства над философами науки и

философами вообще.

«Вместо того, чтобы искать универсальные и логические «критерии»,

которые всегда будут отделять теорию от фактов, философам

следовало бы проследить, как действительные продвижения

в технологии постоянно сдвигают линии между реализмом и

позитивизмом. Конечно же, для этого философы сперва должны

прекратить заниматься философией» [Fuchs, 2001, p. 78].

12 Сходное представление об укорененности «вечных проблем философии»

в реальных условиях человеческого существования см. в работе:

[Розов, 2003].

61


Направления контрудара

1. ИГНОРИРОВАНИЕ И ЗАМАЛЧИВАНИЕ

В задачи данной главы не входит детальная разработка

контраргументов. Целью является лишь попытка обратить внимание

на серьезность сделанного вызова и на необходимость глубокого и

основательного продумывания ответа (вероятно, не единичного и

разового, а множественного и продолжающегося). Здесь будут только

намечены первые видимые направления и шаги такой работы.

Непременно должны быть увидены и другие, вероятно, более удачные

и перспективные подходы, но для этого необходимо зафиксировать

первый слой.

Самым простым и «экономным» является игнорирование

философами представленной выше социологической атаки на

философию. Действительно, мало ли что американские социологи

понапишут в своих книжках? Собака лает — ветер носит. Философия

была, есть и будет. Мы — честные наследники и продолжатели ее

великого прошлого. У нас обилие своих дел и своих проблем. Незачем

тратить время и силы на внешние наветы. Заниматься критикой

критиков — значит, лишний раз их популяризировать, давать

дополнительные аргументы отечественным технократам —

противникам философии (например, как обязательной дисциплины

в вузах). Надежнее всего — не обращать внимания на блошиные укусы

заморских социологов, замолчать их, глядишь, уйдет и забудется вся

эта напасть.

Следует признать, что замалчивание на самом деле часто является

сильнейшим оружием. Очень эффективно замалчивать книги и идеи

провинциальных коллег. Похоже, что обсуждаемая попытка

социологической отмены философии — случай структурно иной. Обе

книги выпущены издательством Гарвардского университета и уже

получили достаточный резонанс в англоязычном академическом мире.

Обсуждаются и у Коллинза, и у Фукса не периферийные, а самые

центральные проблемы, идеи и фигуры современной философии.

В этой ситуации замалчивание обернется тоже сильным оружием,

но только направленным на самих стреляющих. Сколько раз такое

случалось в советские времена! Однако после «успешного»

замалчивания через 10-20, а то и 50-70 лет приходилось возвращаться

к обсуждению и генетики с кибернетикой, и психоанализа, и

неопозитивизма, и структурализма, и экзистенциализма,  и геополитики.

Неужели опять ждать, когда в мировой философии развернутся

поднятые социологами дискуссии о статусе и будущем философии, и

уже тогда пытаться войти в далеко вперед ушедший спор? Рассмотрим

же другие альтернативы.

62


2. «ОТ ФИЛОСОФА СЛЫШУ»

Самый очевидный ход — усмотреть в текстах Коллинза и Фукса не

научное социологическое, а общее и абстрактное — сугубо

философское — содержание. Таким образом, делая философские

утверждения и настаивая при этом на отмене философии, они

подрывают свои же идеи. Действительно, «социологический реализм»

в версии Р. Коллинза — откровенно философская концепция. Фукс не

занимается вовсе прокламируемыми им же социологическими

исследованиями причин разных конкретных вариаций, вместо этого он

делает весьма общие и абстрактные суждения об осмысленности и

бессмысленности разного рода вопросов и проблем, плодотворности и

бесплодности мыслительных подходов и т. д. Эта тема философского

характера аргументации об отмене философии не может не возникнуть

в дискуссии и развивать ее можно далее в разных направлениях.

Вообще говоря, само по себе данное наблюдение не является

опровержением, более того, не ослабляет, а только усиливает позиции

социологических противников, поскольку ставит их в один ряд со

славной когортой предшественников, начиная если не с Сократа и

Платона, то, по крайней мере, с Декарта и Бэкона (см. пунктирный

обзор интеллектуалистских попыток отмены философии в начале

данной главы).

Кроме того, бой следует дать, конечно же, не на чужой

социологической территории (никто из философов не будет проводить

валидные эмпирические исследования причин вариаций конкретных

переменных), а на своей — философской. Поэтому указание на

философский характер аргументов об отмене философии — это не

более, чем признание должного приемлемого статуса противостоящей

позиции для последующего философского спора.


3. «МОЛОТ» ПРОТИВ «МОЛОТА»

Всегда в дискуссиях привлекательным является использование

оружия (логики и структуры аргументации) противника, поскольку

противник, применяя его, тем самым уже признает его правомерность

и лишен возможности дискредитировать то же оружие в чужих руках.

Главное оружие социологов, направленное против осмысленности

общих абстрактных проблем и суждений, — «социологический молот»

— допущение вариаций, меняющихся во времени и пространстве

границ, установлений и прочих конструкций, порожденных в тех или

иных ситуациях наблюдения интеллектуальными сообществами и

сетями.

Попробуем применить тот же «молот» в качестве контраргумента.

Рассмотрим главный тезис Фукса о том, что абстрактные философские

(метафизические) проблемы могут и должны быть не решены, а

растворены (not solved but dis-solved) путем перевода в проблемы

63


объяснения конкретных вариаций, решаемые эмпирическим социологическим исследованием.

По сути дела, этот тезис является лишь одной из двух альтернатив

соответствующей дилеммы. Второй альтернативной является милое

всякому философскому сердцу суждение: никакие истинно

философские проблемы не могут быть сведены к проблемам

эмпирических исследований.

Если же мы в полном согласии с методологией Фукса отказываемся

от абстрактных дилемм и допускаем вместо них вариации, то картина

получается совсем иной, более сложной, нетривиальной и довольно

непривычной. В некоторых «ситуациях наблюдения» философские

проблемы могут быть «растворены», а в других — не могут.

Можно также рассмотреть отдельно «шкалу растворимости

философских проблем» (их сводимости к социологической эмпирии):

на одном полюсе располагаются мнимо философские проблемы, легко

сводимые к эмпирическим задачам, на другом полюсе — никогда не

сводимые, а между ними — серая полоса с подвижной границей,

причем факторы, задающие меняющееся положение этой границы,

должны быть еще выделены (прогрессивное развитие научных

методов и аппаратных средств — наиболее очевидный, но явно не

единственный фактор).

Хорошо известен исторический факт — неуклонное «отступление»

философии, перевод ее проблем в научную сферу с одновременным

рождением из лона философии новых наук. По всей видимости,

целостная динамика здесь описывается именно с помощью указанной

шкалы или каких-либо ее версий, усложнений, конкретизаций и

разверток.

Смысл истории:

пример оправдания неразрешимой философской проблемы

В настоящее время намечается процесс перевода проблем

субстанциональной философии истории (не об исторических текстах, а

о структуре, динамике и направленности изменений самой социально-

исторической реальности) из ранга философских в статус научных:

макросоциологических или теоретико-исторических [Розов, 2002,

2009; Коллинз 2015]. Завершится этот процесс только при

институционализации соответствующих дисциплин либо на

социологических факультетах (что уже происходит в США), либо на

исторических (чему упорно сопротивляются историки, в своей массе

узко и сугубо эмпирически ориентированные).

Вместе с тем, резонно предполагать, что некоторые философские

проблемы никогда не смогут быть сведены к научным. В указанной

выше сфере субстанциональной философии истории такой проблемой

является вопрос о смысле истории, его существовании, содержании,

связи с ценностями, смыслами отдельных эпох и событий, с

64


направленностью будущего развития и т. д. 13 Фукс бы сказал, что

смысл истории, как и свобода воли, не постижимы в научном

исследовании, соответственно данные понятия являются

бесполезными для познания, а соответствующие философские

проблемы — не разрешимыми в принципе, но не потому, что они

особенно глубокие, а потому что они являются псевдопроблемами,

которые просто не надо ставить.

Здесь философский подход обнаруживает свою силу, поскольку

сосредотачивается на основаниях, выявляет скрытые и умалчиваемые

основания и систематически работает с ними. Действительно, надо или

нет ставить те или иные проблемы — зависит от точки зрения, прежде

всего — от принимаемых ценностей. Пусть какие-либо проблемы не

решаются научным подходом, но их не надо ставить только при

условии принятия весьма ограниченной — сугубо сциентистской —

системы ценностей.

Как можно было бы защитить философскую проблематику,

касающуюся осмысления истории? Следует показать, что вне

зависимости от присутствия этой проблематики в философии (и даже

от наличия в культуре самой философии) люди почти всегда

придерживались и придерживаются того или иного более или менее

осмысленного взгляда, если не на всю историю человечества, то, по

крайней мере, на собственную национальную или этническую

историю.

При уходе философии освободившееся пространство непременно

заполняется иными формами: религиозными, магическими,

эзотерическими, идеологическими и т. д. Если философия еще как-то

способна реагировать на критику со стороны науки (впрочем, сам этот

тезис можно будет проверить на конкретном примере, оценив уровень

философского резонанса в ответ на данную публикацию), то

остальные упомянутые духовные сферы научились с успехом

игнорировать любые научные нападки. Если расширить сугубо

сциентистскую систему ценностей за счет ценности критического

рационального мышления, допускающего логическую аргументацию,

то присутствие философии в пространстве осмысления человеческой

истории окажется весьма значимым, по крайней мере, в качестве

некого стража рациональности в этой сложнейшей и чреватой

многими опасностями проблематике.

Даже можно согласиться с тем, что окончательно ни философскими, ни какими-либо

иными способами смысл истории не постичь (хотя бы до тех пор, пока история разумных

существ продолжается, а когда завершится — некому будет постигать). Однако расширение

системы ценностей оправдывает данную философскую проблему, пусть и неразрешимую.

13 См. главу 15.

65


Предельные основания суждений

и осмысленный образ мира

Сопоставим критику философского подхода Фуксом с данным

выше определением философии как мышления, направленного на

критику и разработку наиболее общих и абстрактных оснований

суждений и на построение целостного осмысленного образа мира и

человека в нем. С развиваемой Фуксом точки зрения «сравнительной

социологии наблюдателей» бесперспективны оба направления.

Каждое суждение всегда делается и/или принимается там-то, тогда-

то, где-то и при определенных условиях, главными из которых

выступают обстоятельства ситуации наблюдения, а также место

наблюдателя в интеллектуальной сети и ее характеристики. При

философском подходе считается законным отвлечение от этих

частностей, а при сравнительно-социологическом — они с

необходимостью принимаются во внимание. Всегда ли и в какой мере

необходимо учитывать социальные обстоятельства  формулирования/принятия суждений — это вопрос сугубо философский, методологический, не решаемый никаким

эмпирическим исследованием. Пользуясь вновь подходом противника,

отвергаем абстрактную дилемму (всегда нужно учитывать / никогда не

нужно) и допускаем вариации в рамках континуума: в каких-то

познавательных ситуациях философское отвлечение от социальных

обстоятельств формулирования/принятия суждений более правомерно,

в каких-то — менее. От чего это зависит — новая весьма общая и

абстрактная проблема, которую опять же не решить сугубо

эмпирическими научными методами.

Познавательная цель построения целостного и осмысленного

образа мира полностью безнадежна с позиций «сравнительной

социологии наблюдателей», развиваемой Фуксом. Действительно,

каждому наблюдателю дана только малая часть мира — его

собственная ниша, определяемая его собственным положением

в пространстве и времени, в социальных группах, расширенная за счет

учета наблюдений, известных в сети, но никак не распространяющаяся

на весь мир. Вообще говоря, здесь воспроизводится старый

философский тезис о конечности человека и ограниченности его

познавательных возможностей. Философы давно смирились с этим, но

не прекратили попытки осмысления всего мира в его ключевых

аспектах (время, пространство, природа, общество, человек, история,

культура, познание, язык и т. д.). Будет ли когда-либо построен

окончательный, надежно обоснованный  и полностью

удовлетворяющий всех образ мира? Можно смело согласиться с тем,

что эта философская проблема никогда не будет решена. Фукс сделал

бы из этого вывод о бессмысленности, ненужности самого

66


предприятия: пусть каждый изучает видимые ему аспекты и

фрагменты мира в собственной нише и не замахивается на большее.

Воспользуемся известной метафорой: путники, следующие

разными дорожками и пытающиеся составить общую карту местности.

Здесь налицо конечность, даже узкая ограниченность познавательных

возможностей каждого. Разовьем метафору бесконечного Леса (яркий

образ представлен в « Улитке на склоне» братьев Стругацких).

Каждому путнику доступна перспектива только собственной тропки,

однако путники могут обмениваться своими представлениями и

гипотезами. Вопрос теперь состоит в том, насколько оправданы

попытки каждого путника представить себе и другим целостный образ

бесконечного Леса. Согласившись с тем, что каждая такая попытка

безуспешна («нельзя объять необъятное»), можно ли ставить запрет на

такие попытки вообще? Движение разными путями, обмен

представлениями, взаимная критика гипотетических образов целого —

все это представляется весьма ценным, поэтому запрет следует

отклонить.

Метафора Леса допускает также иной взгляд, усиливающий

антифилософскую позицию. Может быть, путники (философы) только

воображают себе, что движутся и выясняют что-то новое о Лесе. На

самом же деле, они кружатся в заколдованном круге (вспомним

« Пикник на обочине» тех же Стругацких), только путают себя, друг

друга и окружающую публику. Иными словами, видимое отсутствие

положительного результата (карты Леса) — не следствие особой

сложности и бесконечности великой задачи, а лишь результат

изначально порочного подхода. Не запретить его нужно, а лишь

указать на его фатальную бесплодность. Вместо безнадежного

кружения на месте следует вооружиться стандартными методами и

приборами соответствующих предмету наук и последовательно

изучать доступное, не задаваясь бессмысленными вопросами об образе

бесконечного и необъятного.

Разумеется, нам — философам — более приятен образ воспарения

над частными предметами и науками, вознесение силой абстракции и

рефлексии к высоте предельно широкого обзора и далеких перспектив,

проникновение к глубинам мудрости и проч.

Опять же, пользуясь «молотом» допущения вариаций, можно

предположить, что в философии бывает разное: и бесплодное

кружение на месте вокруг так называемых «вечных проблем» в силу

принятых непродуктивных подходов, и выход к новому видению,

новым проблемам и новым смыслам. Как отличить первое от второго,

что нужно для преодоления первого и перехода ко второму, как

продуктивно использовать при этом результаты позитивных наук,

в том числе «сравнительной социологии наблюдателей», — эти

вопросы являются результатом проведенного мной рассуждения и,

67


надеюсь,  стимулом для последующих разнонаправленных философских размышлений.

Итоговый тезис прост и хорошо известен: внешние атаки лучше не

игнорировать, а использовать для проверки и укрепления собственных

сил. Новая социологическая отмена философии — вполне серьезный и

достойный интеллектуальный вызов. Если мы — философы — по-

настоящему верим в философию, то должны не бояться и не чураться

таких вызовов, а трансформировать их интеллектуальную силу

в дальнейшее развитие философского мышления.

68

## Глава 5. Философия мечты

Трудность вопроса

Мечта — увлекательный, но отнюдь не простой предмет для

философского размышления. Если понимать мышление как

постановку вопросов и попытки найти на них ответы с помощью

разума (а не только справочников, опрашивания экспертов или

обращения к опыту), то трудность обнаруживается уже в самом начале

пути: совершенно не ясно, какие философские вопросы следует

задавать относительно мечты?

Несложно представить, как изучали бы имеющиеся у людей мечты

(или факты отсутствия мечты) социолог, антрополог, психолог,

историк, страновед. А что может и должен узнать о мечте философ?

Собственно, данный вопрос уже является философским, поэтому с

него и начнем.

Бывают трудности пустоты и отсутствия, а бывают трудности

чрезмерного изобилия. Для темы философии мечты характерны

трудности второго рода: мечта является настолько многозначным,

зыбким, вездесущим и изменчивым предметом, что о ней можно

задавать любые вопросы. Отсутствие границ и вектора движения

грозит мышлению случайностью, необязательностью и хаосом. Чтобы

избежать этого и внести некоторый порядок в рассуждение, начнем не

с мечты, а с философии, по той простой причине, что этот предмет

более знаком автору.

Философия ведает наиболее общими и абстрактными аспектами

любых предметов мышления. Суть  философии состоит

в рациональном рассуждении, направленном на разработку и критику

оснований суждений, действий, образа жизни, а также на построение

целостного и осмысленного образа мира и человека в нем.

Вооружившись этими дефинициями, мы уже можем приступить к

постановке вопросов о таком специфическом предмете, как мечта.

Общее в мечте — это ее понятие, отделяющее мечту от всего того,

что ею не является. Абстрактные аспекты мечты суть моменты, или

компоненты, ее сущности, формы и содержания, отвлеченные от

каких-либо конкретных мечтаний. Именно эти абстрактные моменты

будем понимать как основания суждений о мечте, основания действий

и образов жизни, вдохновленных мечтой.

14 В основу главы положен текст одноименной статьи в журнале: Studia

Społeczne/Social Studies, 2014, no 1. P. 127-136.

69


Три главных типа оснований в философии хорошо известны:

онтологические (о сущностях), аксиологические (о ценностях) и

гносеологические (о познании).

В плане онтологии следует определить, к какой сфере бытия

относятся мечты, а также прояснить связь мечты со временем, с

главными типами процессов в истории, с реальностью и

возможностями.

Ценностное содержание человеческих мечтаний беспредельно,

однако можно исследовать вопрос о критериях оправданности мечты,

как с учетом пронизывающих ее ценностей, символов, идеалов, так и

в отвлечении от них.

Вопросы о методологии и методах, о критериях истинности

в познании процессов появления мечты и ее осуществления больше

относятся к философии науки; здесь рассматривать их не будем.

Осуществима ли та или иная мечта и при каких условиях? — вот

насущный гносеологический вопрос, с которым попробуем

разобраться.

Более сложным является пункт, касающийся «целостного и

осмысленного образа». Здесь мы сталкиваемся с широким

разнообразием на обоих полюсах: субъекта мечты (кто мечтает, кто

мечтал когда-то в прошлом и будет мечтать в будущем) и предмета

мечты (на какой фрагмент мира направлена мечта). Что уж говорить об

идейном разнообразии мечтаний (символы, принципы, идеалы,

ценности, понятия и модели, составляющие содержание мечты о том

или ином фрагменте мира).

В данном случае поступим грубым и вполне произвольным

образом: автор попытается прояснить свои собственные мечты о тех

предметах, которые ему представляются важнейшими, а идейное

содержание будет прямо заимствовано из результатов прошлых

размышлений. Несколько компенсировать эту намеренную вольность

призвано следующее требование: свои мечты я постараюсь изложить

в соответствии с предварительно заданными онтологическими,

аксиологическими и гносеологическими основаниями.

Итак, философские вопросы о мечте и задачи нашего рассуждения

прояснились:

1) выделить основные типы мечтаний (феноменология мечты);

2) составить общее определение мечты и показать, что оно

охватывает эти типы (дефиниция, или определение, мечты);

3) выявить природу и сущность основных типов мечтаний (через

отнесенность их к тем или иным сферам человеческого бытия;

раскрыть связь мечты с фундаментальными процессами

70


человеческого бытия — естественным складыванием, искусственным конструированием и гибридным испытанием, с  онтологией времени,

реальностью и возможностями (онтология мечты); 4) составить и обосновать ценностные требования к мечте, отграничить оправданные мечты от неоправданных (аксиология мечты); 5) составить общий подход к исследованию возможностей и условий осуществления мечты  гносеология мечты); 6) наметить эскизы целостных и осмысленных идеалов социальных целостностей разного масштаба (жизнь индивида, семья, организация, город, страна, международное сообщество, человеческий род во времени) как философских ориентиров для мечтаний и их  деятельного воплощения (этика мечты, организационная и политическая философия мечты, историософия мечты). Феноменология мечты:  Главные типы мечтаний

Можно различить мечты-события (воображаемые и желаемые

явления, ситуации в будущем) и мечты-идеалы (желаемые образы

объектов). Иногда они жестко разделены (мечта о путешествии и образ

города-мечты), иногда связаны (мечта иметь свой дом, создать свой

университет и образ дома, образ университета), иногда трудно

различимы (победа демократии в стране и образ своей страны как

демократической).

Нередко мечты бывают невоплощаемыми — ничего реально не

делается для их достижения. Однако не все такие мечты являются

пустыми досужими грезами (которые имеются в виду в жесткой

русской пословице: «Дурак думкой богатеет») 15 . Невоплощаемые

мечты имеют разные полезные функции — как психологические для

самих мечтателей, так и социальные, культурные, политические для

окружающего их порядка.

15 А. Охоцимский, обычно пишущий на религиозные темы, фокусирует

внимание именно на мечтах, которые мечтаются, а не воплощаются (что

становится творчеством и планированием в его терминологии): «Мысль,

направленная на “внешнюю” цель, выходит из области чистой мечты и

переходит в сферу творчества. В данной работе нас интересует именно

мечта в собственном смысле, т. е. мечта, остающаяся в своей сфере.

Нереальность мечты отграничивает её от планирования […] Планы

мыслятся как реальные – иначе они не имеют смысла. Мечта же

подчеркнуто нереальна… » [Охоцимский, 2013].

71


Среди них можно выделить:

 мечты-утешители16,

 мечты-оправдания и мечты-самооправдания,

 мечты-обещания (например, предвыборные посулы политиков)

 мечты-легитиматоры (будущее благоденствие оправдывает

сегодняшние деяния власти),

 мечты-регуляторы (образ посмертного спасения, образы

идеальной общины, идеальной демократии, идеального диалога

дисциплинируют  людей в их реальных действиях и

взаимодействиях).

Невоплощаемые мечты не являются факторами существенных

трансформаций, скорее, они составляют часть продолжающихся

порядков (режимов) и нередко служат их консервации. Они

представляют интерес для политической и религиозной социологии.

Для социальной философии и философии истории более

интересными являются воплощаемые мечты — те, достичь которых

люди действительно стремятся. Достижимы ли эти мечты данным

субъектом, в данном поколении, в данной эпохе, — это конкретные

вопросы условий, способностей, потенциала, ресурсов.

Есть недостижимые мечты-ориентиры, когда образ будущего

определяет векторы стратегий. Есть мечты, которые были

недостижимы в течение нескольких поколений, но потом достигались

(проводная и беспроводная связь, воздушный транспорт, полеты

в космос, средства лечения тяжелых заболеваний, доказательства

великих математических теорем). Далее речь пойдет преимущественно

о таких мечтах-ориентирах, наличие которых не консервирует, а

меняет человеческую действительность.


Определение мечты

Мечта — принадлежащий субъекту (индивиду или группе)

мысленный образ некоторого объекта или события в будущем,

обладающий наилучшими (идеальными) чертами с точки зрения этого


16 Ср.: «Мечты суррогатно осуществляют наши стремления и помогают нам

пережить отсутствие их материализации. Простой клерк, мечтающий о

посте президента, может быть хорошим членом общества независимо от

того, мечтает он об этом или нет; возможно, его мечты помогают ему

смириться со своей заурядностью и повысить свое значение в ведомом ему

одному плане его личного бытия. Мечты помогают узнику пережить

заключение, тяжело больному – его беспомощность, а подростку –

ограничения детского возраста» [Охоцимский, 2013].

72


субъекта17. В данной дефиниции указаны моменты, которые следует

учитывать при систематическом анализе той или иной мечты:

 кто именно мечтает, индивид или группа, с каким социальным

положением, способностями, ресурсами, опытом, идеями;

 из каких понятий и как складывается мысленный образ объекта

или события;

 каков перечень наилучших черт (достоинств) в данном образе;

 каковые ценностные, символические или иные основания для

этих достоинств.

Онтология мечты:

ее природа и роль в человеческих испытаниях

Используем построенную в гл. 1 структуру социальной онтологии:

материальный мир (биотехносфера), мир индивидуального и

группового сознания и бессознательного (психосфера), мир образцов,

транслируемых в поколениях (культуросфера), мир социальных

взаимодействий, отношений и структур (социосфера).

Мечта как образ, разумеется, принадлежит психосфере. В мечте

представления о желаемом будущем соединяются с главными

ценностями, символами, идеалами, моральными, эстетическими,

политическими, правовыми и прочими принципами. Прочно

укоренившаяся в групповой или индивидуальной психике мечта

способна формировать установки как важнейшие динамические

структуры, управляющие человеческим сознанием и поведением.

Таковы когнитивные установки (фреймы) — происходящее вокруг

люди начинают оценивать в соотнесении со своей мечтой.

Таковы ценностные установки — прежние убеждения и принципы

могут трансформироваться, искажаться, усиливаться или гаснуть под

влиянием сильной мечты.

Таковы экзистенциальные установки — идентичности, т. е. ответы

на вопрос «кто я такой?», — сильная мечта способна изменить

представление о самом себе.

Наконец, либо поведенческие установки (стереотипы повседневных

практик и структуры принимаемых стратегий) также могут меняться

в направлении воплощения мечты, либо безотносительно к своему

17 А. Охоцимский, дает иное определение: «Мечта – это желание,

реализованное в воображении» [Охоцимский, 2013]. О желании, еще не

реализованном даже в воображении, т. е. смутном, ничего сказать нельзя,

а продукт воображения, доступный обсуждению, — это именно

мысленный образ с определенными характеристиками. Иными словами,

мое определение не противоречит цитированному, но эксплицирует его

скрытое существенное содержание.

73


воплощению мечта становится удобным оправданием

(рационализацией) собственных действий или бездействия.

Поскольку мечта — это всегда желаемый образ события или

объекта с лучшими чертами, то в ней явно или неявно присутствуют

ценностные, символические критерии «лучшего», которые являются

образцами, транслируемыми в поколениях. Образы объекта или

события всегда составлены из известных в той или иной культуре

понятий, представлений, моделей, фреймов. Поэтому каждая мечта

своей когнитивной и ценностной сторонами коренится

в культуросфере. Кроме того, ярко выраженная мечта (о свободе

народа, о расовом, классовом или гендерном равенстве, о демократии,

о космических полетах, об излечении рака) сама может стать

культурным образцом, который транслируется из поколения

в поколение.

В социосфере мечта играет роль как символ групповой

солидарности и мобилизации. Политическая (к свободе и демократии),

социальная (к классовому равенству, коммунизму) и религиозная (к

спасению души) мечта может также легитимировать власть, режим,

социальный порядок и систему норм, притом что вопросы реального

продвижения к мечте нередко остаются фигурой умолчания.

В биотехносфере мы сталкиваемся с реальными воплощениями

того, что когда-то было только мечтой (электрическое освещение

городов, метрополитен, самолеты и вертолеты, скоростные поезда,

электромобили, полеты в космос и на Луну). Крайне неблагоприятное

состояние окружающей материальной среды (загрязнение воды,

атмосферы, почв, опустынивание, изведение лесов и т. д.) зачастую

служит стимулом для появления мечты через отрицание (чистая

природа, город-сад). Вместе с тем, долгое пребывание людей

в неблагоприятной материальной и социальной среде (голод,

замусоренность, разруха, насилие) приводит не только к мечтам

(вырваться отсюда или что-то изменить), но также к безысходности,

отчаянию, цинизму — исчезновению способностей мечтать и

стремиться к лучшему.

Рассмотренные сферы бытия оставляют без внимания аспект

времени и истории. Чтобы включить его, рассмотрим фундаментальные процессы:

 естественное складывание как в природе, так и в обществе

(изменения климата, социальные и политические конфликты,

миграции);

 искусственное конструирование, когда люди обладают полным

контролем над ресурсами и способны воплощать свои проекты,

надежно преодолевая препятствия (постройка дома, сборка

автомобиля или самолета);

74


 гибридное испытание, когда у людей есть цель, но нет полного

контроля над ресурсами и процессами, цель может быть

достигнута, а может случиться и провал (заключение брака с

целью счастливой совместной жизни, создание новой фирмы

или банка с целью успешного продвижения на

соответствующих рынках, учреждение новой партии с целью

победы на выборах и получения власти, основание нового

города, который должен стать процветающим, удобным для

жизни и привлекательным для бизнеса, инвестиций,

талантливых людей).

Прямо скажем, складывание имеет весьма опосредованное

отношение к мечтам. «Вещи, предоставленные сами себе, имеют

тенденцию развиваться от плохого к худшему» — гласит один из

законов Мерфи. Надежды на то, что естественный ход событий сам

собой приведет к воплощению мечты, сбываются исключительно

редко.

Конструирование больше относится не к мечтам, а к проверенным

и привычным проектам (хотя предшественники этих проектов

зачастую ранее были мечтами). Бывают счастливые случаи, когда

личная мечта (купить или построить свой дом, учредить свой банк,

построить свой университет, стать президентом страны) становится

проектом, который затем реализуется.

Чем масштабнее, непривычнее и труднее цель, тем больше в ее

достижении не конструирования, а испытания. Скопив деньги, уже не

так сложно купить или построить свой дом. Однако такие мечты, как

«учредить такой университет, который будет процветать и после моей

смерти» или «стать президентом страны, которого будут уважать

граждане и почитать будущие историки» или «стать великим

философом, труды которого будут переиздаваться и изучаться

в течение столетий», — это всегда испытания, поскольку полного

контроля над ресурсами и процессами здесь не бывает никогда.

Как видим, мечты напрямую связаны с испытаниями, однако не все

мечты, а только те, что связаны с реальными действиями по их

воплощению, когда есть возможность определить, была ли мечта

достигнута. Пустые мечтания, для реализации которых ничего не

делается («маниловщина»), не приводят ни к каким испытаниям.

Религиозная мечта «спасти свою вечную душу», когда человек

сознательно ведет добродетельную жизни и избегает грехов, могла бы

считаться испытанием, но только при условии надежного знания о

посмертной судьбе его/ее души, что, увы, человеческому разуму

недоступно.

75


Аксиология мечты: критерии оправданности

При рассмотрении основных типов мечтаний мы видели, сколько

разных функций выполняют мечты (утешение, компенсация,

легитимация власти и режима, обоснование норм и т. д.). Для каждой

такой психологической, социальной, политической функции есть свои

критерии адекватности мечты, значимые для успешного выполнения

того или иного предназначения. Отвлечемся от этих функций, которые

будем считать побочными, и сосредоточимся на требованиях к

мечтам-ориентирам, которые предназначены для осуществления, пусть

и в далеком будущем.

Тесная связь мечты и испытания уже дала нам две важные

подсказки: мечта должна приводить к реальным действиям,

направленным на ее осуществление (пусть опосредованно), должен

иметься способ определения того, выполнена мечта или нет.

Есть ли ценностные ограничения относительно содержания мечты?

Люди способны мечтать о самом разном. Возьмем для простоты

условные политические и религиозные мечты глобального масштаба.

 Убежденные коммунисты до сих пор мечтают о построении

коммунизма во всем мире.

 Оставшиеся поклонники Гитлера вполне могут мечтать о

глобальной победе фашизма.

 Для левых активистов естественна мечта о всеобщем социальном

равенстве.

 Для сторонников правых, консервативных идей столь же

естественны мечты о приведении всего человечества к

традиционным нормам семьи, почитания старших, подчинения

установленному порядку, соблюдения обычаев и т. п.

 Католики не так уж давно (по историческим меркам) мечтали об

обращении всех народов в католическую веру.

 Современные мусульмане крайних толков вполне могут мечтать

о том, чтобы на земле уже не осталось неверных — не

верующих в Аллаха.

 Буддисты и конфуцианцы способны мечтать о том, чтобы свет

соответствующей мудрости распространился среди всех

народов и культур.

 Американские лидеры, как мы видели не так уж и давно,

проникались мечтой об установлении демократии по

американскому же образцу в далеких мировых регионах, и ради

этого ввязывались в войны, которые даже при выигрыше не

вели к планируемым результатам.

Можно ли оценивать эти конкретные мечты, не впадая в ловушку

конкретных же систем ценностей? Несложно обвинять коммунизм как

с либеральных, так и с фашистских позиций, несложно обвинять

буддизм с христианской точки зрения и наоборот. Такого рода споры,

76


как давно известно, не приводят к каким-либо позитивным

результатам, а ведут только к углублению взаимного отчуждения.

Считать допустимыми и законными любые мечты — тоже не выход.

Никак невозможно согласиться с мечтами установить на всей планете

гитлеровский рейх, сталинский коммунизм или халифат под

управлением Аль-Каиды или ИГИЛ. Есть ли общая нейтральная

платформа, позволяющая отвергнуть такие глобальные мечты

принципиально, а не потому, что «они нам не нравятся»?

Как ни странно, вполне достаточным правовым документом

является Всеобщая декларация прав человека. Ее нормы защищают

права, свободы и достоинство отнюдь не только представителей

Западного мира (как утверждают критики этого документа).

Мусульманин, буддист, православный, конфуцианец и язычник

равным образом находятся под защитой норм этой Декларации

(разумеется, речь идет о принципе, а не о том, как реально

в конкретных местах защищены утверждаемые в ней права и свободы).

Данная система норм имеет также солидную философскую,

аксиологическую основу. Ее называют по-разному: минимальные

ценности, тонкий слой ценностей, общезначимые ценности. Суть

последних состоит в том, что общезначимые ценности фиксируют

необходимые условия для реальной возможности разным группам и

индивидам осуществлять свои собственные ценности. Единственное

ограничение — запрет нарушать общезначимые ценности.

В данной ценностной парадигме жизнь, здоровье, достоинство,

права и свободы других людей (кардинальные ценности) строго

защищены 18 . Также никакие глобальные цели и мечты, пути их

достижения не должны приносить ущерб условиям этих кардинальных

ценностей: качествам природной среды, возможностям противостоять

неправовому принуждению и насилию (таковы субкардинальные

ценности).


Гносеология мечты:

вопросы об условиях осуществимости

Как узнать, осуществима ли мечта? Если мечта — это объект или

событие желаемого будущего с определенными качествами, то данный

общий вопрос превращается в целую систему вопросов о необходимых

и достаточных условиях достижения целей с такими качествами.


18 Ср.: «Мечтающий грешник изворотлив. Знакомый священник рассказывал о

том, как часто признаются на исповеди в мечтах о смерти жены или мужа.

Не решаясь мечтать об измене, верный супруг изобретает “законное”

решение своей неудовлетворенности, мечтая о естественной смерти

надоевшей половины...» [Охоцимский, 2013].

77


Философия здесь уступает место наукам, проектированию, инженерии

и разным формам моделирования.

В познавательном отношении проще решаются задачи, где условия

ограничиваются ресурсами и технологиями материального мира.

Более сложными являются задачи, требующие особенно крупных

объемов финансирования, поскольку инвестирование в проект уже

включает человеческий фактор, а эта «материя» моделируется с

гораздо большими трудностями, не говоря уж об «управлении».

Таковы, например, масштабные продовольственные, энергетические,

транспортные проекты и программы.

Наконец, самыми сложными в познавательном отношении

являются задачи, решение которых зависит от поведения разнородных

групп и больших масс людей. Социальные науки, несмотря на их

внушительный прогресс в последние несколько десятилетий, могут

здесь оказать лишь очень скромную помощь. До сих пор большие

мечты и проекты такого рода обязаны успеху не столько

рациональному познанию и расчету, сколько талантам и энергии

лидеров, квалификации их помощников и особо удачному стечению

обстоятельств. Сюда можно отнести успешные космические проекты,

программы преодоления бедности, «демократический транзит» (там,

где он удался), прорывы общества на новые уровни в образовании,

науке и технологии.

Этика мечты: смысл жизни индивида и идеал семьи

Обязательно ли присутствие мечты в жизни человека? Должны ли

мечты индивида быть непременно смелыми и масштабными? Чем

можно, а чем нельзя или опасно поступаться ради своей мечты?

Мечта не является универсальной категорией для всех народов и

культур. Огромные массы людей, даже элитарные слои, могут жить

веками согласно традиционным устоям. Такая жизнь бывает более

спокойной и стабильной, чем жизнь, полная мечтаний, смелых

прожектов, поисков, триумфов и разочарований. Смелые, необычные

мечты, как мы видели, всегда сопряжены с риском провала, а значит с

испытаниями, на которые многие не готовы.

Иметь или не иметь мечту — это дело личной свободы и личного

выбора. Счастье (счастливая, достойная, полноценная жизнь) является

более универсальной категорией, чем мечта.

Универсальные условия счастья также известны: они включают

безопасность, свободу (либо свободное согласие на определенную

степень несвободы, как у монахов, военных и вступающих в брак),

материальный комфорт, эмоциональный комфорт, социальную

поддержку и смысловую, духовную наполненность жизни.

Когда человек ущемлен в каком-либо из этих аспектов, то обычно

мечты его связываются с достижениями в данном плане.

78


Испытывающие насилие нередко мечтают мстить и обрести

способность к насилию. Голодающие мечтают об изобилии вкусной

пищи. Отверженные мечтают стать лидерами. Бедняки мечтают о

богатстве.19

Когда базовые человеческие потребности удовлетворены, на

первый план выступает нужда в смысловой наполненности жизни.

Участие в жизни общины, в регулярных религиозных обрядах,

дружеское общение, чтение книг, музыка, театр и кино, воспитание

детей, путешествия вполне могут обеспечить такую наполненность.

Здесь мечты либо отсутствуют, либо имеют достаточно скромный

характер обычных выполнимых жизненных целей.

Есть небольшая, но значимая группа людей, для которых

смысловую наполненность жизни могут дать только большие,

масштабные и трудновыполнимые мечты.

Достичь морским путем Индии (Колумб и Васко да Гама),

совершить кругосветное путешествие (Магеллан), отменить

крепостничество и рабство (Александр II в России и Линкольн в США),

достичь полюса (Нансен и Амундсен), разработать и осуществить

проект полетов в космос (Циолковский и Королев), пересечь

Атлантику на плоту и соломенной лодке (Тур Хейердал), добиться

расового равенства в стране (Мартин Лютер Кинг), создать

миникомпьютер и удобное устройство минимального размера со всеми

функциями компьютера (Стив Джобс), построить для всего мира

бесплатную поисковую систему (Сергей Брин).

Таковые наиболее знаменитые, хрестоматийные примеры, но

наряду с десятками и сотнями первооткрывателей есть десятки, сотни,

тысячи отважных людей, открывающих новые фирмы, новые школы и

университеты, создающих новые партии и общественные движения,

делающих открытия в науке и изобретения в технологии.

На каждый успех здесь может приходиться десять, сто и более

провалов. Большая мечта — рискованное дело. Что гарантировано для

19 Е. Н. Трубецкой в работе «”Иное царство” и его искатели в русской

народной сказке» (1923) пишет: «Мечтания бедняка в русской сказке

нередко носят определенную классовую окраску […] И невольно сказочная

мечта стремится возвести бедняка над знатью, над купцами, вообще над

господами. Эта мечта принимает разнообразные формы: то волшебный

корабль совершает для царя чудесные подвиги, и царю доносят, что “на

корабле нет ни одного пана, а все черные люди”, и “черный человек”

оказывается наиболее достойным женихом для царевны; то сказка заводит

речь о батраке, который нанялся к купцу безденежно, за право дать

хозяину по окончании года “щелчок и щипок”. Прослужил батрак у купца

целый год, дал ему щелчок в лоб, только и жил купец. Батрак “взял себе

его имение и стал себе жить, поживать, добра припасать, лиха избывать”»

(цит. по [Омельченко, б/г, с. 7]).

79


людей, стремящихся к своей мечте, так это смысловая наполненность

жизни. Подобный модус существования требует жертв, герои мечты

всегда жертвуют покоем, удовольствиями и развлечениями, отдыхом,

часто — материальным благополучием, здоровьем, общением с

близкими.

Есть ли этический рецепт относительно расчета соотношения

значимости мечты с издержками и затратами? Нет такого рецепта.

Слишком многое здесь определяется конкретными внешними

обстоятельствами, качествами и ресурсами личности. Можно

рекомендовать только избегать явных жизненных тупиков.

Не следует тратить жизнь на изобретение вечного двигателя —

лучше изучить основы физики. Находясь на пустынном острове, не

надо строить самому самолет — получится только карго-культ. У себя

на кухне или в домашней лаборатории не надо изобретать средство от

СПИДа и рака.

При этом все подобные мечты сами по себе не абсурдны. Можно и

нужно изобретать механизмы с приростом КПД, но только опираясь на

опыт сделанных изобретений. Можно и нужно изобретать новые

летательные аппараты и лекарства, но только получив

соответствующую квалификацию и попав в мировые и национальные

центры таких разработок.

Наиболее адекватное понимание смысла жизни — это известное

сравнение его с лучшим ходом в шахматной партии: какая сложилась

ситуация на доске, таков и будет лучший ход.

Само направление философской антропологии, претендующей на

глубокое познание «человека вообще», всегда вызывало у меня

недоверие из-за широчайшего разнообразия человеческих типов,

хорошо известного научной антропологии — культурной, социальной,

политической, физической.

Грубо говоря, сколько типов людей и их ситуаций, столько и

смыслов их жизни. У одних большая мечта становится таким смыслом

(подвижники, лидеры), другие живут согласно правилам, обычаям и

привычкам, для них мечты чужды и могут быть даже опасны и

разрушительны. Для третьих мечты играют роль сугубо утешения и

самооправдания. Для четвертых мечты превращаются в конкретные

жизненные цели и во многом организуют жизнь (мечты о карьерном

продвижении, мечты о семье, мечты о доме, мечты о машине, личной

яхте или самолете).

В современной этике два основных направления — оправдывающее

потребительские стремления и отвергающее их ради «духовности» или

«традиции» — давно уже не спорят друг с другом, а, скорее, каждое

окормляет свою паству. Реалистичный социологический взгляд не

80


допускает исчезновения отношений престижа, а значит, и явлений

престижного потребления. Вместе с тем, известна большая гибкость и

разнообразие в разных эпохах и культурах относительно содержания того,

что считается престижным. Гигантомания, дороговизна, способность

быстро спустить огромные суммы «на ветер» уже далеко не везде являются

факторами престижа.

Человек имеет свою, особую, индивидуальную мечту, идет к ней и

достигает ее. В этой мечте может быть момент потребления, но лучшие

мечты — те, которые позволяют другим людям, другим поколениям

формировать свои мечты и достигать их. А разве не может быть

престижным помогать ближним и дальним в их продвижении к их

собственным мечтам?

Отношения между полами, между родителями и детьми, между

поколениями всегда были и будут фундаментально значимыми для людей

в любом обществе и любой культуре. Поэтому семья в широком смысле (от

бездетного брака, сожительства до большого рода и клана) составляет

важнейшую тему этики. Как же соотносятся семья и мечта?

Уже сам язык подсказывает, что «мечта о прекрасном принце

(принцессе)» обычно рушится, а «любовная лодка разбивается о быт».

Погруженность одного из супругов в мечты, упорное следование мечте, как

правило, не благоприятны для отношений в семье. Нередко,

разочаровавшись в достижении своих мечтаний, родители пытаются

воплотить их в детях. Если такой родительский напор и требовательность

не совпадают с личными потребностями и способностями ребенка (а это

случается весьма часто), то вместо исполнения мечты семья получает

разбитую судьбу выросшего ребенка и взаимную отчужденность между

ним и родителями.

Какова же может быть философская идея о семье в связи с темой

мечты? Взаимное уважение, признание, любовь, радость общения и

взаимная поддержка — это общие непреложные императивы, о которых

здесь распространяться излишне. Основу современной идеи семьи должно

составлять признание  разнообразия личностей и  разнообразие

составляемых ими семей. Достаточно указать на различия в амбициях,

энергии, эмоциональных, интеллектуальных, культурных и физических

ресурсах, в финансовых возможностях, образовании, вхождении в различные социальные группы.

Появятся ли у членов семьи мечты? Какого они характера? Приемлемы

ли мечты одного для остальных членов семьи? Достижимы ли они и при

каких условиях? Ответы на такие вопросы составляют широчайшее

разнообразие. Однако в любом случае идеалом остается как согласование

каждым членом семьи своих интересов, жизненных целей и мечтаний с

близкими, так и посильная их поддержка осуществлению достижимых

мечтаний каждого члена семьи.

81


Организационная философия мечты:

идеальный институт

Казалось бы, не очень трудно представить организацию (фирму,

больницу, библиотеку, школу, университет) как мечту: здесь есть

обозримость, большие возможности, богатые концепции, опыт

организационного проектирования и управления.

Однако задача усложняется из-за коренного противоречия между

функциональностью организации и комфортом ее членов. Периоды

расцвета и бурного роста организаций всегда связаны со счастливо

сложившейся гармонией между этими моментами.

Беда в том, что каждая организация живет в охватывающей ее

социальной и исторической среде, которая сама меняется. Прежние

функции либо перестают быть востребованными, либо существенно

меняются. Некоторые организации (в частности, чиновничьи

ведомства) в каком-то смысле обязаны умереть, чтобы не тормозить

развитие и не тратить зазря общественные ресурсы. Ясно, что гибель

организации не особо согласуется с мечтой и утопией.

При смене поколений и исторических эпох всегда остаются религиозные потребности, потребности  в образовании и

здравоохранении, в транспорте и связи, в городском хозяйстве и

энергетике. Церкви, школы, университеты и больницы вполне могут

рассчитывать на «вечное» существование. Однако, это вовсе не

отменяет существенного изменения запросов к ним, а значит —

необходимости их трансформации. Беда же состоит в том, что любые

организационные трансформации больно ударяют по членам

организации. Можно ли и каким образом этого избежать?

Отсюда следует и образ организации-мечты. Идеальные

университет и больница (к примеру) таковы, что выполняя на высоком

уровне свои функции, они в то же время содержат в себе механизм

саморазвития, откликающийся на изменение запросов, обстоятельств,

ресурсов и технологий, притом что члены этих организаций воспитаны

и обучены, они не сопротивляются этим изменениям, а напротив, с

воодушевлением их реализуют, не манкируя при этом качественным

выполнением повседневных обязанностей. Трудно? Еще бы! Как

видим, организация-мечта — одна из наиболее утопичных.

Урбанистическая философия мечты:

идеал города

Представление об идеальном городе легче составить благодаря

богатейшему опыту градостроительства и достаточно ясным, простым

параметрам качества городской жизни. Теперь уже вполне очевидно,

что идеальный город не может быть слишком большим, с плотной

застройкой и доминированием дорог, автомобилей над пешеходами.

Неслучайно в лучших городах Европы растут пешеходные и парковые

82


зоны, тогда как автострады, поезда и автомобильные стоянки прячутся

под землей. В идеальном городе сочетаются преимущества жизни на

природе (вокруг деревья, река или пруды) и в мегаполисе (легко

добраться до необходимых мест работы, социальных служб и объектов

культуры).

Ясно также, что города-мечты не могут быть одинаковыми.

Уникальность, расцвет местной экзотики, собственные школы

художников, архитекторов, музыкантов, собственные философские и

научные традиции — вот что делает экологически комфортный город

городом-мечтой.

Политическая философия мечты:

национальная идея

Если о семье, организации, городе можно говорить (пусть с

оговорками) в универсальном ключе, то идеал общества, вероятно,

может быть только национальным. Американцы, немцы, французы,

поляки, русские, турки, индусы и китайцы всегда по-разному будут

представлять идеальные устройства для своих стран. Поэтому здесь

буду говорить только о России и приведу некоторые результаты

размышлений, изложенных в другом месте [Розов, 1997, 2011, гл. 16].

Российские идентичность и стратегии во многом определяются

представлением русских о пресловутом величии своей страны. Вопрос

состоит не в том, чтобы отказаться от этого величия, а в том, чтобы

наполнить его новым содержанием. В этом плане никак нельзя пройти

мимо очевидной  идеи — необходимости обустройства,

облагораживания-эстетизации и замирения-этизации (в социально-

классовом  и  межэтническом  плане)  самого  российского

пространства, столь обширного и столь издавна запущенного.

Иными словами, необходимо расширение сферы национальной

гордости, достоинства  и  государственной,  гражданской

ответственности: в нее следует также включить области, которые

в России до сих пор слабо развиты или вовсе провальны: дороги,

транспорт и связь, доступное жилье, благоустройство окружения,

инфраструктура, качество сервиса.

Каждая нация, благоустроившая свою территорию на зависть

другим народам, уже только этим достойна всяческого почтения.

Трудно не уважать страну с прекрасными дорогами, большими

личными домами у большой части населения, множеством

высококлассных университетов, библиотек и музеев, оберегаемыми

природными парками, чистотой улиц, надежно защищаемым порядком

и справедливым судом (Германия, Великобритания, Швеция,

Финляндия служат здесь неплохими примерами).

Для достижения всего этого благолепия нужно много разного, но

три фактора универсальны: величина капитала, качество институтов

83


и качество людей. Более того, в современном мире эти факторы как

раз и становятся ключевыми критериями национального достоинства

— вместо массивности царских гробниц, высоты шпилей и соборов,

пышности нарядов придворных, количества дивизий, танков и

боеголовок.

Капитал — это не просто деньги, которые где-то далеко лежат «на

черный день», а те деньги, которые работают, вкладываются

в развитие, возвращаются и вновь вкладываются. Защита

собственности, в том числе важнейшей для развития — частного

капитала как наиболее эффективного источника инвестиций, — это

вопрос верховенства права и справедливых судов. Именно суды

являются в современной России самыми важными институтами,

требующими первоочередного реформирования, особенно в части

независимости от других властей, быстрого, надежного, честного и

справедливого правосудия, разрешения конфликтов.

Вторая на очереди — местная исполнительная власть, в отношении

эффективности, отзывчивости к нуждам граждан, освобождения от

коррупции, отказа от монополизма и защиты конкуренции

в экономике, достижения финансовой самостоятельности.

Третье — соответствующие преобразования центральной власти

в направлении подчиненности законам и судебным решениям,

перехода от режима «вертикали власти» и «управления» местными

администрациями в режим создания общих условий для местных

стратегий развития.

Соберем зафиксированные ранее сферы наиболее перспективных

общенациональных стратегий с точки зрения долговременного спроса.

Итак, что означает чувствовать себя достойно и жить в достойной

стране? Это значит деятельно участвовать в общенациональном

развитии по направлению к следующим целям и ориентирам:

 каждая семья имеет свое жилье, молодые семьи способны

купить жилье в кредит; многие имеют собственные дома на

собственной земле;

 все крупные и средние города связаны скоростными

магистралями, а райцентры и поселки — асфальтовыми

дорогами; есть повсеместный доступ к электросетям, газовым

сетям и Интернету;

 страна-мечта — это благоустроенная, безопасная страна,

предоставляющая комфортные условия для всех гостей:

туристов, учащихся, приезжающих по научному и культурному

обмену, предпринимателей, инвесторов и т. д.;

 вывоз сырья сокращается, с каждым годом растут мощности по

его переработке на собственной территории;

 утечка мозгов падает или вовсе прекращается, поскольку

в стране созданы материальные и социальные условия для

84


поддержки талантливых ученых и инженеров, растет экспорт и

мировое признание продуктов их творчества;

 государственные институты, особенно суды, местные и

центральные власти, в отношении честности, неподкупности,

эффективности, вниманию к нуждам граждан не уступают по

качеству западноевропейским;

 граждане, по крайней мере подрастающие поколения, стремятся

не только и не столько к обогащению, сколько к получению

хорошего образования и квалификации, отличаются честностью

и ответственностью, деятельной заботой об окружении.

Многим этот ряд покажется набором бесплодных мечтаний, но

будет и немало других, которые обвинят его в приземленности,

буржуазности, отсутствии духовного порыва, пренебрежении к

святости и величию, «без которых Родина и мыслиться не может». Тут

спорить не следует, нужно только договориться о том, что для

восхождения к горним высотам требуется вначале подняться хотя бы

на первую высоту в обозримом дольнем пути.

Приоритет права и судов в мировом сообществе

— глобальная мечта

Глобальные утопии относительно вечного мира и дружбы народов

столь же давнишние и популярные, сколь безнадежные. Факторы

неравномерной динамики в демографии, технологиях, социальном и

культурном развитии, ограниченность ресурсов и неуклонный рост

запросов всегда будут порождать напряжения, конфликты и

отчужденность между разными странами и народами. Поэтому

глобальная мечта должна касаться не столько призывов к миру,

добрососедству и нравственным добродетелям, сколько к механизмам

конструктивного разрешения неизбежных напряжений и конфликтов.

Остановимся здесь только на самой острой сфере: территориальные

конфликты, геополитика, массовое насилие, войны и оправданность

силового вмешательства. События последних лет показывают, что ни

механизмы ООН, ни «глобальное лидерство» (читай: гегемония)

Соединенных Штатов не решают эти проблемы. Что же можно

предложить взамен?

Базовым является правовой принцип, центрированный на

международной судебной системе с двумя ярусами: глобальным и

региональным. Для первого яруса есть прототип — международный

суд в Гааге. К сожалению, нет не только практики, но даже идей

судебного разрешения самых острых, чреватых военными действиями

международных конфликтов (Израиль—Палестина, США—Ирак,

США—Афганистан, Россия—Грузия, Россия—Украина, Армения—

Азербайджан). Парадоксально, что даже такие страны как США, во

внутренней политике которых авторитет суда непререкаем, во

85


внешней политике ориентированы либо на решения закрытого «пакта

победителей» — Совета Безопасности ООН, либо на собственный

произвол (военные акции в Афганистане, Косове—Сербии, Ираке,

Ливии).

Ситуация изменится кардинальным образом, когда появится

международный суд под эгидой ООН (оптимально — за пределами

Западного мира, что будет иметь важное символическое значение) по

вопросам безопасности, демаркации границ,

сепаратизма/самоопределения наций, расположения военных баз,

крупных военных операций, особенно за пределами своих границ,

конфликтов, связанных с торговлей оружием и наркотиками и т. п.;

когда такой суд возьмет на себя решение всех серьезных конфликтов

в соответствии с международным правом, а сильнейшие мировые

державы с этим согласятся, когда он обретет необходимый авторитет и

легитимность, не будет восприниматься в мире как орудие западных

держав для возмездия «провинившимся».

В трехъярусной структуре (с национальным, региональным и

глобальным ярусами), вероятно, должен быть установлен принцип

субсидиарности, хорошо показавший себя в функционировании

Европейского Сообщества (все локальные проблемы решаются на

максимально низком уровне иерархии и только при необходимости

передаются на более высокие уровни). Соответственно, необходимы

региональные международные суды по тем же вопросам, полномочные

принимать решения по внутрирегиональным конфликтам.

Другой важный принцип — общественный и правовой контроль

над работой не только национальных, но также региональных и

глобальных структур, что должно проявляться в опубликовании

документов, регулярных пресс-конференциях и проч. Дело в том, что

политики даже противоборствующих стран могут быть (и часто

бывают) заинтересованы не в разрешении, а в затягивании и даже

обострении конфликтов, а иногда и в развязывании войн. Открытость

ведущейся политики и общественный контроль служат хоть и не

абсолютным, но достаточно высоким барьером для реализации такого

рода стратегий.

Региональные силовые структуры получат авторитет после ряда

успешно разрешенных конфликтов в соответствии с решениями

международных судов.

Согласно принципу субсидиарности, если не решаются проблемы и

конфликты на местном уровне, то подключается национальное

правительство. Уже на этом этапе для легитимации своих действий

оно должно привлекать региональных наблюдателей. Если

национальное правительство не справляется (продолжаются

межэтническое насилие, исчезновение людей, терроризм и т. д.), то

потерпевшая сторона обращается в международный региональный суд.

86


Его решения выполняют все признающие судебный авторитет силы,

при конфликтах — региональные структуры (местные военные

альянсы). В самых крайних случаях конфликт становится предметом

разбирательства в международном суде глобальной юрисдикции и

смежных структурах (СБ ООН и др.), привлекается более широкая

международная помощь (причем «жесткая сила» — самый последний

пункт в программе действий).


Вечная жизнь человечества?

Историософия мечты и космос

Философы — это, все-таки, странные люди. Нас почему-то заботят

не только нормальные человеческие вещи: как больше заработать, как

лучше отдохнуть, что лучше купить, но и всякие бесполезные

глупости из разряда «что первичнее», «какое определение более

верное» или «как перевести такое-то смутное слово из давнишней

греческой, арабской или китайской философии».

Мне вот по-настоящему интересно — конечно ли существование

человеческого рода? Нет, я не о Страшном Суде, не собираюсь

отбирать хлеб у богословов. Просто привык доверять науке. Солнце —

звезда, а звезды гаснут (тут счет идет на миллиарды лет). Еще ученые

убеждают, что задолго до этого внутренние процессы планеты Земля

сделают ее полностью не пригодной для жизни (а здесь уже «всего

лишь» миллионы лет). Задолго до этого гибельное столкновение с

огромным астероидом (см. фильм «Меланхолия» Ларса фон Триера)

пусть и маловероятно, но вполне возможно.

С экзистенциальной, романтической (тем более, религиозной)

точки зрения гибель всего человеческого рода в чем-то даже

привлекательна. Все рождается и умирает. Каждый из нас умрет (хотя

молодые в это не особо верят). Почему бы не погибнуть человечеству

со всей его распрекрасной историей, культурой и технологией?

Поскольку для верующих есть перспектива жизни вечной, это для них

вообще не проблема.

Видимо, мало во мне экзистенциализма и романтики, а веры

в вечную жизнь вовсе нет. Меня удручает даже запустение и гибель

сел и городов (а те, кто с этой тоской сталкивался вживую, меня

поймут). Будучи далек от традиции «русского космизма» (а ля

Циолковский) и научной фантастики (от романов Стругацких до

фильмов «Звездные войны»), я все же убежден в необходимости

поисков путей колонизации далеких планет.

Удастся ли обнаружить планеты, пригодные для колонизации и

переселения? Маловероятно. Получится ли до них долететь хотя бы

нескольким космонавтам-астронавтам? Тут вероятность снижается

еще на несколько порядков. Удастся ли осуществить сколько-нибудь

87


успешную колонизацию? Такая мизерная возможность потребует чуда

(чего-нибудь вроде «свертывания пространства»).

При всем этом работы в данном направлении вести необходимо.

Даже провал здесь оправдан: гибель человечества тогда будет

геройской и трагической («мы хотя бы попытались»), а не тоскливым

кошмаром, подобным тому, как миллионы лет назад вымерли

динозавры.

Поэтому пользуюсь здесь случаем выразить глубокое уважение тем

американцам, которые (по-моему, в гордом одиночестве) ведут

разработки в астрономии и планировании дальних космических

полетов, изобретают способы питания в космосе, ведут эксперименты

по длительному изолированному существованию команд добровольцев в замкнутом пространстве. Такие проекты

свидетельствуют о том, что Америка — действительно великая

держава и мировой лидер. Эти «бесполезные» работы даже отчасти

компенсируют неважное впечатление от внешней политики США,

которая иногда грешит откровенным эгоизмом, агрессивностью и

неуклюжестью (о чем лучше всего говорит Ноэм Хомский).

Итак, последняя моя философская мечта в этом затянувшимся

изложении имеет эсхатологический, а вернее — антиэсхатологический

характер. Человеческий род, несмотря на все свои грехи, достоин того,

чтобы пережить Землю и Солнечную систему.

Конечно же, на нашей планете жизнь пока устроена плоховато

(кроме благополучия «золотого миллиарда»). Жизнь народов и их

взаимодействие требуют обустройства сейчас, но это не освобождает

от ответственности за продолжение жизни человечества в далеком

будущем.

Историософия мечты простирается в далекий космос.

88


Часть II

ФИЛОСОФИЯ, НАУКА И ОБРАЗОВАНИЕ

В РОССИИ:

ТРАЕКТОРИИ КРИЗИСНОГО РАЗВИТИЯ

## Глава 6. Философия и политика в россии: драма отношений в контексте. циклической динамики

Структурная специфика российской философии

Есть ли свое узнаваемое лицо у отечественной философии?

Трудный вопрос. Попробуем прояснить его, обратившись к

истории мысли (разумеется, в очень кратком пунктирном виде).

После эпохи активного импорта французских (от Вольтера и

Дидро) и немецких (от Канта и Шеллинга) идей, во многом благодаря

взрывному « Философическому письму» Петра Чаадаева российская

мысль делится на западническое и славянофильское русла. Позже

набирают силу новые волны идейного импорта, прежде всего

марксистские и неокантианские течения, ведущие как к попыткам их

осмысления и развития (Г. Плеханов, Н. Грот, А. Введенский.), так и к

отторжению (К. Леонтьев, Н. Данилевский).

Во многом благодаря Вл. Соловьеву и разочарованию в интеллигентском радикализме наступает «веховский» период с

доминированием религиозно-философских исканий

(Дм. Мережковский, С. Булгаков, П. Флоренский), эту линию

продолжает послереволюционная эмиграция (Н. Бердяев, П. Струве).

Славянофильская, «византийская», антизападническая традиция

трансформируется в евразийство (П. Савицкий и др.).

В СССР философское пространство монополизируется государственным «марксизмом-ленинизмом», пусть и с

полукрамольными обертонами (А. Лосев, А. Зиновьев, Э. Ильенков,

М. Мамардашвили, Г. Щедровицкий).

Постсоветская ситуация вновь характеризуется сильнейшей

дивергенцией: с «туземным» полюсом державно-патриотического,

имперского, националистического уклона и «провинциальным»

полюсом западнических аналитизма, феноменологии, постмодернизма

и проч.21

20 В основу главы положен текст статьи: Судьба философии в контексте

циклической динамики России // Общественные науки. 2014. № 4. С. 108–

120.

21 Здесь и далее используется разделение «туземной» и «провинциальной»

науки в работе [Соколов, Титаев, 2013а]. Коротко, «туземцы» не признают

ничего, стоющего интеллектуального внимания, вне собственной

национальной традиции, тогда как «провинциалы» (большинство которых,

между прочим, — москвичи и петербуржцы) все внимание и энергию

90


Отвлечемся от содержания философских идей и присмотримся к

структурным характеристикам бытования и развития философии

в России. При таком взгляде обнаруживаются достаточно устойчивые

сквозные черты:

 хрупкость и разорванность поля интеллектуального внимания,

нет упорного сосредоточения на определенном круге проблем

в течение хотя бы одного-двух-трех десятилетий;

 прерывистость (нет единого продолжающегося потока мысли,

в каждый период все начинается будто «с нуля»);

 отсутствие или слабость автономного развития; чрезмерная

зависимость от западной философии, как в подражании, так и

в отвержении; темы и подходы приходят извне;

 воспроизводящаяся периферийность как во вторичной

«провинциальности» обсуждения проблем западной философии,

так и в «туземном» отчуждении от них; обе эти ветви остаются

маргинальными в поле внимания западной и мировой

философии;

 рецидивирующие метания: от вселенских амбиций до

самоуничижения.

В данной главе постараюсь объяснить эту структурную специфику

российской философии на основе теории интеллектуальных сетей

[Коллинз, 2002] и результатов анализа циклической динамики истории

России [Розов, 2011].

Конструктивные рассуждения и выводы относительно факторов и

направлений активности, отвечающих за цельность поля внимания,

последовательное развертывание идей, автономное развитие,

полноценную включенность в западную и мировую философию, будут

содержанием заключительных глав этой книги.

Философия и государственная власть в России:

напряженная драма отношений

Тема отношений между философией и политикой в России

является квинтэссенцией классической темы «интеллигенция и

власть», поскольку философия была и остается средоточием

абстрактных, нравственных, мировоззренческих вопросов, волнующих

интеллигенцию, интеллектуалов, а верховная власть в России,

традиционно авторитарная, была и остается стержнем всей

отечественной политической жизни («русская система власти», см.:

[Пивоваров 2006; Дубовцев, Розов 2007; Розов 2011, гл. 8-9]).

отдают рецепции идей и подходов, поступающих из «столичных»

интеллектуальных центров (почти исключительно западноевропейских и

американских).

91


Начало российской философии иногда относят к XVIII в., но,

строго говоря, это был период массированного идейного импорта, а не

самостоятельного творчества (ср.: [Власенко, 1988; Абрамов,

Коваленко, 1989]). Примерно 200-летняя история взаимоотношений

между верховной властью и российской философией, обретавшей

самосознание как раз в начале XIX

в., настолько драматична,

настолько насыщена скандалами, разрывами, жесткими взаимными

обвинениями, периодами смиренной покорности при тайных изменах,

что напрашивается сама собой брачная метафора.

Здесь верховная власть в России выступает в роли мужа с

патриархальными ухватками, склонностью к угнетающему

гиперконтролю над поведением всех домашних, нетерпимостью к

чужому своеволию, что перемежается как периодами

снисходительности и наплевательства, так и приступами самодурства,

садистской жестокости.

В то же время, российскую философию не удается представить как

единую личность даже с переменчивым нравом. В рамках этой

полушутливой метафоры следует говорить, скорее, о нескольких

женах, содержанках, служанках и даже засланных врагами

соблазнительницах, которые сосуществуют, обычно бранясь друг с

другом, иногда сменяют друг друга, нередко явно или неявно

соревнуются за близость к общему хозяину — к власти, а иногда

мечтают заменить опротивевшего мужа-домостроевца на нового

возлюбленного с захватывающими дух заморскими манерами.

Эту метафору можно развивать и дальше, интерпретируя известные

запреты философии, высылку «философского парохода», репрессии

против философов и гуманитариев как наказания и разводы, а не менее

типичные попытки приспособить философию в качестве

легитимирующей власть и режим идеологии — как новый

официальный брак с жестким подчинением супружницы всем

повелениям авторитарного мужа.

Несмотря на риторическую заманчивость такого подхода, следует

признать, что суть долговременной динамики отношений между

философией и властью в России находится в иной сфере, для анализа

которой лучше подходят макросоциологические модели [Розов, 2009,

2011].

Двушаговый механизм социальной причинности

Крупные социальные, политические и экономические события

влияют на интеллектуальную, в том числе философскую, сферу не за

один шаг (как в полузабытой, но все еще скрыто доминирующей у нас

«ленинской теории отражения»), а за два.

«Вначале политические и экономические изменения ведут к

подъему или упадку материальных институтов, поддерживающих

92


интеллектуалов; религии, монастыри, школы, издательские

рынки претерпевают рост и спад благодаря этим внешним силам.

Затем интеллектуалы приспосабливаются к изменениям

материальных условий и заполняют пространство, доступное для

них согласно закону малых чисел» [Коллинз, 2002, с. 508].

Итак, политические и социально-экономические пертурбации

могут оказывать положительное, стимулирующее влияние на

интеллектуальное творчество, когда сети перестраиваются, но

традиции не прерываются и накопленный потенциал используется для

постановки и решения новых проблем. В таких долговременных

последовательностях при смене многих поколений закономерно

повышаются уровни абстрактности и рефлексии, что составляет

главный стержень и главное достоинство философского мышления

[Коллинз, 2002, гл. 15].

Однако в интеллектуальной истории также известны случаи

прерывания традиций. Обычно это связано с приходом нового

политического режима, утверждающего себя на отрицании символов и

авторитетов прежнего порядка, с разрушением интеллектуальных

центров и репрессиями, а также с наличием могучего геокультурного

соседа, волны влияния которого подавляют местную идейную

преемственность. Так, греческая, испанская, польская, чешская,

венгерская, турецкая мысль последних столетий проигрывала из-за

крутых политических поворотов, дефицита преемственности и

беспрестанных волн идейного импорта из философских стран-лидеров

— Германии, Франции и Великобритании. Схожий паттерн

проявляется и в российской философии.

Таким образом, события и процессы истории России следует

рассмотреть в плане их воздействия на материальные,

организационные основы жизни философов: где и каким образом

расширяются или сужаются возможности занятия позиций с тем или

иным уровнем обеспечения, общественного влияния и престижа.

Заметим, что выгодные позиции могут быть предоставлены не только

государством напрямую, но также университетами и НИИ при условии

какой-то степени их автономии, а также книжным рынком,

образованным обществом. На втором шаге происходит перестройка

интеллектуальных сетей, когда философы вытесняются из позиций и

ниш, претерпевших сокращение, переходят во вновь открывающиеся

привлекательные позиции и ниши, где сталкиваются с

представителями других сетей, другими запросами внимающей им

публики или заказчиков, что приводит к существенной трансформации

творчества.

Вся история российской философии в связи с изменениями

организационных основ интеллектуальной деятельности еще ждет

систематического анализа (начальные подступы см.: [Красиков, 2008]).

93


Здесь же представим лишь эскизный образ, опираясь на ранее

проведенное исследование механизма циклов социально-политической

динамики в истории России [Розов, 2011, гл. 7-12].

Философия

и циклы социально-политической динамики

Когда речь идет о России, базовая онтология неизбежно должна

включать государство, политический режим, их отношения с элитами

и населением. Все эти элементы и отношения меняются в истории,

причем как известно, с повторениями.

Особенность данной модели российских циклов (отличающая ее от

десятков остальных моделей) состоит в одновременном учете

циклических изменений по двум главным измерениям: уровень

государственного успеха (от триумфа и стабильности до глубокого

кризиса и распада — смуты, революции) и уровень свободы

(объединяющий защищенность достоинства и прав личности,

собственности, меру участи граждан в управлении и т. п.).

Объединение этих измерений на декартовой схеме координат

(рис. 1) позволило выделить наиболее типичные фазы и переходы

между ними на протяжении примерно 450 лет истории России

(Московии—Российской империи—СССР—РФ) [Розов, 2011, гл. 7].

В схеме переходов между шестью фазами (см. рис.1)

прослеживается наиболее «проторенная» колея кольцевой динамики

(Стагнация→Кризис→Авторитарный откат→Стагнация→), а также

иногда случается более редкая и более размашистая маятниковая

динамика (Авторитарный откат → Успешная мобилизация →

Стагнация → Кризис → Либерализация → Государственный распад →

Авторитарный откат→).

Отношения между философией (как квинтэссенцией сознания

образованного общества) и верховной властью в России во многом

определяются именно этими циклами.

Архетип российской политики (той же «русской системы власти»)

наиболее ярко проявляется в фазе «Авторитарный откат», поэтому с

нее и начнем.

В эти периоды (времена Николая I, Александра III, большевизма и

сталинщины, брежневского неосталинизма и нынешнего режима)

новая верховная власть, поначалу вполне популярная и уверенная

в себе, ведет жесткую политику не только в административной и

экономической сферах, но и на «идеологическом фронте»: вводит или

резко усиливает цензуру, повышает контроль за преподаванием и

общественным дискурсом и т. п.

94


Рис. 1. Основные такты и межтактовые переходы в циклической

динамике истории России. Контур заштрихованных блоков и стрелок

— кольцевая динамика наиболее частых переходов. Контур между

«Либерализацией», «Государственным распадом» и «Успешной

мобилизацией» — маятниковая динамика.

Официальная идеология может опираться как на государственную

религию, так и на государственный атеизм. Либо закрываются

философские кафедры и философию перестают открыто преподавать в

университетах (1830—1850-е гг.)22, либо гуманитарии изгоняются на

специальном «философском пароходе» (1922 г.), либо философия

превращается в одну из главных идеологических дисциплин,

обязательных для изучения во всех вузах (с 1930-х по начало 1990-

х гг.), либо философы активно привлекаются для сетевых и медиа-

проектов («фабрик смыслов»), легитимирующих режим (с начала

2000-х гг.).

Московский философ Владимир Порус пишет в Фесбуке:

«Был когда-то в Петербурге такой университетский профессор

А. А. Фишер, иностранец, начинавший свою карьеру в России домашним

гувернером. В 1834 г. он произнес речь на торжественном собрании

университета. Называлась она "О ходе образования в России и об

участии, какое должна принимать в нем философия". В этой речи он

22 Закрытие кафедр ограничивало философские дисциплины курсами логики и

психологии. В некоторых университетах преподавали философию природы

и эстетику под видом других дисциплин.

95


заявил, что есть философия "злонамеренная", коей пользовались те, кто

вверг Европу в хаос бунтов, и есть философия "здравая", идеи которой

совпадают с мыслями российского правительства. Пользуясь "здравой"

философией, правительство сможет одолеть "отвратительное чудовище,

псевдофилософию, прежде чем успеет она осквернить Россию своим

ядовитым дыханием и вонзить кровавые когти свои в недра ее" (цитирую

по "Очерку развития русской философии" Г. Шпета). Это был

политический ход: правительству предлагалось бороться с враждебными

гейропскими идеями, опираясь на российскую философию, стоящую на

основаниях, кои суть: "священное уважение к религии, неколебимая

верность монарху и безусловное подчинение существующим законам".

Но правительство в лице министра П. А. Ширинского-Шихматова это

предложение отвергло: университетская философия не вызывала у него

доверия и не казалась надежным союзником. Поэтому возникла

знаменитая формула "Польза от философии не доказана, а вред от нее

возможен", в соответствии с которой и была запрещена философия в

университетах».

Именно вследствие репрессивных практик со стороны власти

складываются две основные традиции русской философии,

выделенные

еще

В. В. Розановым: «учебно-официальная» и

«философское сектантство» («темные, бродящие философские

искания») [Розанов, 1903]. Первая, находясь под бдительным надзором

власти, находит свой modus vivendi в нейтральном начетническом

классифицировании и пережевывании прежних, преимущественно

античных и западноевропейских учений. Вторая выражает

собственные взгляды и чаяния более свободно, но все же мимикрирует

под литературу или публицистику, что способствует высоким

нравственным и религиозным порывам, но также обусловливает

отсутствие строгости, систематичности, интеллектуальной последовательности и глубины (т. н.

антитеоретичность [Атманских, 2008]).

С жесткой идеологической политикой «русской власти» связано и

другое разделение. Складываются, с одной стороны, конформистские

официозные, поддерживаемые властью, философские учения, а другой

стороны, философский слой протестных идейных течений. Если

властная идеология религиозна, то нонконформистские философские

учения склоняются либо к иной конфессии (католичеству,

экуменизму), либо к атеизму. В той же логике советский официальный

атеизм вызывал симпатии философствующих нонконформистов в вере

и религии.

В фазах «Стагнация» (1810—1820-е, 1890—1900-е, 1980-е гг.)

происходят несколько различных процессов. С одной стороны,

продолжается инерция прежних контрольных и репрессивных практик,

но уже без прежней жесткости и упорства. С другой стороны,

происходит как социально-экономическая, так и идейная автономизация элиты и связанных с ней интеллектуальных слоев.

96


Престижной становится причастность к полузапретной и всегда

референтной в России западной культуре, в том числе, знакомство с

новейшими философскими учениями.

В 1820-х гг. в России имело место увлечение немецкими

философами (Кант, Гегель, Фихте, позже — Шеллинг), в конце XIX—

начале XX вв. увлекались Бергсоном и Ницше, Махом и Авенариусом,

Спенсером и неокантианцами, в 1980-х гг. — Куном, Поппером,

Коллингвудом.

Одновременно в такие периоды нарастают протестные, оппозиционные настроения, для которых находятся западные кумиры

(Сен-Симон, Маркс) или возникают свои идеологические авторитеты

(Герцен, Бакунин, Чернышевский, Добролюбов, затем Плеханов и

Ленин, а в застойный советский период — Зиновьев, Сахаров и

Солженицын).

Ослабление властного контроля, рост открытости к мировым

интеллектуальным центрам, активность дискуссий вызывают к жизни

также значимое и оригинальное философское творчество. Неслучайно

в 1823 г. создается первый кружок с четкой философской

идентичностью — «Общество любомудров» (Одоевский, Веневитинов,

Шевырев, Киреевский). В 1820—1830-е гг. продуктивно работали

Чаадаев, славянофилы и западники. В период стагнации второй

половины XIX в. появляются труды К. Леонтьева и Н. Данилевского,

развивают философские идеи в своем творчестве Л. Толстой и

Ф. Достоевский. В позднесоветском застое (1970—1980-е гг.) пишут

свои философские или околофилософские работы И. Кон, Ю. Левада,

Ю. Лотман, Э. Ильенков, М. Мамардашвили, Б. Кедров, П. Копнин и

др.

Краткие, как правило, бесславно заканчивающиеся периоды

«Либерализации» (1801—1811, 1861—1867, 1905—1909, весна 1917,

1922—1927, 1956—1961, 1989—2000 гг.) 23 — время взлета надежд

образованной части общества, однако, обычно не отличавшееся

особым расцветом философского творчества. Как правило, здесь

ослаблялся пресс официальной идеологии, более известными

становились ранее подавленные идейные течения, в том числе

23

Здесь имеются в виду либерализации, во-первых, относительно

предшествующего периода, во-вторых, касающиеся политико-правовых и

политико-экономических аспектов. Как правило, в эти периоды легче

дышалось и философии. Исключением является период НЭП (1922—

1927 гг.), когда послабление частной и кооперативной собственности,

относительная терпимость новой власти к художественному авангарду

в театре, живописи, архитектуре, развитию психоанализа и педологии

сопровождались насаждением марксизма в философии, что предваряло

авторитарный откат уже во всех областях (формирование тоталитаризма)

в 1930-х гг.

97


философские. Это были периоды активной публикации ранее

созданного, а также особо интенсивного идейного импорта, что

началось еще с переводов Вольтера и других французских

просветителей в начальный период правления Екатерины II —

«императрицы-философа».

Бурные фазы «Кризиса» (1812, 1853—1855, 1905, 1917—1920,

1941—1943, 1991, 1993, 1998—1999 гг.) обычно приводят либо к смене

власти, либо к существенному изменению политики правителей,

удержавших свои позиции. В разных условиях «Кризис» приводит

либо к «Либерализации», либо к «Авторитарному откату», либо вовсе

к «Государственному распаду» (1917—1918 гг. и 1991 г.). Соответственно

меняются режимы, условия существования, организационные основы жизни и творчества интеллектуалов, в том

числе, и философов. В текущей фазе (2000-е и 2010-е гг.) с наиболее выраженными

чертами «Стагнации», но также с фальстартом «Либерализации»

(2008—2011 гг.) и «Авторитарным откатом» (с мая 2012

г.), философия не подвержена (пока?) ощутимому властному давлению24,

зато столичные философы активно привлекаются для медиа-проектов

(«фабрик смыслов») и даже пропагандистских ТВ-программ,

легитимирующих режим. Острота конфликта между «провинциальным» (прежде всего, аналитическим,

феноменологическим и постмодернистским) и «туземным» (соскользнувшим

в православно-патриотическую державность) направлениями ярко проявляется на Российских философских

конгрессах (см. приложения).

Что же мы можем почерпнуть полезного из прослеживания связей

между философским процессом и циклической динамикой социально-

политической истории России?

Объяснение особенностей российской философии

Прежде всего, российские циклы оказываются во многом

ответственны за явную расщепленность, расколотость отечественной

философии по нескольким линиям размежевания:

 западническая «провинциальная» / почвенническая «туземная»,

 официальная-лоялистская/неофициальная-протестная,

 академическая-систематическая/внеакадемическая-«жизненная»,

«свободная»,

 религиозная / атеистическая или секулярная [Розанов, 1903;

Лосев, 1991; Атманских, 2008; Красиков, 2008].

24 Давление все же начинается, см. главу 7.

98


Сама такая разделенность не является пороком. Разномыслие и

интеллектуальный конфликт — это живой сок развития философского

мышления [Коллинз, 2002]. Беда в том, что настоящий плодотворный

конфликт, т. е. бурные и продолжительные споры с углублением

аргументации в статьях и книгах — это, скорее, исключение

в российской истории мысли (таков был спор между первыми

славянофилами и западниками).

Привычный паттерн для отечественной философии, как и для

гуманитарии в целом, — разбредание потенциальных оппонентов по

разным журналам, университетским кафедрам, профессиональным

сообществам и дальнейшее камлание уже только для своей

«понимающей» аудитории (более детально о характеристиках

«(не)мыслящей России» см. гл. 8).

В чем же дело? Причина видится в отсутствии какой-либо связи

между успешной, убедительной аргументацией в споре

и репутационными (а также сопутствующими академическими,

карьерными, материальными) наградами. Спорить с соотечественниками невыгодно и даже опасно. Типичным, а значит во

многих отношениях полезным, является почти повсеместное

признание низкой, не стоящей внимания, значимости трудов ныне

живущих коллег (кроме своих начальников и научных руководителей,

разумеется).

Для «провинциалов» референтные философы живут только на

Западе (от Вольтера и Канта—Гегеля—Шеллинга до Ролза, Хабермаса,

Делеза, Лиотара и Жижека), для «туземцев» референтными являются

лишь умершие российские предшественники (от А. Хомякова,

К. Леонтьева и Н. Данилевского до И. Ильина). Но и в каждом лагере

философы также расходятся по изолированным «полянам».

Среди «провинциалов» сторонники постмодернизма, аналитизма,

феноменологии, хайдеггерианства, левой философии и проч. не видят

и не хотят видеть друг друга. Показателен журнал «Логос», пожалуй,

демонстрирующий наиболее высокий уровень эрудиции авторов и

рафинированности текстов. За редкими исключениями статьи здесь

имеют сугубо комментаторский характер по отношению к тому или

иному фрагменту западной интеллектуальной традиции. Дискуссии

между российскими философами, тем более продолжающиеся

продуктивные споры между представителями разных направлений и

традиций, здесь отсутствуют.

Взаимная изолированность сторонников государственничества и

имперства, православной идеи, русского национализма,

дохристианских славянских культов не столь велика, но и здесь

содержательных споров не возникает. По-прежнему в каждом из этих

секторов царят антизападническая риторика и комментаторское

прославление своей специфической, почвенной «классики».

99


С чем же связана воспроизводящаяся «партийность» и

периферийность российской философии? Известны факторы

центральности, или «столичности» в интеллектуальном пространстве

[Коллинз, 2002], и практически все они в России отсутствуют.

Нет сети конкурирующих паритетных центров (лучшие силы —

в Москве, за немногими исключениями остальная философия в России

вторичная, ученическая, киснущая в самоизоляции). Гиперцентрализация

финансовых ресурсов, сосредоточение организационных основ интеллектуальной деятельности в столице —

таков известный фактор российской жизни, связанный с

авторитаризмом власти, установкой правящих групп на облегченный

контроль над финансовыми ресурсами и идеологическими,

культурными процессами.

Западнически ориентированные «провинциалы» вторичны — им

нечего предложить своего для мировой философии, где по-прежнему

доминируют Франция, Великобритания и США. Почвеннически

ориентированные «туземцы» зациклены на «величии и

предназначении России», что никому больше в мире не интересно.

«Провинциалы» (обычно живущие в двух наших столицах и

немногих крупных академических центрах), не успев освоить один

пласт идей, связать его с традицией, поставить и решить

соответствующие проблемы, перескакивают на новую

свежедоставленную моду, углубляя тем самым колею периферийности.

В этом смысле провинциализм москвичей и петербуржцев,

гордящихся своей принадлежностью к эзотерике феноменологизма

или последних писков постмодернизма, прочих пост- и нео-, даже

более удручает, чем честная «туземная» отсталость православных

державников из российской глубинки.

Метания от амбиций до самоуничижения объясняются отчасти тем,

что интеллектуальное самосознание следует за геополитикой: амбиции

сопутствуют успехам, повышению международного престижа вплоть

до сверхдержавности, самоуничижение более типично в периодах

геополитических провалов, стагнации и кризисов.

В философии воспроизводится характерная для России

геокультурная пубертатность: сознание подростка мечется между «я

самый умный в мире» и «я — ничтожество и ни на что не гожусь»

(анализ этого феномена см.: [Розов, 2011, гл. 9, 12]). Корневая причина

данного удручающего феномена — слабость в России

организационной и экономической автономии интеллектуальных

сообществ с угрозами и рецидивами ее полной ликвидации.

Уязвимость нашей философии в отношении к политическим

пертурбациям и охватывающим их историческим циклам имеет те же

корни.

100


Организационные основы российской философии чрезмерно

зависят от власти и режима. В циклической динамике нашей истории

при смене фаз дискредитация прежнего режима и его символов

«отменяет» и прежние философские достижения. Отсюда — известная

краткость, прерывистость мыслительных традиций, когда все

начинается «с нуля»: При этом либо заимствуются новые западные

идеи (при «Либерализации»), либо философия подчиняется религии,

идеологии (при «Авторитарном откате»), либо начинает доминировать

великодержавие-почвенничество (экспансионистское при «Успешной

мобилизации» и охранительное при «Стагнации»).

Корневая причина прерывистости отечественной философии —

слабость в России организационной и экономической автономии

интеллектуальных сообществ с угрозами и рецидивами ее полной

ликвидации. Кто-то «наверху» всегда принимает значимые решения

относительно материальных основ интеллектуальной жизни: для кого

открыть лабораторию, кому сколько дать ставок, какие давать рубрики

в журнале, статьи какого типа публиковать, издание книг какого рода

финансировать и т. д.

При отсутствии организационной и финансовой автономии

философам оказывается гораздо важнее наладить отношения

лояльности со своим начальством, чем тратить время и силы на споры

с оппонентами. Такой паттерн способствует процветанию

монологизма в российской философии, точнее, множества никак не

соотносящихся между собой монологов. Без стимулов изобретения

новой аргументации нет и настоящего развития философского

мышления.

Уязвимость нашей философии в отношении к политическим

пертурбациям и охватывающим их историческим циклам имеет те же

корни. Именно вследствие низкой автономии организационных основ

в сфере конкурентной борьбы (за административные и финансовые

ресурсы, за руководство на факультетах и в НИИ, за журналы, за

тиражи книг и т. д.) для российских философов значимость выигрыша

в публичной дискуссии ничтожно мала в сравнении с установлением

клиентарно-патронажных отношений с представителями власти.

Нет интенсивности и эмоциональности принципиальных споров,

поскольку философы не инвестируют в них силы и время, резонно не

ожидая от этой деятельности репутационных и прочих наград.

При отсутствии общего поля внимания, автономного интеллектуального

сообщества и общепризнанной иерархии

авторитетов престиж достигается преимущественно как механическое

следствие подъема по академической лестнице (обретение научных

степеней и званий, вхождение в элитарные кланы распределителей

ресурсов). Для такой карьеры активное участие в полемике,

предполагающей критику статусных оппонентов, не полезно, а опасно.

101


По этим причинам каждая группа философов «возделывает свою

делянку», а отсюда — расщепленность, расколотость отечественной

философии по указанным выше линиям размежевания.

Причем же здесь приведенная в начале брачная метафора? Она

может показаться анекдотичной, а кому-то даже оскорбительной, но

в основе уподобления имеется вполне субстанциональный инвариант

социальных отношений: безальтернативная ресурсная зависимость

от властвующего «хозяина».

Пока этот паттерн взаимоотношений между философией и властью

будет сохраняться, философия останется зависимой, как женщина

в патриархальном доме, вынужденная добиваться благорасположения

хозяина (нередко втайне мечтая о его замене).

Уязвимость философии по отношению к циклической динамике

российской истории опять же сродни уязвимости женщин

в патриархальном доме в связи естественными жизненными циклами

— старением и упадком власти прежнего господина. Разрушить этот

паттерн может только преодоление рентной зависимости философской

деятельности от государственных структур.

Как относиться к охватывающему российскую мысль контексту

социально-политических циклов? Считать их вечными, фатальными и

приспосабливаться? Активно участвовать в попытках выйти из колеи

циклов?

Как выстраивать философскую позицию, пока цикличность

действует, особенно в фазах «Стагнация» и «Авторитарный откат»? На

что направить усилия для подъема философского творчества,

оставаясь пока в рамках колеи циклов?

Как достичь ресурсной автономии от власти?

Как сформировать общее поле внимания? Как преодолеть расколы

и разобщенность? Как способствовать развитию сетевых центров с

интенсивными спорами и творчеством?

Как преодолеть прерывистость, обеспечить накопление традиции с

подъемом рефлексии и абстракции?

Как увеличить значимость российской философии в западном и

мировом интеллектуальном пространстве?

К этим и другим вопросам относительно возможностей и

перспектив философии и науки в России обратимся в третьей части

книги.

102

## Глава 7. Основания. поступков. интеллектуала. в. период. «заморозков»

Что происходит?

Беседуют два обществоведа (экономисты, политологи, социологи,

философы — неважно). Один спрашивает: «Что происходит в стране?

Другой отвечает: «Сейчас я тебе все тебе объясню». «Да нет.

Объяснить я и сам все могу. Ты скажи: что происходит?»

Данный вопрос касается уже не частных концепций и теорий (от

экономических до конспирологических), а разных онтологий.

Если речь идет о России, то онтология неизбежно должна включать

государство, политический режим, их отношения с элитами и

населением. Все эти элементы и отношения меняются в истории,

причем как известно, с повторениями.

Поэтому ответ на вопрос «что происходит?» вполне правомерно

искать в рамках модели циклической динамики российской истории

[Розов, 2011]. Если пользоватьcя метафорами, вынесенными в

название этой книги, то первый ответ совсем простой: «Колея»

(порочных циклов) все та же и углубилась, тогда как «Перевал» (к

новой — демократической — логике исторического развития) вовсе

скрылся в тумане.

Текущая ситуация в стране с весны 2012 г. квалифицируется как

сочетание кризисного развития и ответов режима на вызовы через

известные внешнеполитические акции в Украине и в Сирии,

ужесточение внутренней политики, попытки мобилизации элит и

населения под лозунгами «величия» «вставания с колен», «обретения

суверенитета» и т. п.

В рамках модели циклической динамики [Розов, 2011, гл.7-12]

ситуацию следует трактовать как вполне успешное разрешение

миникризиса 2011—2012 гг. через репрессивные практики, риторику

борьбы с «пятой колонной» и соответствующий переход к фазе

«Авторитарный откат»25.

Присоединение Крыма в марте 2014 г. с последующей почти

всеобщей эйфорией и явным повышением лояльности элит и масс к

власти и режиму, последующими попытками реализовать планы

25 «Трудно сказать, насколько длительным окажется процесс “зачистки”

интеллектуального поля от нелояльных ученых и насколько далеко он

зайдет. Но сколько-нибудь объективных препятствий на этом пути в

сегодняшней России не существует» [Гельман, 2013].

103


«Русской весны» и «Новороссии» имеет некие внешние черты фазы

«Успешная мобилизация». Однако последнюю реализовать не удалось.

Продолжающийся «Авторитарный откат» стал сочетаться с

усилением экономических неурядиц, что вновь грозит

соскальзыванием к фазе «Кризис». Пока режим достаточно силен и не

растерял ресурсы, не следует ожидать серьезных движений в сторону

«Либерализации». Скорее всего, ответы на новые неизбежные

неприятности экономического спада и социального напряжения

правящая группа будет находить в том же арсенале внутренних

репрессий и внешних «вдохновляющих» авантюр, попытках получить

хотя бы видимый статус на внешней арене через спорадическое

производство угроз, зон конфликтов и вынужденные для западных

лидеров переговоры.

Иными словами, в видимой перспективе политического будущего

пока можно говорить только об усугублении «Авторитарного отката»

на фоне неуклонной, хоть и медленной деградации экономики,

государственного управления, институтов и социальной сферы.

Положение философии в колее российских циклов

Для понимания положения интеллектуалов в современной России

нужен исторический контекст, прояснить который нам поможет анализ

драматической судьбы философии и обществоведения (под которым

будем понимать «чистое» — неприкладное — социальное познание).

Что же обычно происходило с философией в России в прошлых

фазах «Авторитарного отката»? Вспомним обобщение, проведенное

в предыдущей главе.

«Новая верховная власть, поначалу вполне популярная и уверенная

в себе, ведет жесткую политику не только в административной и

экономической сферах, но и на “идеологическом фронте”: вводит или

резко усиливает цензуру, повышает контроль за преподаванием и

общественным дискурсом и т. п. Официальная идеология может

опираться как на государственную религию, так и на государственный

атеизм. Либо закрываются философские кафедры и философию

перестают открыто преподавать в университетах (1830—1850-е гг.), либо

гуманитарии изгоняются на специальном «философском пароходе»

(1922 г.), либо философия превращается в одну из главных

идеологических дисциплин, обязательных для изучения во всех вузах (с

1930-х по начало 1990-х гг.), либо философы активно привлекаются для

сетевых и медиа-проектов (“фабрик смыслов”), легитимирующих режим

(с начала 2000-х гг.).»

В сегодняшней ситуации вполне резонно ожидать сочетания

таких  действий, пусть в новых формах, которые уже

104


просматриваются26. Философские факультеты и кафедры останутся

в крупнейших университетах, но будут испытывать идеологическое

давление через «патриотичных» назначенцев.

В периферийных вузах философские подразделения либо

сокращаются, либо сливаются с историческими, юридическими. Здесь,

как правило, идеологическое давление происходит жестче и

откровеннее.

Философские журналы уже начали практиковать самоцензуру, эта

тенденция усилится просто в силу финансовой зависимости от власти

и боязни «возмущения бдительных читателей»27.

Организация «философских пароходов» уже не требуется,

поскольку ужесточение условий для недостаточно лояльных

философов и обществоведов способно эффективно выполнить ту же

функцию: хорошо образованные молодые специалисты ищут

карьерные возможности на Западе, остальным приходится


26 Вот что пишет московский философ В. Порус в Фейсбуке: «"Польза от

философии не доказана, а вред от нее возможен" […] В наши дни эта

формула живет новой жизнью. Сколько ни доказывали философы

полезность своих занятий, подавляющее большинство тех, кому эти

доказательства предназначались, в них не поверило. Что до правительства,

то оно также пользы для себя в той философии, какая получила

повсеместное распространение и прижилась в высшем образовании, не

узрело. А вред от занятий философией стали истошно подчеркивать те,

кому что-то не удавалось в учебе или в научных исследованиях. Она-де и

время отнимает у занятых людей, и ничегошеньки им не дает для

увеличения

запаса их "компетенций", сулящих конкурентные

преимущества на рынке труда. Ее пока не запрещают, но потихоньку

убирают из университетов, сокращая отведенные на ее изучение часы,

переводя курс философии в режим просмотра специальных роликов

(изготовленных на манер онлайн-курсов по математике или иным более-

менее формализованным дисциплинам). Это сопровождается стонами

облегчения, издаваемыми студентами в унисон с организаторами

"оптимизированного" образования».

27 «Альтернативой отъезду за границу может оказаться внутренняя эмиграция.

Уход от острых тем исследований и (упаси Боже!) от иностранного

финансирования, отказ от публичного обнародования нежелательных для

властей результатов и перенесение нелояльности в сферу кухонных

разговоров – все эти приметы позднесоветской эпохи как будто

возвращаются в сегодняшнюю Россию. И вот уже ФОМ удаляет со своего

сайта данные опроса, свидетельствующие о том, что 37% молодых россиян

хотели бы навсегда покинуть страну, специалисты, изучающие проблемы

сексуальности, всерьез опасаются обвинений в гей-пропаганде, а

колумнисты и редакторы интернет-изданий тщательно вычеркивают из

текстов те слова, которые могут спровоцировать уголовное преследование

за клевету» [Гельман, 2013].

105


приспосабливаться или уходить из профессии. Кроме «кнутов»

применяются и «пряники» в виде грантовой поддержки «правильных»

— идеологически выдержанных — разработок.

Хотя многие черты указывают на возврат к идеологическому

контролю над философией и обществознанием в советскую эпоху, но

не видно достаточных факторов обвала к кампаниям прямых

репрессий 1930—1950-х гг. Скорее, ситуация будет напоминать

брежневскую эпоху 1970-х гг., которая имела черты, даже выгодно

отличавшие ее от периода первых десятилетий XXI

в.: тогда

проходила более или менее четкая граница между «нерукопожатными

карьеристами» и «настоящими учеными, философами» (типа И. Кона,

Ю. Левады, В. Ядова, Ю. Лотмана, В. Иванова, М. Мамардашвили),

причем молодежь (к которой относился и автор этих строк в то время)

безошибочно распознавала 'who is who’, кого слушать, кому верить,

кого читать и к кому примыкать.

Так или иначе, российским интеллектуалам, в том числе

философам, следует готовиться к периоду сопротивления, никому

неизвестно насколько долгому 28 . Должно ли это сопротивление

ограничиться лишь сохранением хотя бы части интеллектуальной

свободы, обретенной в постсоветскую эпоху? Продолжать ли попытки

встраивания в мировую философию, заявлять ли в ней свое слово и

какое? Пережидать ли политические заморозки в «башне из слоновой

кости» (которая никогда не была в России особенно надежной)? Или

по мере сил способствовать становлению настоящей демократии,

открытого правового общества в России? Чем ради этого можно и

нужно жертвовать? И не напрасно ли?


Конфликтующие идентичности интеллектуалов

Попробуем подойти к поставленным выше непростым вопросам,

отвлекшись от злободневности и рассматривая более общую проблему

должного поведения интеллектуалов с демократическими и

либеральными убеждениями в недемократических и нелиберальных

обществах (для авторитаристов и лоялистов такой проблемы не

возникает).


28 «Возможен ли в сегодняшней России иной путь, позволяющий открыто

заниматься профессиональной интеллектуальной деятельностью внутри

страны и публично отстаивать свои идеи, не идя на недостойные прогибы?

Во многом это будет зависеть и от умения самих интеллектуалов держать

удары, наносимые им властями, и от готовности организованно

противостоять закручиванию гаек в отношении коллег» [Гельман, 2013].

106


У каждого интеллектуала есть, как минимум, три ипостаси, или

идентичности:

1) быть профессионалом в своем деле, т. е. собственно

интеллектуалом, ученым или философом,

2) быть гражданином государства (или подданным при монархии),

3) быть частным обывателем, обычно обремененным заботой о

семье и близких родственниках, о своем собственном

благополучии.

Иногда интеллектуал еще может быть

4) руководителем (лаборатории, отдела, института, университета),

т. е. ответственным не только за себя и семью, но и за

сотрудников, за свою организацию и ее судьбу.

Допустим, интеллектуал с демократическими и либеральными

убеждениями по каким-то причинам не эмигрирует и остается в стране,

где царит и сгущается политическая реакция. Вероятно, в этой

ситуации он склонен допускать не лояльные власти и режиму

высказывания в речах и публикациях (в ипостаси 1), участвовать

в оппозиционных акциях и движениях (в ипостаси 2), что в силу

репрессивного характера режима угрожает его собственному

благополучию и благополучию его семьи. Например, его могут

уволить, запретить заниматься любимым делом, лишить средств к

существованию, избить, посадить в тюрьму (ущерб в сфере ипостаси

3) либо же разжаловать из начальников, после чего сократить

финансирование его научной организации или вовсе ее ликвидировать

(ущерб в сфере ипостаси 4).

Начальный ход в решении данной проблемы состоит в различении

области ригоризма (что запрещено или обязательно при любых

условиях) и области допустимых индивидуальных решений (где порог

допустимых компромиссов зависит от складывающихся условий,

твердости внутренних принципов, готовности к жертвам и личностных

ресурсов).

Принцип попадания ситуаций в область ригоризма определим

таким образом. Некий класс деяний, поступков (действий или отказа

от действий) либо однозначно соответствует принятой идентичности

(тогда они обязательны, или же надо от идентичности отказываться),

либо совершенно не совместим с ней (тогда они запрещены, или же

опять нужно отказываться).

Простейшие примеры таковы: если считаешь себя членом семьи

(тем более, ее главой), то обязан о семье заботиться, защищать

каждого, вносить свой вклад в благосостояние; если считаешь себя

гражданином государства, то должен платить налоги, участвовать

в выборах, не имеешь права работать на зарубежную разведку.

107


Каждая идентичность «ревнива» и претендует на полноту

ригоризма. Однако жизнь устроена так, что действия в одной

идентичности (например, быть интеллектуалом и посвящать все время

исследованиям, творчеству) зачастую противоречат требованиям

другой идентичности (быть отцом или матерью семейства и много

времени проводить с детьми, супругой или супругом, быть

руководителем и много времени проводить в заседаниях и

в подготовке официальных бумаг).

Иногда удаются компромиссы, например, в распределении своего

времени, но бывают случаи, когда компромисс невозможен, например,

когда руководителя института, лаборатории или кафедры принуждают

подписать какое-то разоблачительное письмо, которое он считает

клеветническим, выступить в качестве доверенного лица в выборах

политика, которого он считает недостойным, уволить сотрудника,

участвующего в оппозиционной, протестной деятельности, причем

недвусмысленно дают понять, что при отказе вверенное этому

руководителю подразделение потерпит существенный ущерб или

вовсе прекратит существование.


Ригоризм и компромиссы

Резонный способ справиться с этой трудностью — принять какую-

то из своих идентичностей в качестве главной, безусловно

приоритетной. При этом в соответствующей сфере деяний действует

ригоризм, тогда как в остальных — компромиссы, связанные с

оценкой рисков. Увы, и на этом пути остаются трудности, когда эти

риски растут (приближаются к 100 %) и ожидаемый ущерб крайне

велик. Допустим, в случае принятия приоритетом «быть

гражданином» гражданское чувство велит «выйти на площадь»

(публично заявить протест против действий власти), но следствием

будет тюрьма, репрессии для членов семьи и даже лишение

гражданства. Фактически, в этих ситуациях ригоризм означает отказ от

остальных идентичностей, добровольное снятие с себя

соответствующих обязательств, к чему способен далеко не каждый.

Здесь нас интересуют принципы поведения интеллектуала

в конфликтных ситуациях. Типична ситуация, когда для карьеры и

благополучия семьи нужно идти на компромиссы. Есть ли границы

этих компромиссов? Чем они определяются?

В дипломной работе, выполненной в Высшей школе экономики,

представлены результаты интереснейшего опроса (март—

апрель 2014г.) участников московских протестов, которых автор отнес

к интеллектуалам по двум критериям: высшее образование и

нерутинный труд.

108


«Обсуждалась проблема: не выгодно ли поддерживать власть, чтобы

реализовать свой творческий потенциал. Подавляющее большинство

респондентов высказываются по этому вопросу негативно (“аморально

поддерживать существующий режим”, “можно вполне заниматься своей

интеллектуальной деятельностью, не идя на сотрудничество с властью”,

“в любом случае власть поддерживать невыгодно”, “когда начинаешь

сотрудничать с властью, то лишаешься возможности жить свободно”,

хотя некоторые из них говорят, что это их личная позиция, а каждый

должен выбирать сам. Ряд респондентов считают, что оправдать такую

позицию можно лишь в том случае, если она направлена на какие-то

высокие цели (например, благотворительность), но при этом многие

оговариваются, что сами бы на это не пошли. На заданный вопрос “При

каких условиях вы бы сами пошли на компромисс с властью” некоторые

респонденты шутливо отвечали что-то в духе “мне никто компромисс не

предлагал”, “у меня нет прямого диалога с властью”. Другие

категорически отрицают возможность своего компромисса с “этой

властью”. В целом отношение к вопросу о своем компромиссе с властью

либо сдержанное, либо негативное» [Беляева, 2014, с. 42-43].

Некоторые респонденты весьма четко формулируют условия и

границы возможных компромиссов:

«Если бы от этого зависела моя карьера и мой успех, я не пошел был.

Если бы от этого зависела жизнь моих родных и близких, то пошел бы»

[Там же, с. 43].

Рассмотрим классы ситуаций, когда идентичность «быть

интеллектуалом» (настоящим ученым, настоящим философом)

является подчиненной (не приоритетной) и главной (приоритетной).

Пусть в первом случае главные идентичности таковы: а)«быть

главой или членом семьи», б)«быть активным, ответственным

гражданином», в)«быть заботящимся о своем коллективе

руководителем». Соответствующие приоритеты означают, что человек

совершает действия по достижению целей, согласных с ценностями

этих приоритетов: а) стремится заработать больше денег для семьи,

обустроить ее быт, способствовать благополучию и карьере ее членов,

б) поддерживает партию, движение, политическую активность,

которые, по его мнению, наиболее перспективны для страны,

в) защищает свой коллектив от нападок, ищет и находит новые сферы

приложения усилий для него, ведущие к его продвижению, росту

творчества и репутации сообщества.

Почему вдруг такие действия могут вступать в конфликт с

идентичностью интеллектуала? Примем во внимание, что главными

результатами интеллектуальной деятельности являются высказывания,

тексты

(статьи,

монографии,

выступления)

как

результаты

теоретических или эмпирических исследований. Конфликт появляется

тогда, когда возникают мотивы или требования извне

интеллектуальной сферы либо исказить какие-то тезисы, либо

109


умолчать о каких-то результатах. Так, социолог, опубликовавший

перед выборами данные о существенном снижении рейтинга

губернатора, вполне может потерять работу, если его организация

зависит от администрации этого губернатора (что в России бывает

нередко). Но и для выигрыша оппозиционной партии, которую

интеллектуал поддерживает, может быть выгодно искажение каких-то

результатов опросов, экономической, правоохранительной статистики

и т. д.

Недопустимость лжи —

обоснование на основе принципа достоинства

Простым и ясным здесь является запрет на ложь как

ригористический принцип для всех интеллектуалов. Тот же запрет

значим и для журналистов, только здесь он касается представления

текущих событий (новостей, фактов), тогда как для интеллектуалов —

результатов исследований.

Кантовское обоснование запрета лгать (ложь подрывает все

договоры и вредит человечеству29) представляется максималистским, к

тому же с намеком на мистическую веру в действенность

ноуменального мира30.

Более простым и надежным является следующее обоснование. Есть

социальные группы с единой идентичностью и комплексом

сакральных символов, ценностей, которым каждый член группы

считает себя причастным и гордится этим, связывает с членством

в группе и причастностью символам свое достоинство (Э. Дюркгейм).

Для интеллектуалов такими ценностями являются «истина»,

29 «…если искажаю истину, но все-таки таким искажением, которое поэтому

должно быть названо ложью (пусть не в юридическом смысле), я нарушаю

долг вообще в самых существенных его частях: т. е. поскольку это от

меня зависит, я содействую тому, чтобы никаким показаниям

(свидетельствам) вообще не давалось никакой веры и чтобы,

следовательно, все права, основанные на договорах, разрушались и теряли

свою силу; а это ненесправедливость по отношению ко всему человечеству

вообще» [Кант, [1797] 1980, с. 232].

30 Убедительную критику кантовского императива «не лгать ни при каких

условиях» представил Р. Г. Апресян. Ложь может быть оправдана, если

правдивость приводит к ущербу для жизни, здоровья, благополучия других

людей и является условием несправедливости [Апресян, 2008, с. 17]. Здесь

и возникает ценностный конфликт, если лживое высказывание ставит под

вопрос идентичность интеллектуала. Такого не происходит, если

показываешь убийце ложный путь его потенциальной убегающей жертвы.

Но такое происходит, если под принуждением публикуешь статью с

лживыми тезисами и выводами, под угрозой благополучию коллегам и

всему научному учреждению.

110


«обоснованность», «рациональность», «логичность». Именно эти

качества должны быть у высказываний (текстов) интеллектуалов как

главного продукта их деятельности.

Благодаря данным качествам своих высказываний интеллектуалы

претендуют на доверие к ним и к себе, утверждают себя, свое

достоинство именно как интеллектуалы. Если интеллектуал допускает

заведомую ложь, то он тем самым оскверняет «истину» как

сакральный символ своего сообщества, подрывает доверие не только к

себе, но к сообществу интеллектуалов как социальной группе, теряет

тем самым достоинство. Поэтому он должен либо подвергнуться

социальному давлению, признаться во лжи, перестать лгать, либо

покинуть сообщество и перестать быть и считаться интеллектуалом,

перейдя, например, в позицию политтехнолога, или пропагандиста,

или пиарщика. Именно принцип достоинства запрещает ложь,

подтасовки, фальсификации результатов исследований для

интеллектуалов.

Молчание не противоречит истине. Интеллектуал вправе не

обнародовать результаты своих исследований по тем или иным

причинам. Однако частичное умалчивание может быть равноценно

лжи, когда из всех элементов, которые должны быть сообщены, только

«выгодные» сообщаются, а относительно «невыгодных» делается вид,

будто их не существует. Вместе с тем, самоцензура чревата

неприятностями уже в личностном и творческом плане31.

Нередко в авторитарных режимах власть требует

от интеллектуалов активно проявить лояльность к ней: подписать

подготовленные письма с осуждением (обычно критикующих власть)

или поддержкой (обычно тех, кто не достоин поддержки) или

выступить на публичных собраниях, в СМИ с соответствующими

заявлениями. Здесь сохраняется ригористический запрет, если подпись

или выступление удостоверяет ложь. Интеллектуал, соглашаясь на

требования власти и допуская ложь, ставит на кон не только личную

репутацию, но и авторитет сообщества, профессии, социальной

группы ученых и философов, наконец, достоинство самой науки и

31 «Страх способствует самоцензуре в сочетании с “фигой в кармане”.

Старшее поколение интеллектуалов-нонконформистов в годы застоя

вполне успешно освоило подобный стиль, предполагавший эзопов язык и

уход в частную жизнь или в иные формы деятельности, альтернативные

официозу. Но длительное безвременье сыграло с некоторыми внутренними

эмигрантами позднесоветской эпохи весьма злую шутку: их

интеллектуальный и жизненный потенциал оказались растраченными

впустую. И когда в перестроечные годы запреты стали снимать,

выяснилось, что многим из этих людей попросту нечего сказать, а

общественности и властям особенно незачем их слушать» [Гельман, 2013].

111


философии, доверия к ним. Всегда есть способы уклониться от таких

недостойных действий, и никакие выгоды и посулы не стоят

соглашения на фактическое предательство собственной идентичности.


Поведение интеллектуала в конфликте:

полярные паттерны и императив

Теперь рассмотрим тот класс случаев, когда «быть интеллектуалом

(настоящим ученым, философом)» является приоритетным. Ясно, что

здесь в полной мере действует негативная норма запрета на ложь.

Проблема позитивных норм появляется, если интеллектуал обладает

также гражданской позицией, отвергающей авторитарный режим и его

негативные проявления (репрессии, неправовое насилие, коррупцию и

проч.).

В дополнение к этому обществовед — специалист в социальной,

политической философии, в социологии, политологии, экономике,

культурологии, психологии, антропологии — обычно имеет свои

нормативные представления об устройстве общества. Если же эти

представления имеют демократический и либеральный характер

(с ценностями и принципами открытого правового общества, уважения

прав и свобод, разделения властей и т. д.), то идеи, высказывания,

тексты такого исследователя при авторитаризме с большой

вероятностью будут выламываться из рамок лояльности власти и

режиму32. Добавим сюда все тот же конфликт: реакция власти на эту

нелояльность угрожает свободе, благополучию самого интеллектуала

и его семьи, возможностям его дальнейшей творческой работы, всему

коллективу (особенно, если он еще является руководителем).

Два полярных поведенческих паттерна в этом случае хорошо

известны: либо «годить» (по Салтыкову-Щедрину), т. е. «заткнуться»,

«молчать в тряпочку», прекратив любую публичную нелояльность и

оставив свои «принципы» только для «кухонных разговоров», либо

«лезть на рожон», «донкихотствовать» — выступать с гневными

обличениями, разоблачительными статьями, уже не особо заботясь об

акциях возмездия и репрессий со стороны режима.

Каждый из этих типов поведения оправдывается с позиций

соответствующей идентичности и ее ценностей: «надо заботиться о


32 Ср.: «Политическая реакция, наступившая после волны протестов 2011–2012

года, повлекла за собой резкое изменение условий этого неявного

“социального контракта”. Власти, сделав вывод о необходимости

закручивания гаек, принялись искоренять крамолу не только в отношении

дел (преследования оппозиционных лидеров и активистов), но и в

отношении слов. Помимо давно досаждавших властям правозащитников и

борцов с коррупцией под прицелом силовиков оказались и независимо

мыслящие (и по определению нелояльные) исследователи» [Гельман, 2013].

112


своей семье, о своем деле, не навредить товарищам» или «нельзя

оставаться трусами и рабами; если не протестовать открыто, то власть

будет наглеть и рабство будет усугубляться». При этом каждая

стратегия имеет свои немалые издержки, в первом случае касающиеся

самоуважения, политических следствий гражданской пассивности, во

втором связанные с социальным и материальным благополучием

человека, его/ее семьи, коллег.

Есть ли границы допустимого компромисса для интеллектуала,

исполненного гражданскими чувствами либеральной

и

демократической направленности, которые не противоречили бы его

приоритетной идентичности (соблюдение принципа ригоризма), но

при этом избавили от столь болезненных издержек, в том числе

морального плана (ущерба или реальных угроз ущерба для семьи и

коллег)?

Некоторые участники московских протестов остро чувствуют эту

коллизию, резко возражают против «компромиссов против совести»,

утверждая их пагубное влияние на само последующее творчество

интеллектуалов:

«Это страшно актуальный вопрос в связи с подписанием письма

деятелей культуры. Мне кажется, что это неправильный выбор, потому

что ты идешь на сделку и ты теряешь профессию, ты уже не только

режиссер кино, ты еще обязательный рупор оппозиции. И дальше это

нарастает, и если ты не борешься за профессию, она отмирает, и другие

профессии под нее попадают, т. е. на самом деле ты снимешь это свое

кино, но кино, которое делится на разрешенное/не разрешенное,

“ворованный воздух” — искусство, а “не ворованный” — не искусство;

это мы уже знаем, это мы проходили. Мы знаем, что из разрешенных

советских писателей почти никого не осталось в обиходе. Все, что мы

читаем, — это “ворованный воздух”. Да, есть и идея, что сейчас я скажу

какую-нибудь маленькую подлость, а потом зато спасу двадцать человек.

Это лучше, чем если ты делаешь подлость не потому, что просто хочешь

много денег, а потому, что хочешь спасти двадцать человек, но опять-

таки советский опыт нам показывает, что так не работает. Не надо

приносить свою совесть в жертву культурному делу»

[Беляева, 2014, с. 43].

Отметим, что участие в протестных акциях (митингах, шествиях и

проч.) относится не к интеллектуальной, а только к гражданской

идентичности. В этой сфере есть свои балансы и границы, обычно

связанные с соотношением уровня гнева или отчаяния, ожидаемой

массовости протеста и вероятными последствиями. Это тема для

самостоятельного

анализа — морально-политического,

социологического, психологического, оставим ее за скобками.

Речь пойдет о высказываниях интеллектуалов (выступлениях,

текстах). Стратегия «годить» здесь означает духовный и политический

эскапизм, «внутреннюю эмиграцию». Так в советскую эпоху

113


отвергавшие ее идеологию и порядки гуманитарии уходили в логику и

методологию науки, историю философии, семиотику и подобные

«безопасные» области. Попробуем предложить лучшую альтернативу.

Разделим высказывание интеллектуала на содержание и форму.

К содержанию следует предъявить следующее ригористическое

требование: утверждать те ценности и принципы, которые исповедует

интеллектуал, даже если они фактически нарушаются действиями

режима. В частности, таковыми являются звенья известного

«джентльменского набора» — всего того, что обычно нарушается при

авторитаризме: права и свободы человека, свобода слова и запрет

цензуры, равенство перед законом, независимость суда, разделение

властей, ответственность и сменяемость власти по результатам

выборов, открытые и честные выборы, соблюдение договоров и

международного права, запрет на насилие в политике, светскость

государства, защита собственности и инвестиций и т. д.

Форма же утверждения соответствующих ценностей и принципов

может быть различной: от абстрактных формулировок до трактовки

конкретных ситуаций, от полной ясности до завуалированности, от

отвлеченности принципиальных суждений до прямого указания на

нарушения. Понятно, что мера допустимого и вероятный масштаб

репрессий в ответ на явно или неявно не лояльные режиму

высказывания в Северной Корее, Туркменистане, Узбекистане, Китае,

Белоруссии, Азербайджане, Саудовской Аравии, России, Иране,

Турции, Египте, Венесуэле, на Кубе существенно разные. Значит, и

форма должна быть выбрана соответственно угрозам и личной

готовности интеллектуала к жертвам. Важно, чтобы в содержании

высказывания не было предательства в отношении к принимаемым

ценностям.

Философия и подготовка к «перевалу»

Итак, выстраивание позиции в контексте текущей российской

политики — это всегда непростой выбор для интеллектуала. Допустим,

что: 1)

приведенная в предыдущей главе циклическая модель

российской политики и ее влияния на философию верна, 2) у индивида

или группы есть амбиции, энергия, ресурсы не только для встраивания

в наличные структуры и ниши, позволяющие заниматься «чистой»

интеллектуальной деятельностью,  но также для участия

в общественной и политической жизни страны.

Вообще говоря, принятие двух условий ведет к направленности

либо на прекращение циклической динамики («вырваться из колеи

циклов» [Розов, 2011, гл. 14-18]), либо на максимальную автономию

философии от политики, что упирается в поиск организационных

основ помимо предоставляемых прямо государством и властью.

114

Вторую возможность рассмотрим в заключительных главах, а здесь

зададимся вопросом: как именно могут интеллектуалы способствовать

прекращению или хотя бы трансформации циклов, пагубных для

развития не только отечественной философии, науки, но и всего

российского общества?

Механизм, порождающий российские циклы, был представлен

в нескольких динамических моделях [Розов, 2011, гл. 10-12], в том

числе в моделях переключения стратегий основных акторов. Грубо

говоря, в наиболее «проторенной» колее циклов от «Кризиса» к

«Авторитарному откату» и «Стагнации» (рис. 2) стратегии правителей

переключаются от «устранения соперников» к «устрашающему

принуждению» и затем к «сохранению status quo», а стратегии элиты

— от «служения» к «присвоению».


Рис. 2. Объяснение кольцевой динамики российских циклов через

модель фазовых переходов для двух акторов с переключением их

стратегий.


В образованном классе в тех же фазах меняется доля выбравших

одну из трех главных опций: «встраивание в систему», «уход» (отъезд

за рубеж или «внутренняя эмиграция») или «радикализм»

(революционерство, диссидентство, протесты, непримиримая оппозиция).

Совокупная динамика сочетания этих переключающихся стратегий

делает весьма ощутимый вклад в цикличность российской истории.

115


Эксплуатировать и избегать эксплуатации, контролировать и

обманывать контролирующих, распределять и ворчать, что обделили,

бунтовать и подавлять бунт — вот наши базовые стереотипы

поведения. Хроническим дефицитом остается конструктивное

общение равных, основанное на взаимном доверии.

При чем же здесь интеллектуальная деятельность, в частности,

философия? Одна из ее задач — производство идей, смыслов,

ориентиров жизни и деятельности, производство общего языка и

общих ценностей. Пусть это не прямая постановка целей, чем

занимаются политические лидеры и идеологи, но прояснение

оснований и предпосылок целей, ориентиров, принципов и норм.

За каждой из упомянутых выше стратегий акторов российской

политики лежат их глубоко укорененные ментальные и культурные

установки, поведенческие стереотипы, привычные способы

удовлетворения индивидуальных и групповых интересов, устойчивые

и воспроизводящиеся институциональные структуры. Политический

фетишизм (смена власти) и правовой фетишизм (смена законов) не

работают, пока в силе остаются все те же стратегии, ориентиры и

установки. Для их существенной трансформации нужно многое, в том

числе привлекательный образ будущего, связанный с новыми

ориентирами. А это уже сфера конструктивной политико-философской

работы — создавать новые опции стратегий для отечественной элиты

и образованного класса.

Экономическая публицистика слишком прагматична, политическая

публицистика в расколотом обществе слишком ограничена целевой

аудиторией, а потому непримирима и агрессивна. Философская

публицистика смогла бы сформировать общий язык и даже слой

ценностей общенационального согласия, однако ни спроса, ни

предложения пока не видно33.

Роль интеллектуалов в каузальной атрибуции кризиса

Не верно, что идеи движут историю, но в особых переломных

моментах, которые И. Валлерстайн назвал периодами kairos, роль идей

и их производителей — интеллектуалов — многократно возрастает

[Валлерстайн, 2001]. Р. Коллинз, трактуя концепцию Р. Вутноу,

показывает, что особые пространство и стимулы творчества для

интеллектуалов образуются в патовой политической ситуации, когда

противостоящие силы не способны административными или силовыми

33 «Было бы противоречивым думать о навязывании демократии силой, а не

убеждением, о принуждении мужчин и женщин к свободе. Но

непротиворечиво думать о том, что их можно убедить быть свободными.

Если у нас, философов, все еще имеется своя специфическая задача, то это

именно задача убеждения» [Рорти, 1994].

116


способами подавить друг друга и борьба смещается в символическое

поле, где резко возрастает спрос на идеи, а интеллектуалы отвечают на

спрос особенно активным творчеством [Коллинз, 2015, с. 70-77].

Пока авторитарный режим силен, у правящей группы и элит нет

настоящих стимулов к серьезным реформам; ведь они всегда чреваты

тем, что могут пошатнуть привилегированные властные позиции. При

отсутствии гибких изменений, решающих неизбежные трудности и

напряжения, происходит стагнация и назревают факторы кризиса.

Обычно они связаны с бюджетным дефицитом, неисполнением

государством ожидаемых от него обязательств, поражениями,

провалами на внешней арене, явной неспособностью власти

преодолевать возникающие бедствия и массовое недовольство

[Голдстоун, 2006;

Коллинз, 2015, гл. 1].

В этих обстоятельствах

распадается сплоченность в высших кругах, появляется так

называемая контрэлита, что и создает патовую ситуацию,

способствующую росту внимания к идеям.

Жесткий авторитарный режим, соскальзывающий уже к

тоталитарным практикам, не способен эволюционировать к

демократии, поэтому шанс демократизации возникнет только при

глубоком его кризисе.

Исход кризиса во многом зависит от того, каким идеям и лидерам

(носителям идей) поверят элиты, в том числе силовые, активная часть

граждан и лидеры протеста. В содержательном плане выигрывают те

интерпретации и интерпретаторы происходящего, которым удается

более убедительно возложить вину за кризис и бедствия на

политических противников, а выигрыши, надежды на выход из

кризиса и благоприятные перспективы связать со своей политической

партией (в широком веберовском смысле).

Такая битва обвинений и восхвалений — обычное дело в тот

период кризиса и острого конфликта, когда силовое противостояние

уже или еще снижено, блокировано, а внимание переносится на

символическую сферу, от которой зависит поддержка и элит, и масс, и

самих силовых структур.

От чего же зависит убедительность каузальной атрибуции

(приписывания причин) вины за кризис и бедствия на ту или иную

сторону?

Смело можно предположить, что здесь пропаганда становится

наиболее эффективной, когда предлагаемая трактовка происходящего

соответствует общей картине мира, устоявшимся представлениям и

схемам восприятия (рамкам, фреймам), а также символам,

идентичностям, пониманию своих интересов, которые имеются у

«целевой аудитории» — адресатов этой пропаганды.

117


Так, при общей уверенности, что бедствия происходят от козней

внешних врагов, люди будут верить обвинениям в шпионаже и

диверсиях.

Если преобладает идеология свободного рынка, то большим

доверием будут пользоваться объяснения невзгод провалами слишком

громоздкого государства и слишком большого налогового бремени.

Если же доминируют идеи государственного обеспечения,

распределения, бесплатных услуг и раздач, то популярность получат

объяснения всех неприятностей через воровскую приватизацию,

хищность бизнеса и провалы рынка, недостаточность

государственного контроля над ресурсами, над всей экономической и

социальной жизнью.

Вот здесь и обнаруживается роль интеллектуалов с

демократическими и либеральными убеждениями в докризисный

период стагнации, реакции и растущих репрессивных практик.

Сверхзадача состоит в смене глубинных установок восприятия

происходящего, ценностей, связи идентичностей и интересов с

социальными порядками у элит, активных граждан, потенциальных

лидеров реформ и протестов.

Возьмем все тот же «джентльменский набор» либеральной

демократии: соблюдение прав и свобод, независимый суд, равенство

перед законом, защита собственности, разделение властей, регулярная

сменяемость власти по результатам открытых и честных выборов и т. д.

Как известно, сами эти идеи не особенно вдохновляют ни элиты, ни

массы в России. Простая причина состоит в том, что люди не

связывают с ними свои потребности в безопасности, поддержании

статуса, сохранении и росте благосостояния.

Все эти потребности для разных социальных групп

удовлетворяются либо вхождением в кланы, клиентско-патронажные

отношения [Фисун, 2010; Гельман, 2015; Розов, 2016], либо занятием

спокойной ниши с рентой, либо участием в невидимой для государства

теневой экономике, либо членством в сообществах взаимопомощи,

основанных на родстве, соседстве, землячестве, либо сочетанием

такого рода обеспечивающих структур.

При возникновении жизненных трудностей (нехватка дохода,

слишком большие налоги, слишком много проверок, слишком много

отчетности, потеря работы, невыплата зарплаты, нежелание отдавать

сына в армию, слишком маленькая пенсия, слишком дорогое лечение и

проч.) постсоветский человек склонен решать свои проблемы частным

образом, пользуясь сетями поддержки и ориентируясь: кто

в государстве может помочь именно ему и за какую мзду.

Общие требования к государству, если вообще появляются, то

ограничиваются снижением бремени (меньше налогов, проверок,

118


отчетности, запретов) и увеличением ренты (куска общественного

пирога) для своей социальной группы [Кордонский, 2008].

Стратегия рефрейминга состоит в первую очередь в проведении

почти отсутствующих сейчас когнитивных связей между

систематическими социально-экономическими неприятностями и

неэффективностью, плохим функционированием государственных

институтов, работающих в них руководителей и чиновников, плохо

составленных и/или закономерно нарушаемых законов.

Вторая, еще более трудная, почти неподъемная мысль заключается

в том, что эти институты и законы можно и нужно менять,

начальников переизбирать, а чиновников заставлять эффективно

работать или настаивать на их увольнении.

Третий пункт состоит в том, что для всех этих изменений нужны

коллективные усилия, объединения граждан, площадки для

обсуждения их проблем и налаживания связей для сотрудничества,

общего действия.

И только на четвертом, пятом и последующих местах

обнаруживается нужность свободы слова и собраний, защищенность

законом и судом, сменяемость власти, честные выборы и т. д.

Цепочки — длинные, связи — неочевидные. Но никто не обещал,

что политическое просвещение постсоветского населения с целью

привития ценностей и принципов современной демократии будет

простой задачей.

119


## Глава 8. (Не)мыслящая Россия: антитеоретический консенсус как. фактор интеллектуальной стагнации

Интеллигенты и интеллектуалы

В этой главе обсудим интеллектуальное творчество в социальном

познании, а также причины того, почему в современной России

уровень этого творчества, мягко говоря, скромен, причем мы к этому

привыкли и считаем нормальным состоянием.

Увы, фигура «интеллектуала» в отношении к «интеллигенту» уже

стала одной из главных тем нынешнего «раунда рефлексии». В статье

«Интеллектуалы», открывающей книгу с солидным названием

« Мыслящая Россия: Картография современных интеллектуальных

направлений», Виталий Куренной сочувственно приводит

пространную цитату из « Священной книги оборотня» В. Пелевина, где

различение интеллигенции и интеллектуалов проводится посредством

весьма брутальной политико-сексуальной метафоры [Мыслящая

Россия…, 2006, с. 7]. Следует признать, что Пелевин точно ухватил

суть новоинтеллигентской фобии по отношению к таинственной и

инфернальной фигуре «интеллектуала»: его нечестивую близость к

власти, тотальный цинизм и продажность, завидную энергию и

эффективность, оставляющие старорежимных «интеллигентов»

абсолютно неконкурентоспособными.

Хорошо, что кроме этих мифологем есть ясное, четкое и вполне

нейтральное социологическое понятие:

«Интеллектуалы — это люди, которые производят

деконтекстуализированные идеи. Предполагается, что эти идеи верны

или значительны вне каких-либо местных условий, какой-либо

локальности и вне зависимости от того, применит ли их кто-либо на

практике» [Коллинз, 2002, с. 65].

Далее я буду использовать термин именно в этом социологическом

значении. Соответственно, интеллектуальная стагнация — это

затяжное и ставшее привычным отсутствие самостоятельного

производства идей, значительных самих по себе, вне зависимости от

политической конъюнктуры или какой-либо видимой практической

пользы.


34 В основу главы положен текст одноименной статьи в журнале: Прогнозис.

2007. № 3. С. 284-303.

120


Дефицит творческого научного мышления

Посмотрим, как представляют состояние социально-гуманитарной

мысли в России весьма солидные эксперты. Симон Кордонский:

«Социальные ученые в большинстве своем такие же обыватели, как и

играющие на лавочке в шахматы пенсионеры, только их мнения,

верования и предрассудки выражаются калькированными с английских

терминов словами» [Мыслящая Россия…, 2006, с. 27].

Вадим Радаев прямо пишет о загнивании и нереформируемости

академических институтов, об отсутствии мобильности и ротации

кадров даже в лучших университетах (сам В. Радаев — проректор

Высшей школы экономики), о полупрофессионализме, низком уровне

исследований, цинизме и «прагматическом психозе» молодежи [Там

же, с. 35-45].

Борис Дубин сетует на отсутствие значительных интеллектуальных

событий при видимом обилии «интеллектуальных журналов» [Там

же, с. 50-57].

Александр Иванов указывает на уход гуманитарности из

российской жизни, на то, что наше время — «это годы, невероятно

бедные в интеллектуальном и духовном отношении» [Там же, с. 56].

Борис Капустин отмечает, что

«при нынешних гораздо больших возможностях для свободомыслия, чем

в советский период, наша политическая теория в целом выглядит более

робкой, прирученной и какой-то вторичной, чем, во всяком случае,

неофициальная политическая мысль советского времени» [Там же, с. 63].

Справедливости ради нужно признать, что Б. Капустин с

оптимизмом смотрит на молодое поколение российских политических

философов.

Олег Кильдюшев пишет о «концептуальном кризисе русской

внешнеполитической мысли» [Там же, с. 161].

Александр Филиппов развивает свой давний тезис «Теоретической

социологии в сегодняшней России нет» [Там же, с. 185-204]. Еще

в середине 1990-х гг. он писал о том, что

«у нас нет обширных и постоянных коммуникаций, тематизирующих

прежде всего фундаментальную социологическую теорию, нет

обширных концептуальных  построений, нет достаточно самостоятельных

последователей (во всяком случае, круга

последователей) какой-либо признанной западной школы, нет и

заметных претензий на создание своего собственного большого

теоретического проекта» [Там же, с. 185].

«Что сюда только не подмешивается! — патетически восклицает он, —

И плохо переваренная русская религиозная философия начала прошлого

века, и дурная историософия, и темные рассуждения о материях как бы

естественнонаучных (от биологии до географии) и т. п.» [Там же, с. 189].

Лев Гудков гораздо более благожелательно пишет о центрах

эмпирических социологических исследований (будучи сам

сотрудником бывшего ВЦИОМа, ныне — Левада-Центра), но его

121


критика «сознания российской социологии» оказывается не менее

жесткой, чем у цитированных выше авторов.

«”Слепым пятном” исследовательской оптики и сознания российской

социологии является все, что относится к тоталитарному прошлому

страны: антропология советского человека, имперские традиции,

культура патернализма, т. е. сам характер крайне репрессивного и

внутренне агрессивного общества. Попытка уйти, не замечать это

прошлое, акцентируя нынешнюю тематику “транзитологических

подходов” или опасности глобализации для России, оборачивается

возрождением геополитических идеологических конструкций о месте и

приоритетах России как великой державы. Социологические журналы и

учебники полны разнообразными рассуждениями об “особости

российского пути”, с одной стороны, и навязчивыми попытками

измерить, насколько мы соответствуем параметрам “нормальной

цивилизованной страны” — с другой» [Там же, c. 219].

Виктор Воронков фиксирует практически полное тождество

официальной постсоветской и советской социологии и указывает на

характерные общие черты.

«Хотя формально социология в России уже, разумеется, советской себя

не называла, однако все родовые черты последней (ангажированность и

партийность — теперь многопартийность, отделение преподавания от

исследований, слабое знание социальной теории и отсутствие к ней

интереса, приоритет общественной актуальности перед научной,

неразвитость дискуссии, отсутствие рефлексии, жесткая формальная

иерархия, абсолютизация количественных методов, господство

структурного функционализма в методологии) сохранились и не

претерпели существенных изменений» [Там же, с. 222].

Затем В. Воронков (директор Центра независимых

социологических исследований в Санкт-Петербурге) поет оду

«альтернативной социологии», которая обособилась от официальной

1) институционально, 2)

в кадровом отношении (новая генерация

социологов с западным образованием) и 3)

в концептуально-методическом плане (отказ от позитивизма, приверженность

«полипарадигмальности», социальному конструктивизму, этнометодологии, феноменологии,

феминистской критике и качественным методам). К сожалению, В. Воронков не приводит

примеры значимых плодотворных исследований и достижений

«альтернативной социологии», зато достаточно трезво указывает на

такие ходовые в данных сообществах стратегии как «съем».

«Чаще всего ученый брал вычитанную идею в ее первозданности,

упаковывал ее в российский материал и публиковал как собственный

вклад в науку» [Там же, с. 227].

Оправдание же такого подхода видится в том, что «широкие

социологические массы» получают возможность познакомиться с

новыми заморскими идеями.

Судя по обзорам Р. Дзарасова, Д. Новоженова и В. Новикова

в отечественной экономической науке ситуация существенно лучше.

122


Есть несколько артикулированных и дискутирующих друг с другом

научных школ (эволюционно-регулятивная и радикальная школы,

либералы-неоклассицисты, либералы-«австрийцы», неоинституционалисты

и др.). К сожалению, относительно

благополучное развитие экономической науки никак не влияет на саму

экономику страны, судя по всему стагнирующую, преимущественно

экспортно-сырьевую и чреватую кризисами. Неслучайно спорящие

между собою школы объединяет только одно: каждая школа проводит

резкую критику сложившейся в стране экономической системы, а

также критикует власть, особенно за то, что та не следует

рекомендациям именно данной школы экономической мысли.

Менее благополучна ситуация с российской демографией, как

реальностью, так и наукой. А. Вишневский рисует картину

удручающего контраста между звонкой политической риторикой

относительно проблем народонаселения и плачевным состоянием

научной демографии в России (до сих пор нет специализированного

института, почти все исследования выполняются на зарубежные

гранты, молодых кадров нет, лучшие уезжают за рубеж, не видя здесь

перспектив и т. д.) [Там же, с. 257-272].

Регионалистика, судя по авторитетным суждениям Ю. Перелыгина

и В. Глазычева, находится на робкой начальной стадии развития,

примерно сходной с ситуацией советской социологии в 1960-х гг. [Там

же, с. 299-316].

Три статьи о восприятии современной российской мысли во

Франции, Германии и США [Там же, с. 319-352] имеют общий и

предсказуемый лейтмотив: Россия для указанных стран остается

далекой и, мягко говоря, не самой интересной периферией, отношение

к ней преимущественно объектное (изучать, что там происходит), а не

субъектное (интересоваться тем, о чем думают и пишут сами русские).

Музыка, театр, кино из России привлекают некоторое публичное

внимание, сохраняется уважительное отношение к российским

достижениям в математике и естествознании, тогда как современная

философия, социальные и гуманитарные науки почти никакого

интереса не вызывают.

Можно, конечно, сетовать на вековечный снобизм Запада по

отношению к России, но с важной поправкой: в свое время труды

многих русских ученых-гуманитариев получали признание и даже

вошли в классику мировой мысли (буддолог Ф. Щербатской,

политический писатель Л. Троцкий, психологи Л. Выготский и

А. Лурия, филологи М. Бахтин, В. Шкловский, В. Пропп, Р. Якобсон

и др.).

Примечательным оказывается полное изъятие философии из

«картографии интеллектуальных направлений» современной России.

Подозревать автора проекта В.Куренного в неприятии этой важнейшей

123


сферы мышления не приходится (журнал «Логос», в котором он

является научным редактором, отслеживает современные проблемы и

идеи философии, правда, преимущественно, западные). Остается

признать либо упадок отечественной философии, либо падение

интереса к ней интеллектуального сообщества, либо взаимоусиление

обоих факторов. Грустно, что тезис о глубоком и затяжном кризисе

отечественной философии, ее периферизации, подтверждается

(см. гл. 6, 16).

Причины интеллектуальной стагнации

Сборник « Мыслящая Россия» позволяет говорить о стагнации всей

социально-гуманитарной мысли в России, несмотря на растущее

обилие книг, статей и отдельные неплохо поставленные отрасли

исследований (экономический анализ, социологические опросы). Сам

проект «Мыслящая Россия» хорош, прежде всего, тем, что был

поставлен жесткий диагноз: Россия оказалась не-мыслящей, или же

мыслящей плоховато, неряшливо и провинциально.

Каковы же причины интеллектуальной стагнации? Разделим их на

внешние, относящиеся к социальному бытию самих интеллектуальных

сообществ и их окружения, и внутренние, относящиеся к образу

мыслей, ментальным стереотипам, установкам и предубеждениям,

«слепым пятнам» сознания и проч. (Если угодно, можно сопоставить

внешние и внутренние причины с достопамятными «социальными и

гносеологическими корнями».)

Многие внешние причины широко известны и проговорены, в том

числе участниками проекта « Мыслящая Россия»:



инерция советской системы организации науки;

захват ключевых позиций академической номенклатурой,

заинтересованной лишь в сохранении своего положения;

отсутствие систематических дискуссий между разными

позициями и школами;

слабость или отсутствие реального взаимодействия между

фундаментальными исследованиями и прикладными разработками;

отрыв исследований (в НИИ)  от преподавания (в университетах);



сугубо инструментальное отношение власти к социальным

исследованиям («если не пиар нам, то секвестр вам»);



«партийность» и низкопоклонство научных журналов (своим и

начальству — «зеленая дорога», чужим и безвестным

проникнуть весьма трудно, беспристрастное рецензирование

— редкость) и т. д.

124


Остаются актуальными более глубокие, неявные причины:



сохраняющаяся система дисциплинарного финансирования

исследований, препятствующая межнаучной кооперации

[розов, 2002, с. 570-571];



господствующая система оценки научного труда,

стимулирующая регулярные публикации (на основе мелких

исследований или вовсе при отсутствии таковых) и не

стимулирующая долговременные, трудозатратные штудии;



устойчивое взаимное равнодушие российских исследователей,

в результате чего новые идеи и направления не

поддерживаются, не получают отклика и гаснут;



общая заниженность стандартов научной квалификации

(особенно в провинции) и т. д.

Анализ внутренних причин интеллектуальной стагнации, проведенный Р. Коллинзом  (утеря культурного

капитала, комментаторское поклонение классике и погруженность в технические

детали) [Коллинз, 2002, с. 655-659], может быть прямо приложен к

проблеме интеллектуального кризиса в современной России, но при

некоторых модификациях модели картина становится яснее.

Речь сейчас нужно вести не об утере ранее накопленных

достижений (это было верно для обрыва традиции после

«философского парохода» и «великого перелома» конца 1920-х гг.), а о

том, что в сегодняшней России культурный капитал в социальных

науках и философии практически перестал накапливаться.

Каждая новая волна интеллектуальной моды (из тех же США,

Франции и Германии) почти полностью смывает предыдущие волны и

обесценивает ростки самостоятельных исследований.

Постструктурализм, постмодернизм, социальный конструктивизм,

анализ случаев, дискурс-анализ захватывают умы, дискредитируя

прежние подходы. Разумеется, кроме широких сменяющих друг друга

волн, есть также параллельное одновременное влияние разных

европейских и американских школ мысли на отдельные российские

центры, но здесь глухота к прошлому оборачивается глухотой к

чужакам.

Комментаторское поклонение классике, ярко выраженное

в советскую эпоху по отношению к «классикам марксизма-ленинизма»,

теперь сменилось комментаторством по отношению к новым модным

зарубежным книгам и веяниям. Что встречается редко, так это

чрезмерное внимание к техническим деталям. До этой фазы

отечественные гуманитарии обычно не успевают дойти, поскольку их

захлестывает новая волна интеллектуальной моды.

125


Антитеоретический консенсус — апология лености мысли

При всех этих многочисленных поворотах, как ни странно,

сохраняется некая общая платформа, причем негативного характера.

С упорством, достойным лучшего применения, философы,

представители социальных и гуманитарных наук выражают свое

презрение к «позитивизму», «мифам объективного знания»,

«линейности мышления», «абстрактным конструкциям», «кабинетной

науке» и т. д. Вполне можно допустить частичное оправдание каждой

инвективы, но следует обратить внимание на другое: вместе с грязной

водой выбрасывают и ребенка — эмпирически подкрепленное

теоретическое знание.

Соответствующую установку назовем антитеоретическим

консенсусом. Именно ему была обязана бурным восторгом и до сих

пор сохраняющейся популярностью книга Т. Куна «Структура

научных революций» [Кун, 1977]. С тех пор утекло много воды, но

антитеоретический консенсус среди социальных исследователей по-

прежнему жив и процветает, переживая новые и новые накаты

западных интеллектуальных мод.

Нельзя сказать, что данная методологическая установка —

исключительно отечественное достояние. Те же постмодернизм и

социальный конструктивизм постоянно направляют свои критические

стрелы против теоретического подхода и объективности знания.

Однако в более развитой и уравновешенной западной

интеллектуальной среде такие позиции никогда не становились

монопольными, им всегда противостояли приверженцы эмпиризма,

логицизма, номологизма, научного реализма, натурализма, разного

рода объяснительных и теоретических подходов. В России широким

консенсусом стала именно антитеоретическая установка.

Заметим, что эмпиризм и «позитивизм» достаточно развиты

в отечественной социологии, экономике, регионоведении, демографии,

пусть даже сами исследователи, ведущие эмпирические исследования

и получающие положительное (позитивное) опытное знание, не

признаются в своих методологических склонностях. Чего нет в наших

социальных науках (за весьма редкими исключениями), так это

настойчивой воли к формулированию и проверке теоретических

гипотез на основе эмпирических сравнений, обобщений и опоры на

уже имеющееся теоретическое знание.

Антитеоретический консенсус — лучшее самооправдание

отсутствия интеллектуального творчества и лености мысли.


126


Заменители: «радость узнавания» и «разоблачение неадекватности»

Что же остается вместо этого? Наиболее распространенными

представляются два взаимосвязанных явления (или, как принято сейчас

выражаться: «фигур речи»), которые я предлагаю назвать «радость

узнавания» и «разоблачение неадекватности».

«Радость узнавания» — это основа той самой стратегии «съема»,

когда в местном материале удается обнаружить реалии, подходящие

новым, модным и активно обсуждаемым понятиям в западной науке.

«Разоблачение неадекватности» — это привычные сетования на то,

что западные понятия, в том числе классические и широко

используемые, не имеют прямых (или вообще каких-либо) денотатов

в российской действительности.

Общее в обоих феноменах — сосредоточенность исследователей на

операции интерпретирования теоретических понятий, операции важной,

но частной и технической. Заметим, что оба этих феномена характерны,

в том числе, и для добротных творческих работ авторитетных

исследователей. Возьмем в качестве примера методологическое

введение Л. Гудкова к его сборнику  статей « Негативная  идентичность».

«Арсенал западных социальных наук обнаружил свою ограниченную

пригодность и дескриптивную неадекватность. [ … ] Язык западной

социологии был разработан для изучения принципиально иных

институциональных систем, действовавших по иным правилам, нежели

мобилизационное и милитаризованное советское общество-государство и

многое сохранившая от него постсоветская Россия. В особенности, это

заключение справедливо для всего, что относится к "нормальному",

рутинному режиму функционирования общества: в наших условиях такие

категории, как, например, "социальная стратификация", "средний класс",

"представительская политическая система", "президентская республика",

"этика

предпринимательства", "разделение

властей", "элита",

"гражданское общество" и прочее, имеют фантомный и идеологический

характер» [Гудков, 2004, с. 6].

Как видим, «разоблачение неадекватности» здесь выражено весьма

сильно и убедительно. Имеется ли в книге второй феномен — «радость

узнавания»? Он также присутствует, причем концепты для узнавания

прямо указаны в следующей же фразе:

«Напротив, понятия "аномия", "посттравматический синдром",

неформальное или гетерогенное право, монополия на насилие, "комплекс

узилища", "ритуалы деперсонализации" и прочие в том же роде

оказываются вполне эффективными и полезными в работе» [Там же].

Книга Л. Гудкова выгодно отличается обилием позитивного

эмпирического материала, интересным и содержательным обсуждением.

Как же обстоит дело с теоретическим осмыслением? Увы, за пределы

исторических интерпретаций и типологизации автору выйти не удалось.

Нет ни явно сформулированных гипотез, ни попыток проверки.

127


Метафора не заменяет теорию

Практически в каждой статье сборника Л. Гудкова вместо

теоретической модели довлеет органицистская метафора с сильными

оценочными коннотациями: состояние современной России является

не переходом (к чему-то иному и лучшему), а результатом

«разложения» прежней тоталитарной системы, которая сама по себе

была очень плоха.

Жесткие исторические интерпретации событий и процессов

последних 15-20

лет, по сути дела, являются развертыванием

вышеуказанной фигуры «разоблачение неадекватности». Практически

все социальные и политические инновации (выборы, демократия,

многопартийность) получают приставки «псевдо» и «квази», а обычно

одобряемые явления (идентичность, солидарность, мобилизация) —

атрибут «негативный». Соответственно, постсоветский человек с его

«негативной идентичностью» — это тип «лукавого раба», очередная

модификация «советского человека» как устойчивой

антропологической структуры, главного и весьма уродливого продукта

той самой тоталитарной системы [Гудков, 2004, с. 494].

Здесь я не хочу спорить с данной интерпретаций (в ней есть и

убедительность и большой провокативный потенциал), а только

указываю на отсутствие общих теоретических положений, которые

другие исследователи могли бы проверять или использовать в своей

работе.

Связано ли пренебрежение теоретическим подходом

(систематической работой по формулированию и эмпирической

проверке общих гипотез) с отмеченной выше «забывчивостью»

отечественного обществознания — его подверженностью новым и

новым волнам западной интеллектуальной моды, смывающим

прежние темы, понятия и подходы?

Оказывается, связано, причем прямо и непосредственно.

Теоретические положения были и остаются стержнем накопления

обобщенных знаний, таких, которые могут быть использованы для

получения новых знаний в другом месте и времени. Теории и методы

(а последние всегда основаны на явных или неявных теоретических

предпосылках) — ядро культурного капитала науки. Стагнация

наступает не только при забвении накопленного культурного капитала,

но и при отсутствии самих структур и механизмов накопления.

Вернемся к книге Л. Гудкова, которая характеризуется

эмпирически обоснованным, комплексным и продуманным взглядом

на происходящие в современной России процессы.

Почему стержневая в книге органицистская метафора разложения

системы и продуктов тоталитаризма при всей своей публицистичной

яркости и провокативности не способна выполнять функцию

128


накопления обобщенного знания? В ней есть лишнее, но нет

необходимого. Лишней является нескрываемая негативная оценка (разложение —

гниение — деградация), переводящая разговор, даже помимо воли

автора, из научного плана в публицистический и идеологический.

Необходимым же является явное выделение параметров (качеств,

переменных), по которым происходит или не происходит

трансформация социальных структур и институтов, общественного

сознания, требуются также формулирование и проверка общих гипотез

об условиях изменения значения этих переменных в том или ином

направлении.

Основной структурный параметр, волнующий Л. Гудкова, вполне

можно реконструировать. Это уровень самостоятельной и

продуктивной гражданской самоорганизации и активности, способный

привести к существенным позитивным изменениям

в институциональной структуре общества. Автор постоянно фиксирует

отсутствие такой самоорганизации и активности (низкие значения

переменной), довольствуясь объяснением этого устойчивого феномена

неизменными свойствами (пост)тоталитарных институтов. Последние

благополучно пережили перестройку и последующее десятилетие,

причем наиболее устойчивой  оказалась структура самого

(пост)советского человека — «лукавого раба».

За этими суждениями стоят неявные предпосылки, которые, будучи

сформулированными, могли бы играть роль универсальных гипотез

в смысле К. Гемпеля [Гемпель, 2000].



При разрушении общественных систем тоталитарного типа

сформированные структуры (в том числе типовые структуры

личности) сохраняются.



Эти сохранившиеся структуры полностью блокируют

продуктивную гражданскую самоорганизацию и активность.

Здесь в мои задачи не входит содержательное обсуждение

(не)верности этих или подобных теоретических утверждений. Мне

важно показать, как работа с ними позволяет развивать теоретический

подход. Как только универсальные суждения сформулированы,

появляется возможность сопоставлять их с известным историческим

разнообразием. Очевидно, что наибольший интерес представляют

случаи более или менее успешного преодоления или самоизменения

тоталитарных или близких к тоталитарным режимов (Германия,

Италия, Испания, Чили, Китай, страны Центральной Европы). Кроме

того, в самой России имеется большое разнообразие и по уровню

сохранности тоталитарных структур, и по уровню гражданской

активности. Есть неплохие возможности исследовать

дифференцирующие условия, определяющие стагнацию или динамику.

Обобщенные теоретические результаты таких исследований составили

129


бы «золотой запас» — тот самый культурный капитал интеллектуалов,

который уже не смыть новомодными веяниями.

Кроме того, приходится напоминать и о непреходящей значимости

старой истины: нет ничего практичнее хорошей теории. Л. Гудков

направляет резкие, судя по всему, вполне справедливые инвективы

в сторону «интеллектуальной элиты», не способной представлять

обществу осмысленный образ происходящего, ставить позитивные

цели и т. д. Представим в порядке мысленного эксперимента, что эта

«элита» прониклась воззрениями Л. Гудкова относительно неизбывности тоталитарных институтов,

безнадежности антропологической структуры «советского человека» — «лукавого

раба» и т. п. В таком случае видятся три основных пути: либо цинично

встраиваться в систему, не противостоя ее порокам, но используя их

в узкоэгоистических целях, либо презрительно отойти в сторону

(известная стратегия внутренней эмиграции), либо вовсе уезжать из

этой «безнадежной страны».

Ни один из этих путей никак не отвечает заявленной ценности

гражданской продуктивной самоорганизации и активности. Если же

интеллектуалы будут осведомлены о дифференцирующих условиях

динамики институтов и «антропологических структур», в идеале — о

необходимых и достаточных причинах действительного (не

декоративного, а сущностного) преодоления тоталитарного наследия,

то появятся и фокус общего внимания, и поле для дискуссий, и новые

цели и символы, и точки приложения сил.

Успешная теоретизация

как счастливое сочетание обстоятельств и практик

Итак, одной из главных внутренних причин интеллектуальной

стагнации в современной России является широко распространенный

антитеоретический консенсус. Хорошо известны все применяемые

аргументы против «иллюзий» позитивизма, объективизма, сциентизма,

натурализма, т. е., по сути дела, против общенаучного подхода к

выявлению закономерностей и фиксации их в эмпирически

подкрепленных теоретических положениях. Возобновление этого

старого спора представляется бесперспективным, поскольку широкое

распространение и воспроизводимость феномена антитеоретического

консенсуса в социальных науках в мире и, особенно, в России имеет не

столько рациональные и методологические, сколько более глубокие,

обычно не проговариваемые, социальные и психологические причины.

Рассмотрим вначале общие характеристики и условия социальных

исследований, а затем специфически российские.

Обычно приверженцы номологического подхода (К. Поппер и

К. Гемпель — самые яркие авторы) представляли его как

общенаучную обязательную норму, что вызывало у гуманитариев

130


понятный протест. Однако успешно используемый в естествознании

подход является, скорее, счастливым сочетанием необходимых и

достаточных компонентов, которое превратилось в обычную практику,

получившую нормативный статус.

Получение нового теоретического результата — это изысканное

блюдо, для изготовления которого нужны особые, специально

предназначенные ингредиенты. Если же таковые по каким-то

причинам не известны или не доступны, то блюда получаются гораздо

менее вкусными, что также становится обычным и получает свое

оправдание (рационализацию) в виде антитеоретического консенсуса.

Компоненты успешности теоретического подхода хорошо известны.



Познавательная цель, направленная на исследование общих

закономерностей, причин и механизмов динамики изменения

явлений.



Систематическое эмпирическое исследование разнообразия

случаев динамики с целью выявления инвариантов.



Опора в осмыслении выявленных инвариантов на теоретические результаты прошлых исследований (часто

чужих и отдаленных).



Формулирование общих гипотез, поддающихся операционализации.



Сопоставление случаев с различными значениями заданных

параметров и последующие выводы относительно гипотезы.



Проверка эмпирической подкрепленности гипотезы другими

исследователями на другом материале, при положительном

результате — пополнение (аккумуляция) общепризнанных

теоретических положений.

Теперь покажем, что буквально каждый компонент оказывается

проблематичным в сфере социальных исследований.

Почему требуемые ингредиенты отсутствуют

Познавательная цель, направленная на исследование общих

закономерностей, причин и механизмов динамики изменения явлений.

Такие цели в социальных науках не ставятся, в первую очередь, в силу

самого сложившегося антитеоретического консенсуса (таким образом,

здесь есть усиливающая обратная связь), но имеются и иные причины.

Для выявления общих закономерностей необходимо обобщение

разных явлений, но в социально-исторической действительности эти

явления происходят в разных местах и в разное время, поэтому

познавательный доступ к ним весьма затруднен.

Данное препятствие не является непреодолимым. Западные ученые

используют большой массив результатов по теме, ранее полученных

другими исследователями, причем в некоторых областях

(антропология, социальное развитие, экономика, политика) эти

131


результаты даже объединены в обширные базы данных. При

достаточном финансировании есть возможность организовывать

исследования по единой программе в разных регионах и даже странах.

Ясно, что возможности отечественных исследователей в данном

аспекте, как правило, гораздо хуже. Поэтому работает принцип

«виноград зелен».

Систематическое эмпирическое исследование разнообразия

случаев динамики с целью выявления инвариантов. Здесь причины те

же, но кроме внешней есть и внутренняя познавательная сложность:

социальные реалии, конкретные обстоятельства и контекст,

исторические корни изучаемых феноменов всегда разнообразны.

Выработка и обоснование критериев допустимого отвлечения от

различий, встраивание самих различий в методологию исследования

— крайне сложная и кропотливая работа, не обещающая быстрого и

яркого эффекта. Поэтому зачастую выигрывает идеология идиографии

и предметного эксклюзивизма, которая в пределе выражается

примерно так: «мой материал исключителен; если когда-то и где-то

происходило что-то подобное, то это поверхностные аналогии, не

стоящие серьезного внимания; вместо поиска химеры “общих

закономерностей” каждый должен детально и глубоко изучить только

свой участок, сам не лезть на чужие и гнать со своего чужаков-

теоретиков».

Опора в осмыслении выявленных инвариантов на теоретические

результаты прошлых исследований (часто чужих и отдаленных).

Прежде всего, проведем различение между «опорой на прежние

теоретические результаты» и описанной выше «радостью узнавания».

В последней исследователь подводит обнаруженное явление под

известную (обычно модную западную) категорию. Опора на

теоретический результат, разумеется, также предполагает

множественные сопоставления явлений с понятиями, но этим не

ограничивается. Прежний теоретический результат либо проверяется

на новом материале, либо встраивается в объяснительную схему, что

позволяет формулировать новые «надстроенные» общие гипотезы.

Последние операции применяются крайне редко в большинстве

социальных наук (может быть, за исключением таких

математизированных областей, как экономика и демография). Общая

трудность — слабая разработанность удобных компактных языковых

средств представления нечисленных теоретических результатов и/или

неумение пользоваться такими средствами. 35 В российских

социальных науках положение усугубляется весьма малым (или вовсе

35 Систематическая инвентаризация методических, логических, языковых и

графических средств была проведена в книге: [Разработка…, 2001, часть

II].

132


отсутствующим) накоплением общезначимых теоретических

результатов: не на что опираться и нечего проверять.

Кардинальной значимостью обладает использование ранее

полученных теоретических суждений в последующих исследованиях

в качестве основания, здесь пересекаются «территории» методологии и

социологии науки. Почему же в одних областях (социогуманитарном

познании) ученые склонны игнорировать прежние теоретические

суждения, заявляя собственную альтернативную позицию, а в других

областях (естествознании и математике) они зачастую берут такое

суждение в качестве основания и продвигают дальше исследовательский фронт?

Почему в одном  случае чье-то

теоретическое суждение воспринимается как препятствие, а в другом

— как трамплин к новым собственным свершениям?

Представляется, что в корне данного различия лежат три тесно

взаимосвязанных фактора: 1) воспроизводимость эмпирических

фактов, подкрепляющих теоретическое суждение, 2)

готовность исследователей проверять эту воспроизводимость, 3) эффективность

применения подкрепленных теоретических положений

в планировании и проведении новых исследований.

По всем этим критериям социальные науки проигрывают, причем

в пункте 2 российская ситуация наименее благоприятна. Известны

пути решения данной проблемы [Разработка…, 2001;

Макродинамика, 2002; Розов, 2009], но здесь нет возможности

углубляться в эту сложную область на пересечении методологии и

социологии науки.

Формулирование общих гипотез, поддающихся операционализации.

Разумеется, здесь также мешает идеология идиографии и предметного

эксклюзивизма. Однако многие российские обществоведы любят

делать обобщения. Нередко, отталкиваясь от анализа конкретного

случая, они делают весьма широкие выводы общефилософского,

идейного и ценностного характера. Такие высказывания хороши для

нравственного позиционирования автора, но обычно малопригодны

для последующего развития науки. Требуется весьма большая работа

над тем, чтобы общее теоретическое положение стало

операционализируемым. Однако, у нас всегда неясно, возьмется ли

кто-то когда-то за проверку тезиса. Точнее, общее равнодушие к

чужим исследованиям, отсутствие традиции подхватывания и развития

чужих идей говорит о том, что работа по операционализации тщетная,

поэтому мало кто ею и занимается.

Сопоставление случаев с различными значениями заданных

параметров и последующие выводы относительно гипотезы.

Фиксация на одном случае никогда не даст теоретического результата

просто потому, что такой материал не позволяет отчленить

существенное от множества привходящих конкретных деталей и

133


особенностей. Приверженность статистике (например, в экономике и

социологии) накладывает жесткие требования на величину выборки,

количественную измеримость величин, что всегда ведет к

значительному  упрощению модели.

Провальным, особенно в отечественном обществознании, оказывается средний уровень —

теоретический и эмпирический анализ небольшого числа специально

отобранных случаев для проверки гипотез. По-видимому, здесь

совместно действуют факторы конфликтной поляризации

«качественников» и «количественников», отсутствия ярких образцов

исследований (блестящие классические работы Баррингтона Мура и

Теды Скочпол 36 о случаях социальных революций до сих пор не

переведены и мало кому известны), общее недоверие гуманитариев к

логике и логическим методам анализа причинности.

Проверка эмпирической подкрепленности гипотезы другими

исследователями на другом материале, при положительном результате

— пополнение (аккумуляция) общепризнанных теоретических

положений. Поскольку общие операционализируемые гипотезы не

формулируются, то и проверять нечего. Однако, я подозреваю, что и

при появлении оных ситуация бы не изменилась. Когда Р. Карнейро

опубликовал статью о происхождении государства, десятки

антропологов вплотную занялись эмпирической проверкой и многие

выступили с опровержениями теории стесненности, которые затем тот

же Карнейро использовал для ее обогащения и развития [Карнейро

[1970] 2006; Carneiro, 1988]. Вероятно, нечто подобное имеет место

в нашем естествознании, но в социальных науках ничего, даже

отдаленно схожего, не происходит.

Кроме вышеуказанных факторов действует еще один: провинциальность

российских социальных  наук стала самопрограммируемой (ср.

с известным эффектом самоисполняющегося пророчества). Мы сами привыкли думать, что

в российской социальной теории ничего нового и оригинального

появиться не может, поэтому никто и не будет инвестировать время и

силы для проверки (тем самым, поддержки и популяризации) теории

соотечественника.

Почему же тогда не проверять теории, поступающие из западных

интеллектуальных центров? Здесь оказывается настолько сильным

соблазн «разоблачения неадекватности», что вкупе с идеологией

идиографии и предметного эксклюзивизма они дают предсказуемый и

бесперспективный результат: «тамошние теории, конечно, очень

интересны, но у нас все совсем другое, поэтому теории эти не

применимы и проверке не поддаются».


36 Moore, 1966; Skocpol 1979; см. также: Розов, 2001, с. 230-251.

134


Периферия осознала себя периферией и уже поэтому останется ею

на долгое время. Пути выхода из этой ловушки будут обсуждаться

в заключительных главах этой книги.

135

## Глава 9. Российская геополитика как наука: отменить нельзя. развивать

Насколько оправдана дискредитация геополитики?

Геополитика — пожалуй, наиболее популярная тема в сегодняшней

российской публицистике и политической риторике. Не говоря уж о

том, что имеется гораздо больше претендующих на профессиональную

компетентность в геополитике, чем в экономике, социологии,

регионалистике, демографии. Интерес и общественное внимание есть,

исследовательские центры имеются во множестве.

С другой стороны, понятное отторжение вызывает вахканалия

имперской, шовинистической, ксенофобской риторики под видом

«геополитики». Вполне ожидаема раздраженная реакция либеральной

и западнической общественности, которую, в частности, выразил

Сергей Медведев в статье « Соблазн геополитики». Здесь автор бичует

геополитику в целом как направление мысли:

«Мне кажется, проблема в том, что профессор Пастухов случайно забрел

туда, куда приличному человеку ходить не стоит, — в шатер бродячего

шапито под названием “геополитика”. Там скачут по кругу лошади,

летают гимнасты и подвизаются разного рода фокусники. Сто лет назад,

во времена Рудольфа Челлена и Фридриха Ратцеля, геополитика

обладала определенной интеллектуальной свежестью, но в последние

полвека изрядно заплесневела и была отправлена западной политической

наукой в дальний угол чулана как один из изводов теории политического

реализма, удел ветеранов холодной войны типа Збигнева Бжезинского

или Джона Миршаймера, статья которого в июльском номере Foreign

Affairs про то, как Запад “упустил” Россию, была с восторгом принята

отечественными экспертами» [Медведев, 2014].

Особенно же достается отечественным адептам геополитической

традиции:

«В постсоветской России с ее девственной политической мыслью

геополитика, напротив, стала царицей наук, прибежищем

провинциальных преподавателей марксизма, философов от

инфантерии и просто шарлатанов, прикрывающих дефицит

гуманитарного знания обманчиво стройной теорией, похожей на

милую российскому сердцу конспирологию, и красивыми

словами “Евразия”, “хартленд”, “Хаусхофер”, “атлантическая

цивилизация”. Геополитика в России заменила правящему классу

критический взгляд на внешний мир, предлагая вместо него

мессианские мифы и симулякры типа “национальных интересов”

и “борьбы за ресурсы”. Геополитика в российском исполнении

136


предполагает, что мир состоит из унитарных государств,

обладающих «интересами» и политической волей и живущих

в дарвиновской борьбе за ресурсы. Это мировоззрение хорошо

описал Владимир Набоков в “Даре” на примере эмигрантского

“пикейного жилета” полковника Щеголева» [Там же].

Примерно в том же ключе бичует геополитику Василий Жарков

в статье с не менее говорящим названием « Фейк геополитики»:

«О геополитике рассуждают в основном неудачники, в оправдание своей

отсталости. Ведь для того, чтобы преуспеть в современном мире,

практически не имеет значения, где вы находитесь. Куда важнее,

подключены ли вы к международному банкингу, есть ли в вашей

местности интернет, чтобы вести общение с партнерами в любой точке

мира, и сколько минут ехать до ближайшего международного аэропорта.

Аэропорт, кстати, при наличии платежных систем и вай-фая — дело

наживное. Если, конечно, вы случайно не в Антарктиде. Или если, упаси

бог, среди советников вашего правительства не завелось слишком много

геополитиков» [Жарков, 2014].

Профессор Андрей Зубов в своей лекции « Тщета геополитики:

вызов геополитики и ответ новой Европы» критикует классическую

геополитику Ратцеля, Челлена, Хаусхофера и Маккиндера за

экспансионизм, приспособление идей к интересам своей державы, за

провоцирование двух мировых войн, за оправдание агрессии

естественными законами, за отрицание свободы. Ожидаемо достается

российским проповедникам схожей геополитики типа А. Дугина. Всей

этой «тщете» противопоставляется добровольный союз европейских

государств. Заключительный обвинительный пассаж настолько яркий,

что заслуживает цитирования:

«Не надо думать, что геополитика это просто чепуха. Геополитика — это

прельщение, это соблазн. И сутью этого соблазна является ненависть к

другому и отрицание человеческого лица у человека. То есть, на самом

деле, отрицание человеческой свободы. Потому что, пытаясь навязать

естественнонаучный закон человеческому обществу, геополитики

отрицают за человеком, за обществом как совокупностью людей,

способность своей свободной воли контролировать, определять и

направлять свои естественные желания. Геополитика расчеловечивает

человека, так же как и расовая теория, и марксизм в его классическом

изводе. Она подчиняет человека неким внешним совокупностям, делает

свободу осознанной необходимостью, т. е. детерминирует человека. И

если расовая теория навсегда похоронена преступлениями гитлеризма,

если марксистская теория для подавляющего числа людей, надеюсь,

навсегда похоронена преступлениями ленинизма, то геополитика

пытается опять поднять голову. Но у нее такая отвратительная голова,

что, я надеюсь, ей не увлекутся многие» [Зубов, 2016].


137


Смешение значений

Насколько справедливы высказанные претензии? Если взять любые

публикации таких «специалистов» как А. Дугин, М. Калашников,

С. Кургинян, М. Шевченко, а также документы «Изборского клуба» и

подобных

ему

«интеллектуальных

центров»,

то

возразить

С. Медведеву, В. Жаркову и А. Зубову будет нечего. Но еще полбеды,

если б дискредитация геополитики была виной всего лишь

скандальных маргиналов, которых действительно не пускают

в приличное общество. Однако ситуация более печальная. Возьмем

уже рассмотренный в предыдущей главе сборник « Мыслящая Россия.

Картография современных  интеллектуальных  направлений»

(изданный задолго до нынешнего геополитического ража) со статьями

и интервью признанных специалистов и профессионалов в социальных

науках. В материалах сборника есть и статья Бориса Межуева,

посвященная геополитике [Мыслящая Россия, 2006, с. 284-298].

Увы, текст Б. Межуева подтверждает ощущение крайней

идеологизированности, ангажированности, весьма низкого собственно

научного и исследовательского уровня данной области социального

познания в России. Действительно, апелляции отечественных авторов

к стародавним идеям Маккиндера и Хаусхофера показывают

удручающее невежество по отношению к по-настоящему научным

зарубежным концепциям последних десятилетий.

Любопытно, что и сам Б. Межуев, судя по всему, не видит

значимости и перспектив собственно научных — эмпирических и

теоретических — исследований в области геополитики. Присмотримся

к следующему пассажу:

«Пока большая часть вышеуказанных течений продолжает развиваться

скорее в рамках более или менее обоснованных публицистических

деклараций […] Геополитические школы в России пока не представили

убедительных политико-географических аргументов в свою пользу.

В какой-то мере виной тому принципиальная зависимость геополитики

от внешнеполитической конъюнктуры: те или иные процессы на

поверхности земного шара неизбежно вносят коррективы в самые

изощренные и на первый взгляд хорошо обоснованные геополитические

концепции» [Мыслящая Россия, 2006, с. 298].

Итак, обоснованных научных концепций в российской геополитике

нет, поскольку «процессы» вносят в них «коррективы», а поэтому

данные концепции вынуждены оставаться публицистическими (читай,

конъюнктурными и сиюминутными). Что же такое «коррективы» для

настоящей научной концепции или гипотезы? Это подарок судьбы,

естественный эксперимент, ценнейшая эмпирическая проверка. А вот

если «коррективы» мешают концепциям, значит, изначально в них не

было ни грана научности, объективности, обоснованности, что,

собственно, и требовалось доказать.

138


Впрочем, отрицание возможностей собственно научных

геополитических исследований — это, видимо, не обсуждаемое и само

собой разумеющееся общее место среди авторов, пишущих на данные

темы. Оставим в покое «идеологов» и «вождей», использующих

геополитический дискурс как новую мифологию, символ веры или

риторическое орудие. Действительно интересный, самостоятельно

мыслящий исследователь Вадим Цымбурский считал, что геополитика

«начинается там, где налицо — пусть в замысле или умственной модели

— волевой политический акт, отталкивающийся от потенций,

усмотренных в конкретном пространстве», «восприятие мира

в политически заряженных географических образах»

[Цымбурский, 1999].

Здесь явственно видно смешение геополитики как реальности

(взаимодействия между сообществами относительно военно-

политического контроля над территориями и акваториями) и

геополитики как дисциплины, изучающей эту реальность. Такое

раздвоение значений (область реальности и изучающая ее наука)

характерно для множества других терминов (история, экономика,

география, геология, демография, анатомия, физиология и проч.), но

в них почему-то путаницы не возникает. В реальных политических

решениях и действиях действительно присутствуют осознанные или

нет геополитические модели и концепции, но то же касается

экономической, культурной, демографической, экологической политики.

Нетрудно видеть, что в цитированных статьях либерального

обличения геополитики С. Медведевым, В. Жарковым, А. Зубовым

также имеет место досадное смешение. В их представлении о

геополитике как «соблазне», «фейке», «тщете» в неразличимое целое

слеплены претензии геополитики на научность, идеи политического

реализма и Realpolitik, социал-дарвинизм, оправдание

территориальной экспансии, агрессивных войн, националистическая и

имперская пропаганда. Следует признать, что и упомянутые

А. Зубовым классики европейской геополитики, и нынешние

российские адепты сходного синкретического и экспансионистского

представления дают достаточно оснований для такой склейки и для

такого обличения.

Где же поставить запятую в формуле «геополитику отменить

нельзя развивать»?


Могущество на территориях —

неизбывная и меняющаяся реальность

Действительно, значат ли высказанные обвинения, что нужно

геополитику отменить, считать само это направление мысли и сферу

интересов порочными, антинаучными, не достойными внимания?

139


Может быть в мире прекратились войны? Государства перестали

разделяться и объединяться? Исчезли армии и границы? Уже пропали

спорные территории и непризнанные государства? Никакие провинции

и этнические меньшинства не хотят отделяться и никогда не

отделятся? Есть уверенность, что больше не произойдет сдвигов

могущества на территориях, в том числе силовым путем?

Смело на каждый из этих вопросов следует сказать «нет».

Кроме гражданских войн (Югославия, Ливия, Сирия, Ирак),

внешних вторжений со свержением прежней власти (Афганистан,

Ирак), замороженных конфликтов (Тайвань, Приднестровье, Карабах,

Абхазия и Южная Осетия), случаев переделки границ (Крым),

сложной судьбы территорий с утраченной или резко ослабленной

государственностью (Афганистан, Сомали, восточный Донбасс,

общества Центральной Африки), споров за острова (Япония и Россия,

Япония и Китай, Аргентина и Великобритания), есть еще случаи

мирных разделов (Чехия и Словакия), неудавшихся попыток

отделения (Северная Ирландия, Чечня, Шотландия, Квебек, Каталония,

Страна Басков), виртуальных и реальных, неудачных и удачных

случаев межгосударственной интеграции (Россия и Беларусь, Китай и

Гонконг, Евросоюз).

Как видим, несмотря на некую, далеко не полную «заморозку»

границ после Второй мировой войны, структура могущества на

территориях продолжает меняться. Важная ли эта сфера человеческого

бытия? Исключительно важная, поскольку политический и правовой

порядок, включающий гражданство, налоги и пошлины, правила

рыночного обмена, а также образование, медицина, наука и все прочие

сферы человеческой жизни прямо или косвенно определяются именно

тем, кто и как осуществляет могущество на каждой данной территории.

«Отменить» геополитику — значит отказаться от обсуждения

вопросов контроля над территориями и закономерностей, механизмов

изменения этого контроля. Значит, отдать всю эту сферу

исключительной значимости имперцам, шовинистам, воинственным

приверженцам войны и агрессии.

Но ведь и много правды было высказано в либеральных

обличениях геополитики! Какой же выход?

Разделение значений и упорядочение имен

Как часто бывает, трудность кроется в многозначности слов и

необходимости четких различений. По-хорошему, в дальнейших

разговорах о геополитике надо каждый раз уточнять, что имеется

в виду из следующего ряда:



геополитика-реальность,



геополитика-учение (взгляд на мир, парадигма),

140


 геополитика-идеология (и пропаганда),

 геополитика-наука (фундаментальная),

 геополитика как геостратегия (прикладная наука и

технология).

Как мы сейчас увидим, это очень разные вещи, и отношение к ним

должно быть разное. Крайне важно отделить науку геополитику от

геополитической реальности и ненаучных учений. Но и внутри самой

науки нет никаких весомых причин для отказа от стандартного

разделения научной дисциплины геополитики на фундаментальную

(чем занимались в свое время К. Уолтц, Р. Коллинз, А. Стинчкомб.

Р. Гилпин, Дж. Модельски, Дж. Тернер, Д. Додни, Дж. Паркер и др.) и

прикладную (работы по геостратегии Г.Киссинджера,

Зб.Бжезинского). Действительно, у классических авторов, начиная с

Ф. Ратцеля и Р. Челлена, можно видеть синкретическое единство

фундаментального и прикладного (в том числе политико-

идеологического) аспектов, но даже в их трудах вполне можно

отделить нейтральные концептуальные модели от политических

установок, идеологических ценностей и практических рекомендаций.


Геополитика как реальность

Ушли в прошлое жесткие связки геополитической реальности с

государствами и «расширением жизненного пространства». Будете

смеяться, но геополитика не только старше государств, но даже старше

человека и человечества. Речь здесь должна идти о контроле над

территорией, о защите территории, о борьбе за территорию, а это одна

из важнейших сторон поведения животных, причем отнюдь не только

млекопитающих и «высших».

Современное понимание геополитики как реальности

в человеческом мире следует определить так: сфера социальных

взаимодействий относительно военно-политического контроля над

территориями.

Почему эта сфера так важна и никогда не устареет, не исчезнет?

Потому что действие правовых норм, гражданство, налоги, пошлины,

правила денежного обращения, визы и виды на жительство, власть,

суды и принуждение к исполнению судебных решений,

образовательные и многие другие важнейшие институты — все это

напрямую определяется тем, кто, как и в какой мере осуществляет этот

контроль, способен сам защитить его с помощью вооруженной силы

или находится под зашитой патрона, союзников, обладающих такой

силой.

Геополитика в этом смысле имела место в догосударственный

период — между группами охотников-собирателей, племенами,

141


вождествами всегда были либо договоренности относительно границ

«угодий», либо конфликты при их нарушении.

Когда с середины XIX в. почти вся земная поверхность попала под

контроль государств, геополитику-реальность стало целесообразно

разделять на внешнюю (отношения между державами относительно

территорий) и на внутреннюю (отношения между центром и

провинциями относительно меры контроля и соответствующих

полномочий). Действуют ли в полной мере российские законы

в сегодняшней Чечне, в Дагестане, в Тыве? Осуществляет ли Москва

контроль над этими территориями? — это весьма острые вопросы

нашей внутренней геополитики.

Геополитика как учение и как идеология

Здесь обычно имеется в виду политический реализм

в международных отношениях с идеей о вечной борьбе государств за

могущество, за расширение территорий и влияние, а также с весьма

абстрактными и ригидными представлениями о «Хартленде», «силах

моря и силах суши», «мировых осях», «месторазвитии» и т. п.

В некотором смысле геополитика-учение действительно сходна с

алхимией и астрологией: это целое мировоззрение, где философские,

ценностные, практические аспекты еще не отделены от собственно

научных — эмпирических и теоретических. Разница состоит в том, что

действительные науки — химия и астрономия — вытеснили своих

предшественниц, как минимум, из академической среды, тогда как

геополитика-учение зачастую еще доминирует, даже воспринимается

как «откровение», заменяющее, например, марксизм-ленинизм, а то и

соединяющееся с ним в причудливых формах.

Любой чрезмерно надутый пузырь лопается. Когда геополитика-

учение пытается заменить собой все вопросы международных

отношений, права, ценностей, миграций, экологии, технологического

развития, экономики, культуры, тогда она точно превращается

в «соблазн» и «фейк» — в геополитику-идеологию.

О последней говорить не особо интересно. Сочные и пахучие

образцы «геополитики» как идеологии и пропаганды явлены во

множественных текстах, выступлениях упомянутых выше А. Дугина и

Ко, в официальной риторике «собирания земель», «русского мира»,

«преодоления геополитической катастрофы», «противостояния однополярному миру» и т. п.

Геополитика как чистая (фундаментальная) наука

Вся мировая история свидетельствует: военно-политический

контроль над территориями меняется со временем, иногда военным,

иногда мирным путем, а эти изменения имеют кардинальную

142


значимость не только для населения этих территорий, но также для процессов

государственного, социального, экономического,технологического,

культурного, духовного развития всех

задействованных и окружающих обществ.

Есть ли закономерности, механизмы, паттерны таких изменений?

Да, есть. Почему же тогда не появиться геополитической науке,

изучающей эту столь важную и столь сложную геополитическую

реальность?

Здесь нет места и возможности доказывать высокий уровень

развития геополитики-науки, достигнутый, начиная со второй

половины XX в. В свое время наиболее яркие статьи и фрагменты книг

западных ученых я опубликовал в 3-м выпуске Альманаха « Время

мира» [Война и геополитика, 2003].

Отвергающим всю геополитику как «соблазн» и «фейк» обычно

рекомендую блестящую теоретическую работу Рэндалла Коллинза

« Предсказание в макросоциологии: случай Советского коллапса», где

есть и принципы его теории геополитической динамики, и их

приложение к распаду Варшавского блока и СССР, и глубокий анализ

связи геополитики с теориями революции, и явное изложение

методологии обоснованных предсказаний [Коллинз, 2015, гл. 2].

Коллинза неоднократно критиковали за эту работу, как правило,

указывая на гипертрофию внимания к внешней геополитике и

недостаточный

учет

внутренних

(социально-экономических,

национальных, идеологических и других) факторов распада. Такого

рода критика не учитывает, во-первых, самостоятельной ценности

применения аналитически выделенной аспектной теории (в данном

случае — геополитической), оказавшейся достаточно сильной не

только для полноценного научного объяснения, но и для

предсказания (см. [Гемпель, 2000]), во-вторых, того что

геополитическое объяснение отнюдь не отвергает внутренние

факторы, а напротив, органически увязывается с концепциями

динамики внутри Варшавского блока и внутри СССР.

Сам Коллинз в этой главе говорит о делегитимации власти и

коммунистической идеологии, о ресурсном напряжении (во многом

вследствие перестроечных реформ, принявших к концу 1980-х гг.

форму товарного голода) и о межнациональной напряженности,

связанной со сверхрасширением. Вообще говоря, в современной

мировой и отечественной литературе нет недостатка

в альтернативных версиях «главного фактора» или «комплекса

главных факторов» коммунистического коллапса, но никто, кроме

Коллинза, до сих пор не сумел представить общую теорию,

полученную на другом материале, которая в соединении с

фактическими данными об СССР и Варшавском блоке 1980-х гг. дала

143


бы в качестве дедуктивного вывода предсказание распада этих

структур. В книге «Макроистория:  очерки  социологии  большой

длительности» Р. Коллинз представляет нетривиальные теории

происхождения демократии (!), этносов и наций, процессов

бюрократизации, секуляризации, развития рыночной экономики,

национальных систем образования, опять же на основе

закономерностей и эффектов геополитической динамики [Там

же, гл. 3-6]. Ознакомившись с этими идеями, результатами и поняв их,

критики геополитики уже не осмелились бы приклеивать к ней ярлыки

«соблазна», «фейка» или «тщеты».


Геополитика (геостратегия)

как прикладная наука и технология

Пусть большинство современных государств не строит реальных

планов территориальных расширений (военных захватов, аннексий,

аншлюсов), но уж точно все правители и правительства

заинтересованы в сохранении территориальной целостности, а также

в росте своего престижа и влияния на международной арене.

Здесь и приходим к тонкому, мало кем осознаваемому вопросу: чем

же отличается геополитика-учение (с идеологией и пропагандой) от

геостратегии — геополитики как прикладной науки (в пределе —

технологии)?

Медицина как прикладная наука отличается от всех биологических,

психологических наук о человеке тем, что имеет в основе вполне

определенный комплекс ценностей и целей: жизнь, здоровье,

избавление от страданий, долголетие. Хотя и здесь есть свои тонкости

(те же острые вопросы об эвтаназии, абортах), все-таки обычно

ключевые ценности медицины сомнению не подвергаются.

С геополитикой иначе. Прорыв из геополитики-учения как алхимии

и «фейка» происходит при осознании неочевидности и

множественности целей государств относительно своих и,

в особенности, чужих территорий.


Главная дилемма геостратегии:

гегемония или лидерство?

Как любит говорить тот же Р. Коллинз: «Мудрость современной

геополитики — быть скромным», т. е. не жаждать расширения, тем

более, нарушая правила, терпя санкции, потерю союзников и

партнеров. Это означает, что казавшиеся очевидными догмы

классической геополитики о необходимости расширения «жизненного

пространства» уже не просто поставлены под вопрос, но отвергаются

геополитической мудростью.

144


Сохранение территориальной целостности «любой ценой» тоже

перестает быть абсолютной нормой. Мирные отказы от колоний

(послевоенные Великобритания и Франция) и провинций (Швеция —

от Норвегии и Финляндии), мирные «разводы» (советские республики,

Чехия  и Словакия) опровергают привычные стенания

о «геополитических катастрофах».

Универсальными и неизбывными остаются стремления правителей

и государств увеличить свой престиж и влияние, но расширение

подвластной территории в современном мире, особенно

принудительное и насильственное, нарушающее право, ведет уже к

обратному эффекту — изоляции и изгойству.

Если классическая геополитика (учение, мировоззрение) рождалась

как родственная Realpolitik — политическому реализму (с анархией

государств на международной арене и их борьбой за могущество через

войны), то современная прикладная геополитика (геостратегия) вполне

может быть интегрирована с идеализмом-либерализмом

в международных отношениях (с идеалами, ценностями, мирным

сотрудничеством и проч. — по Руссо и Канту).

В геостратегии могут преследоваться и сугубо гегемонистские

задачи. Таковы идеи Зб. Бжезинского, в книге которого о Евразии

(« Великая шахматная доска») откровенно преследуются интересы

американского доминирования, хотя и прикрываются риторикой о

свободе и благополучии народов, живущих на этом континенте

[Бжезинский, 1998].

Сквозная тема в истории дипломатии такова: прикрываясь

высокими идеями и претензиями на религиозное, моральное,

идеологическое лидерство, правители и державы стремятся к

гегемонии: от Афинского союза, Рима, папства и Московии — до

СССР и нынешних США. Грань между лидерством и гегемонией

действительно тонкая и нередко исчезающая. Некоторые авторы

отказываются видеть различия, соединяя геополитическое лидерство и

геополитическую гегемонию в понятия типа «неоимперия»

[Гольцов, 2016]. Однако в современных реалиях может быть

установлена четко: настоящие лидеры действуют согласно

международному праву, могут предлагать изменения в нем, но с явной

общей пользой для мира и сотрудничества, тогда как стремящиеся к

удержанию или захвату гегемонии нарушают право и/или пытаются

его подверстать сугубо под свои интересы.

Реальность как внешней, так и внутренней геополитики состоит

в неизбывности территориальных конфликтов (за спорные территории,

за отделение). Они не прекратятся никогда.

145


Делающие ставку на гегемонию будут извлекать из таких

конфликтов выгоды для себя или даже разжигать новые

(«управляемый хаос», зачастую теряющий управление).

Для стремящихся к лидерству, для коалиции миролюбивых

государств, для соответствующих организаций (ООН и др.) найти

способ цивилизованного, правового разрешения таких конфликтов, а

также средства и приема принуждения государств к выполнению

правовых решений, — вот актуальнейшая и до сих пор не решенная

задача прикладной геополитики как на глобальном, так и на

региональном уровнях. На мой взгляд, лучшее решение — переход от

принципа «пакт победителей» (именно такова природа Совета

Безопасности ООН) к принципу верховенства права, а значит, и судов

как на глобальном, так и на региональном уровнях (см. гл. 5 данной

книги, а также [Розов, 2011, гл. 21]).


Геополитика в контексте макросоциологии

Подобно тому, как современную геостратегию украшают

скромность и уважение к праву, так и чистая, фундаментальная

геополитика как наука не должна раздуваться сверх меры и пытаться

покрыть смежные, связанные с ней, но автономные сферы

международных отношений: геоэкономику, геокультуру, а также

транснациональные вопросы миграций, гражданства, экологии,

образовательной мобильности, защиты здоровья в борьбе с

эпидемиями и т. д.

Ни один из вопросов международных отношений не решается без

учета контроля над территориями, т. е. без учета геополитики. Кроме

того, люди во всем мире покупают престижные товары и услуги, едут

учиться и лечиться в престижные страны, даже девушки выходят

замуж чаще за граждан престижной страны. Увы, до сих пор престиж

страны определяется на поле геополитики (пусть сейчас больше не

через военную силу, а через лидерство и влияние).

Однако сама динамика геополитического контроля

(территориальные расширения, сжатия, объединения и разделы)

зависит от ресурсов, а это уже экономика, демография, технологии и

человеческий капитал.

Оборонительные союзы заключают с близкими по духу, религии,

ценностям, а это уже сфера культуры и геокультуры.

Иными словами, геополитическая динамика (реальность) тесно

связана с рядоположенными геокультурной, геоэкономической,

миграционной-демографической динамиками. Таким же образом и

геополитика как наука в рамках «зонтичной» дисциплины —

исторической макросоциологии [Розов, 2009; Коллинз, 2015] занимает

146


свое ограниченное, но исключительно важное место среди других

социальных наук — теории международных отношений, мировой

экономики, демографии, культурологии и теории цивилизаций.


Что делать с «провалами» геополитики

Можно показать, что благодаря проведенному различению

значений термина «геополитика», уточнению направленности и

достижений современной геополитики-науки, разнообразия целей и

ценностей геостратегии, разного отношения ее к международному

праву все основные претензии к геополитике бьют мимо цели.

Бывает и так, что явно относящиеся к геополитике решения и

действия, новые эпохальные явления (как правило, позитивные)

почему-то из нее вычеркиваются. Нередко суровые критики

геополитики обнаруживают, что их осведомленность в этой сфере

знаний не простирается дальше работ классиков середины XX в.

Рассмотрим здесь только три примера в тексте А. Зубова,

который приложил немало усилий, чтобы разоблачить «тщету»

геополитики фактами.

«Дело в том, что в том мире, в старой России, политика определялась

многими факторами и, в первую очередь, принципом безопасности. Для

России безопасным фактором было то, что лучше вступить в союз с

Англией и Францией, чем с Германией. Никакой тут геополитики не

было ни на йоту. Это был вопрос безопасности, расчета, практического

интереса» [Зубов, 2016].

Если геополитика как реальность включает все, что касается

могущества над территориями, то очевидно следующее: принцип

безопасности (защита своих территорий от внешнего нападения)

прямо относится и к этой геополитической реальности, и к

геостратегии. Странный тезис о том, что государственный «расчет и

практический интерес» в делах войны, мира и стратегических союзов

не относится к сфере геополитики «ни на йоту», оставим на совести

А. Зубова. Далее уважаемый критик воспроизводит популярный

журналистский тезис о том, что дальняя авиация, новые средства

доставки, дескать, полностью отменяют фундаментальные принципы и

закономерности геополитики:

«Появление стратегической авиации с конца 30-х годов заставило

английских геополитиков идти к теории целостного мира. Маккиндер

успел написать книгу о целостном мире. Через несколько лет (еще

Маккиндер успел увидеть) появилось ядерное оружие. А потом

появились средства доставки. И уж какой теперь хартлэнд? Какие

полумесяцы? Очевидно, что весь мир достижим от Антарктиды до

Арктики, и нажатие кнопки может поразить любую цель повсюду. То

есть понятие геополитических регионов потеряло всякий смысл»

[Зубов, 2016].

147


Этот пассаж смотрится убедительно, но только на первый,

поверхностный взгляд. Действительно, одноразовая операция с

помощью дальней авиации может быть осуществлена за тысячи

километров. Но достигается ли при этом сдвиг в могуществе на

территориях? Учитывается ли возможное сопротивление?

Для полноценного территориального контроля приходится

вводить, дислоцировать сухопутные войска. Если же находится

сила, которая этому сопротивляется, то тут же встают все

классические вопросы с дальней доставкой армии и ее снабжения,

дороговизны этой доставки, необходимости защиты линий

коммуникаций от вражеских атак, что умножает стоимость,

увеличивает логистический груз не в разы, а на порядки. Тут и

выясняется как минимум следующее:

а) преимуществом обладают соседние к месту боев державы,

б) чрезмерное расширение, ведение войны вдали от собственного

хартленда чревато большими потерями и поражением (испытано

Америкой во Вьетнамской войне),

в) воевать на одном фронте можно успешно, только если сохраняется

безопасность на остальных границах и т. д.

А это и есть простейшие классические принципы геополитики,

которые журналисты и профессор А. Зубов посчитали

«потерявшими всякий смысл».

Далее утверждается, что объединение стран в Европейский

Союз будто бы опровергает геополитику:

«Как бы ни объяснять мир, очевидно, что послевоенная Европа дала

ярчайший в истории пример нового типа сложения надгосударственных

отношений. Это не господство, не imperium, это сотрудничество.

Взаимовыгодное содружество — commonwealth. Пережив ужасы войны,

зная все неуспехи, все недостатки системы установления мира после

Первой мировой войны, Европа пошла по совершенно другому пути —

созданию единого надгосударственного образования. Это был долгий

процесс, с целью не допустить новой войны, не допустить передела

границ, хорошие они или плохие. Не допустить соперничества

государств друг с другом как, если угодно, естественных животных

субъектов. И они добились успеха […] современная Европа показала

пример невиданного изменения сознания» [Зубов, 2016].

Европейский Союз (ЕС) являет собой пример конфедерации с

относительно мягким центром управления, что отнюдь не является

уникальным в мировой истории. Действительную уникальность этой

конфедерации составляют такие признаки, как индустриальный,

постиндустриальный и демократический характер стран-участниц с

развитой сквозной государственностью, а также большой

надстроенный аппарат бюрократических, представительных и прочих

органов.

148


Противоречит ли это принципу Realpolitik, согласно которому

государства стремятся только к наращиванию своего могущества и к

ослаблению соседей? Да, отчасти противоречит, хотя зачинатели и

лидеры объединения (Германия и Франция) явно не без пользы для

своих экономик, не без планов экономической и культурной экспансии

столь активно вкладывали силы и средства в этот грандиозный проект.

Но даже если бы не было и этого интереса, широкое понимание

геополитики как сферы взаимодействий относительно могущества на

территориях полностью объемлет феномен ЕС, его появление,

развитие как содружества держав, нынешние кризисы, дальнейшие

успехи или провалы, которые приведут либо к сокращению контроля и

распаду конфедерации, либо к расширению частичного могущества на

новых территориях.

Любопытно, что в этом «небывалом ранее» и «уникальном»

явлении обнаруживаются вполне классические закономерности

геополитики. В частности, известный рост претензий, политической

силы и значимости этнических меньшинств и провинций в странах ЕС

объясняется тем, что существенная часть финансовых, административных и политико-правовых ресурсов перешла от

национальных государств (как бывших суверенов) на

наднациональный уровень в Брюссель. Это неизбежно привело к

частичной утере легитимности национальных правительств, а вместе с

ними и доминирующей этнической группы. Но именно в этих

условиях обычно происходит подъем этнического сознания окраин и

меньшинств [Коллинз, 2015, гл. 3]. В других обстоятельствах (война,

смута, революция, распад государства) это выражается в

«национально-освободительных восстаниях» или «сепаратизме» (кому

как нравится называть), тогда как в добровольной, мирной

конфедерации ЕС та же закономерность получила мягкую форму

правовых, финансовых, культурных, языковых, образовательных и

прочих претензий этнических меньшинств и провинций. Заметим, что

брюссельская бюрократия отнюдь не случайно настаивает на

«принципе субсидиарности» (решения всех вопросов на самом низком

возможном уровне), вступая тем самым в негласный союз с городами,

провинциями, местечками всей объединенной Европы поверх

национальных правительств.

Действительно, в объединенной Европе имеет место сложная и

динамичная конфигурация могущества на территориях. Эйфория

отказа от границ уже проходит из-за продолжающихся волн беженцев

и экономических мигрантов из неблагополучных районов Азии и

Африки. Судя по всему, в будущем шенгенская проницаемость границ,

149


если и останется, то только при укреплении внешних границ самого

ЕС, что еще раз подтверждает неизбывную значимость контроля над

территориями, обязательность заботы о могуществе и безопасности, а

значит, и неотменимость геополитики.


Геополитика и российский контекст

В осмыслении истории России, во многом определенной

факторами военного и имперского характера, с ее циклами

модернизации, стагнации, авторитарных откатов, либерализаций и

кризисов, моменты внешней и внутренней геополитики играют

огромную роль [Розов 2011, гл. 11, 20, 21].

Вызывающая протест в либеральных кругах гипертрофия

геополитической риторики (идеологии, пропаганды) в российском

публичном дискурсе вызвала обычный для русского ума

рефлекторный ответ типа «отменить и запретить». Поскольку власти

на запреты у либералов нет, они делают попытки полностью ее

дискредитировать как «занятие неудачников». При этом с водой

выбрасывают ребенка: с гегемонистской, агрессивной, имперской

геополитической идеологией и пропагандой пытаются выкинуть «с

корабля современности» вообще всю геополитику, отрицая право на

существование геостратегии, обзывая геополитическую теорию

«лженаукой».

Да, Россия попала в нынешнюю незавидную ситуацию во многом

по геополитическим причинам. Коротко говоря, с треском провалилась

избранная имперская геостратегия, направленная на восстановление

гегемонии на постсоветском пространстве.

Результаты последней сирийской авантюры не особенно

впечатляют. Если и есть от них польза для престижа и сохранения

военного присутствия России в Средиземном море, то она

перекрывается вредом от терроризма, вспыхнувшей вражды с

сильнейшей в том регионе державой — Турцией, напряжениями в

отношениях с суннитским большинством исламского мира, с

коалицией центров мирового влияния и силы (во главе с США и

НАТО, нравится это кому-либо или нет), с приверженцами светского и

демократического развития Сирии (все они — противники Б. Асада), с

Саудовской Аравией и с Израилем (из-за «дружбы» с

террористической Хезболлой и фундаменталистским Ираном).

К тому же, само это военное присутствие России в

Средиземноморье (база в Латакии), будучи весьма затратным, никак не

помогает национальной безопасности, оно не достаточно для какого-

либо расширения влияния, но, будучи уязвимым для местных

150


враждебных сил, как раз является большим фактором риска для

«престижа могущества» России. А ведь ради него, в первую очередь, и

была начата сирийская кампания.


Теория геополитической динамики как основа анализа

Чтобы показать полезность геополитики как науки для понимания

происходящих процессов, возьмем ту же теорию Р. Коллинза, с

помощью которой он в 1980 г. предсказал распад «Советской

империи» (Варшавского блока и СССР).

Что же полезного может дать эта теория и опыт предсказания для

современной российской геополитики? Насколько оправданы часто

звучащие тревоги об опасности дальнейшего распада России? Откуда

ждать главных угроз? Каковы перспективы укрепления российских

геополитических позиций? Детально все эти вопросы были

рассмотрены в другом месте [Розов 2011, гл. 20-21]. Здесь укажем

только на основные направления мысли, толчок к которым дают

принципы теории геополитической динамики Р. Коллинза.

Большое богатство и большое население страны способствуют

ее расширению за счет меньших соседей. Все без исключения новые

страны, имевшие ранее статус республик СССР, обладают меньшими

геополитическими ресурсами (богатством и населением), чем

Российская Федерация, поэтому именно она для них представляет

объективную опасность, которая, в частности, реализовалась

в практической аннексии грузинских провинций под видом признания

их независимости. Объединенная Европа отчасти сама страдает от

сверхрасширения, что проявилось в плачевных следствиях утраты

контроля за финансами отдельных стран, особенно Греции, в утрате

контроля за внешними границами и растущим напряжением от

захлестывающих волн беженцев из Ближнего Востока и Северной

Африки.

Главные военные державы западной Европы отделены от России

целым слоем малых буферных государств, поэтому страхи перед

Западом и НАТО обусловлены, скорее, возобновлением советской

риторики «для внутреннего пользования», а не реальными угрозами.

Принцип ресурсного преимущества уже два десятилетия работает

на Китай. Если расширить понятие экспансии с открытого завоевания

или аннексии до надежного извлечения наиболее ценных ресурсов из

соседней территории, то приходится признать, что Китай, согласно

долговременным программам «сотрудничества», все больше

становится скрытым владельцем богатых сырьевых ресурсов

Восточной Сибири. Очевидно также, что при продолжении тенденции

вымывания российского населения с Дальнего Востока при

одновременном бурном росте городов, промышленности и населения

151


северо-восточных китайских провинций принадлежность Приморья

России будет все более зыбкой, и оно становится первым

претендентом на отпадение в случае глубокого внутреннего

политического конфликта.

По параметру невыгодная центральность / выгодная окраинность

(грубо говоря, отношение длины потенциально опасных границ к

длине безопасных) положение Российской Федерации более

благоприятно, чем СССР, опять же из-за появления малых буферных

государств на Юге и Западе. Однако центральная позиция по-

прежнему обусловливает немалое геополитическое напряжение: до

сих пор потенциальным противником официально считаются НАТО и

США, что ведет к удержанию значительных военных сил на Западе и

на Дальнем Востоке. Кавказ, Таджикистан и китайская граница также

оттягивают значительные военные ресурсы. При продолжении

падения мировых цен на российский сырьевой экспорт данные

напряжения непременно проявятся.

Геополитическая центральность снижается, когда опасные

границы переводятся в разряд безопасных, а это достигается за счет

надежных союзов с теми, кому можно доверять и кто не планирует

посягать на чужую территорию. Кроме того, по принципу

шахматной доски (враг моего врага — мой друг), снизить угрозы со

стороны наиболее опасных границ можно через оборонительный союз

со всеми актуальными и вероятными противниками угрожающей

державы.

Из этих соображений и теории Р. Коллинза прямо вытекают

императивы установления прочных дружественных союзов с Европой,

США, с Турцией (с которой как раз и началась досадная и крайне

невыгодная для России вражда), а также с Тайванем, Вьетнамом,

Индией (странами, которые испытывают угрозы или напряженность

в отношениях с Китаем), устранения напряженности на Кавказе

(мирный договор и уход с бывших грузинских территорий, которые

России ничего не дают, кроме финансовых и репутационных

издержек).

Фактор сверхрасширения и соответствующая опасность дробления

(фрагментации) для России с ее по-прежнему огромной территорией,

отнюдь не исчезли. Коммуникационные, экономические и отчасти

даже культурные отношения уже упомянутого Приморья с Китаем,

Калининградского анклава — с Европейским Союзом, мусульманских

республик — с Турцией и арабскими ваххабитами, Карелии — с

Финляндией уже сейчас примерно равны или даже более сильны, чем

связи этих регионов с Москвой и остальной Россией. Центральная

власть эти проблемы видит, но пытается по старосоветским

привычкам решать их через «укрепление вертикали», бюджетный

152


поводок, все новые запреты и официозную риторику о «величии» и

«единстве». Геополитическая теория дает подсказки для совсем иных приоритетов

в политике удержания территорий. Главными структурными факторами, способствующими сохранению

целостности страны, являются:

а) снижение логистических издержек во внутренних коммуникациях,

б) приверженность населения окраин включенности в общенациональное целое в противоположность отчуждению от

репрессивного центра,

в) рост экономических выгод для окраин в рыночных взаимодействиях с другими регионами страны.

Соответственно, упор следует делать отнюдь не на «вертикаль» и

запреты, а на дорожную сеть, логистические хабы, на создание таких

правовых и экономических условий, при которых власти и население

окраин могли бы извлекать все большую выгоду из своей

пограничной позиции во все более тесном обмене с другими

регионами России.

Вполне актуальными для современной России выглядят

следующие положения синтетической теории и результаты

динамического моделирования [Коллинз, 2015, Приложение А].

Правители с тем большей готовностью ввязываются во внешний

конфликт, чем больше страдают от подрыва своей легитимности. При

этом уровень успеха или неудачи определяется тем, превосходит ли

государство противников в своих ресурсах, либо они обладают

совокупным преимуществом. Режим, легитимность которого

подорвана выборными фальсификациями и массовыми столичными

протестами (с декабря 2011 г.), вполне может пойти на военную

авантюру (например, вновь против Грузии, Украины или даже против

стран Прибалтики 37 ), но выиграет только при условии полной

37Вот что читаем в анонсе книги начальника сектора стран Западной Европы

Центра евроатлантических исследований РИСИ Л. М. Воробьевой

«Прибалтика на разломах международного соперничества»: «Встает

вопрос, как в новом реинтеграционном процессе рассматривать

Прибалтику. Является она для нас временно утерянной частью имперского,

а затем и постсоветского пространства, или же мы соглашаемся с

необратимостью её перехода в сферу притяжения западной цивилизации.

Тем, для кого Прибалтика – отрезанный ломоть, только потому, что она

сегодня в составе НАТО и Евросоюза, и только потому, что прибалтийские

народы якобы имманентно враждебны русскому народу, я предлагаю

прочесть книгу ”Прибалтика  на  разломах международного

153


изоляции своих противников. Совокупная же их поддержка со

стороны США, ЕС и Турции (как члена НАТО) способна привести к

военному и репутационному провалу России на внешней арене.

Даже если на такой авантюрный шаг российские правители не

решатся, они уже сейчас явственно наращивают военные расходы и

военную промышленность, что делает актуальными эффекты

растущей «индустрии оружия» Само это увеличивает в перспективе

вероятность военных авантюр, поскольку

«в условиях высокой зависимости экономики от государства правитель

прямо переводит дефицит своей легитимности в желание начать

международный конфликт» [Там же].

При вероятном противостоянии таким авантюрам со стороны

западной коалиции, с учетом сохранения угроз на востоке страны,

вряд ли можно рассчитывать на серьезные военные успехи и на

территориальное расширение для России. Внешние авантюры, скорее

всего, получат негативное подкрепление и прекратятся (случаи с

проектом «Русская весна» 2014 г. и Сирийской кампанией 2015 г. это

подтверждают).

Зато накопленная военная мощь будет

перенаправлена на репрессивное поддержание режима внутри страны,

что явится существенным фактором в кризисной динамике (в этом

плане учреждение в апреле 2016 г. Национальной гвардии как

могучей силовой структуры отнюдь не случайно).

До какого-то предела возросшая военная мощь режима будет

играть стабилизирующую роль в «подмораживании России», но при

углублении кризиса, внутриэлитном расколе и появлении новых

агрессивных центров силы эти военные ресурсы станут большим

соблазном для силового разрешения политических конфликтов, а

значит, мирно настроенная оппозиция должна быть готова

противодействовать такому развитию событий, чреватому

гражданской войной [Розов, 2011, гл. 14].

Мудрость геополитики — эффективность геостратегии

Мораль заключается отнюдь не в «отмене» геополитики (даже

имперскую риторику никак не запретишь, если признавать свободу

слова). Как раз в сложившейся ситуации требуется особенно

внимательное отношение к моделям, концепциям, фактическим и

теоретическим знаниям, накопленным в геополитической науке.

соперничества” и хорошенько поразмыслить над теми фактами, которые

в ней приведены. Те же, кто рассматривает Прибалтику временно

утерянной территорией, книга поможет укрепиться в своей правоте»

154


В добродетели мудрой и эффективной геостратегии, прямо

основанные на закономерностях, выявленных геополитикой-наукой,

входят, кроме упомянутой скромности, также умение заключать

прочные союзы с сильными, влиятельными державами, избегать

вражды и силового противостояния с ними, не допускать

сверхрасширения, развивать свою экономику, социальную сферу и

культуру, максимально увеличивая присутствие на международных

рынках и соответствующих аренах престижа, наращивая тем самым

свой авторитет и привлекательность как союзника и лидера.

Действительно, только на фейковой геополитике-идеологии может

основываться столь дурная геостратегия, когда все делается ровно

наоборот: вместо скромности — аннексия и ухарские прожекты

дальнейшей территориальной экспансии, вместо прочных союзов с

влиятельными державами — вражда с ними, чреватая насилием и

войной, дальние авантюры с проблемной логистикой, попадание в

политико-экономическую изоляцию, потеря прежних союзников из

числа соседей, которые уже сами опасаются стать жертвами экспансии.

Бесспорно, корень проблем лежит в политико-правовом устройстве

самой России (насущная необходимость восстановления независимого

суда, нормальных выборов, разделения властей, демонополизации,

защиты собственности и инвестиций, прав и свобод граждан и проч.).

Но постсоветская Россия настолько уже тесно вплетена

в международные взаимодействия (в отличие от СССР с его железным

занавесом), что без снятия геополитических напряжений вообще

нельзя рассчитывать на какое-либо технологическое, экономическое,

социальное развитие. Кроме того, остаются острыми вопросы

внутренней геополитики, провалов федерализма, когда

сверхзависимость подавляющего большинства регионов от Москвы

сочетается с повсеместным полуфеодальным авторитаризмом, с

возникновением лишь по видимости лояльных центру анклавов

криминального и диктаторского характера.

Вернемся к вынесенной в название главы формуле с плавающей

запятой «геополитика: отменить нельзя развивать». Значения термина

«геополитика» выше разделены и основные принципы обращения с

ними сформулированы. Соответственно и решение оказывается

многосоставным «мухи отдельно, котлеты отдельно»:

 призывающих к войне и насилию привлекать к суду согласно

действующему законодательству;

 имперскую риторику и пропаганду территориального

расширения критиковать, высмеивать или игнорировать как

вредную чепуху;

155




отечественную геополитическую науку всемерно развивать с

учетом достигнутого мирового уровня, с непременным

проведением оригинальных теоретических, модельных,

сравнительно-исторических исследований;



способствовать созданию и конкуренции нескольких

независимых аналитических центров по выработке государственной геостратегии, но на основе не

экспансионистской идеологии, а современного научного

знания, с направленностью не к гегемонии, а к лидерству, что

возможно только при уважении к международному праву и

общезначимым ценностям [Розов, 1998, разд. 2.1].

156

## Глава 10. Критика реформы РАН учеными и базовые ценности. российской науки

Наука в России переживает непростые времена. До объявленных

реформ РАН мало кто был доволен организацией научных

исследований, системой управления и распределения средств; разве

что высшие академические чины, дежурно говоря о необходимости

реформ, на деле предпочитали status quo. За прошедшее с осени 2013 г.

время в научной среде практически не сыскать довольных и

ожидающих перемен к лучшему. В основном, настроения — смутно-

тревожные, иногда вплоть до откровенной злости и отчаяния.

Недовольство артикулируется на конференциях, в многочисленных

публикациях. Рассмотрим наиболее внятную критику проводимых

реформ и альтернативные предложения.

Ученые против бюрократизации

В статье с говорящим названием « Бюрократизация как способ

разгрома науки и удушения ученых» читаем:

«При переходе в ФАНО 39 бюрократическая нагрузка многократно

увеличилась, хотя декларировалось обратное […] В ФАНО, практически

не понимая сути того, что делают в подведомственных ему научных

институтах, пытаются выдумать совершенно формальные показатели и

ими отчитываться. Частично это происходит от дискомфорта, который

испытывает человек, занимаясь малопонятным ему делом. Отсюда и

“кривой“ язык составляемых ими документов» [Фрадков, 2015].

Более всего ученых раздражают постоянно растущие требования к

отчетности и качество «спускаемой» документации40.

38 В основу главы положен текст одноименной статьи в журнале:

Эпистемология и философия науки, 2015. Т. XLVI, № 4. С.180-198.

39 ФАНО – Федеральное агентство научных организаций, новое ведомство,

созданное в рамках реформы РАН для управления академическими НИИ;

как предполагалось, в целях оптимизации их деятельности.

40 См. распоряжение ФАНО от 8 июля 2014 года, включающее список из 12

показателей:

1. среднесписочная численность научных работников;

2. доля работников административно-управленческого

и вспомогательного персонала в общей численности работников

учреждения;

3. средняя заработная плата научных сотрудников;

4. отношение средней заработной платы научных сотрудников к

средней заработной плате в соответствующем регионе;

157


«Что мы имеем на сегодняшний день? Документы, по которым мы

должны работать, часто бессмысленны. Сведения излишни, собираются

бессмысленно часто, написаны неудобоваримо и, что хуже всего,

безграмотно. Нам, технарям, еще не очень страшно, а филологам это все

равно что математикам сказать, что 2·2 = 5, и по этому правилу

заставить работать. Исполнять такие распоряжения унизительно для

ученых и вредно для науки. Такая бюрократическая реформа ведет к

разгрому науки и, по существу, травит ученых, тех, кто эту науку делает.

Что же нам делать?» [Там же].

Некоторые смотрят глубже, трактуют неприятности с отчетностью

как эффект появления новой внешней управляющей структуры,

обвиняют ее в наметившемся снижении научной продуктивности:

«В то же время риск снижения уровня научных исследований был виден

с самого начала, и об этом много говорилось. Дело в том, что введение

в цепочку управления еще одного звена, независимого от РАН,

работающего по принципиально другим регламентам, снижает

оперативность и качество принимаемых решений, увеличивает

бюрократическую нагрузку, приводит к увеличению административного

аппарата.

К сожалению, все эти опасения подтвердились.

Бюрократическая нагрузка на институты возросла, по экспертным

оценкам, примерно в четыре раза. Это, в свою очередь, вынуждает

ученых заниматься административным бумаготворчеством, что

5.численность работников, выполняющих научные исследования и

разработки (всего);

6.соотношение средней заработной платы руководителя и средней

заработной платы работников учреждения;

7.удельный вес средств, полученных научной организацией из

внебюджетных источников;

8.удельный вес научных работников (исследователей) в возрасте до 39

лет в общей численности научных работников (исследователей);

9.доля научных работников (исследователей), осуществляющих

преподавательскую деятельность, в общей численности научных

работников (исследователей);

10. число публикаций организации, индексируемых в Международной

информационно-аналитической системе научного цитирования Web

of Science, в расчете на 100 исследователей;

11. число цитат публикаций сотрудников организации, индексируемых

в Международной информационно-аналитической системе научного

цитирования Web of Science, в расчете на 100 публикаций

сотрудников;

12. число цитат публикаций сотрудников организации, индексируемых

в информационно-аналитической системе научного цитирования

РИНЦ, в расчете на 100 публикаций сотрудников. «При отсутствии

положительной динамики показателей индикаторов деятельности

федеральный государственных учреждений предоставление дополнительных

ассигнований будет приостанавливаться»,

http://fano.gov.ru/common/upload/library/2014/07/main/analiz_zp.rar.

158


очевидно является для них действительно несвойственной функцией и

не способствует повышению уровня исследований. Результаты не

заставили себя ждать: по предварительным итогам, в 2014 году доля

публикаций российских ученых в ведущих мировых научных журналах

сохранила устойчивую тенденцию к снижению» [Иванов, 2015].

Претензии этим не ограничиваются. Критики усматривают особый

способ, принятый новой управляющей структурой для снятия с себя

ответственности:

«При этом для легитимизации принимаемых решений используется

механизм общественных советов: Общественный совет МОН

(Министерства образования и науки — Н. Р.), Совет по науке МОН,

Научно-координационный совет ФАНО. Иначе говоря, решения такого

представительного органа, как Президиум РАН, в состав которого

входят выдающиеся ученые, избираемые научным сообществом тайным

голосованием, подменяются мнением совета, члены которого

назначаются приказом соответствующего руководителя. Тем самым

формируется механизм административной безответственности, когда

в случае возникновения нештатной ситуации чиновник может спрятаться

за мнение общественности. С другой стороны, в случае несогласия с

решением Совета (а такое тоже бывает) его можно просто

проигнорировать. Кроме того, чиновники не обязаны выносить на

рассмотрение общественных советов свои решения. Так, например, и

произошло с законом о реформировании РАН, при разработке и

рассмотрении которого Минобрнауки России обошлось без мнения

своего Совета научной общественности» [Там же].


Научное творчество не терпит принуждения

Ученые протестуют против внешнего контроля и принуждения,

традиционно апеллируя к специфике исследовательской деятельности,

творчества, личностных свойств людей, посвятившихся себя науке

[Пуанкаре, 1990]. Вот как пишут о себе математики:

«Теперь о принуждении. Ученые — это особые люди, странно

воспитанные, не похожие на других. Если говорить о странности, то это

особенно верно в отношении математиков. Это люди, которые получают

удовольствие от процесса познания. А без удовольствия никакой

серьезной мотивации быть не может, это уже просто биология. Такой

дар встречается нечасто, он драгоценен. Здесь не может быть даже

общечеловеческих критериев: ученый сам оптимально расходует свое

время (поэтому всяческие графики посещаемости смешны и опасны), он

самомотивирует себя, занимаясь тем, что ему нравится, что он умеет, что

его оправдывает, что его раскрывает как личность. Конечно, для этого

нужен особый психологический тип, но если уж он появился волею звезд,

так оставьте ученого в покое» [Шкредов, 2015].

Кроме самых общих ламентаций такого рода есть убедительная

предметная критика основных принципов планируемых и проводимых

реформ, связанных с приоритетностью направлений и соответствующей

«структуризацией» научных организаций,

159


конкурсностью в получении средств и способами

оценки эффективности научных исследований. Рассмотрим эти важнейшие

пункты по порядку.

Критика постулирования «приоритетов»

Ученые прогнозируют, к чему приведет внешнее ранжирование

значимости исследовательских направлений:

«Эти документы 41 предусматривают, во-первых, жесткое выделение

приоритетных  научных направлений и в значительной мере

финансирование только этих приоритетных направлений. Во-вторых,

перевод тех мизерных средств, которые идут на базовое финансирование

институтов, в разряд конкурсных. Первая мера приведет к тому, что

целые направления научных исследований, которые не будут признаны

приоритетными, окажутся под ударом или совсем будут закрыты. А

завтра эти области, которые кажутся сегодня “сбоку” от основной линии

развития, могут “выстрелить” или оказаться самыми главными —

интересными, важными и так далее» [Проблемы…, 2015].

Далее авторы приводят пример фундаментального направления,

которое никак не попадает в «приоритеты», но может дать важнейшие

результаты в будущем:

«У нас в Институте ядерных исследований РАН есть команда, несколько

молодых людей, которые занимаются квантовой теорией черных дыр.

Сегодня это направление вряд ли может считаться приоритетным. А

завтра это может стать новым словом в квантовой информатике,

квантовых компьютерах, потому что там поднимаются очень глубокие

вопросы, сейчас совершенно не разработанные, не понятые теоретиками.

Не только у нас, во всем мире на них пока нет ответа. Может оказаться,

что ответ на эти вопросы приведет к совершенно другому пониманию

того, что такое квантовая информатика. А может, и не приведет. Хотя

сейчас модны слова “квантовая информатика”, “квантовые компьютеры”,

никто не может гарантировать, что эта область вообще окажется

востребованной через десяток лет и не окажется тупиковой.

В фундаментальной науке никогда нельзя сказать заранее, какое

направление будет приоритетным даже через 5-10 лет. Конечно, у

государства могут быть свои приоритеты, могут быть какие-то

очевидные направления развития науки, про которые ясно, что они

могут дать важные со всех точек зрения результаты, но должны быть

люди, которые работают в самых разных областях» [Там же].

Ученые категорически настаивают на том, что приоритеты

в развитие науки могут устанавливать только сами исследователи,

причем активно работающие, держащие руки на пульсе новейших

достижений в своей отрасли знания:

«…Хотя в мировой науке публикуется огромное количество работ по

многим направлениям, они критически оцениваются внутри научного

сообщества, что позволяет сконцентрировать дальнейшую научную

41 Речь идет о документе [Методические рекомендации…, 2015].

160


активность на перспективных направлениях. Поскольку приоритеты

фундаментальной науки быстро меняются, для их правильной

формулировки требуется способность критически рассматривать свежие

научные публикации и изрядная доля интуиции, чем обладают, пожалуй,

только сами активно работающие ученые. Поэтому такие приоритеты не

могут быть заданы извне — министерствами, ведомствами и даже самим

правительством» [Пшеничнов, 2015].

«Структуризация» и «конкурсность»

как прикрытие «оптимизации»

Поскольку ФАНО по своему происхождению, задачам, функциям и

профессиональному составу естественным образом направлено на

повышение экономической эффективности государственных затрат на

науку, в Агентстве активно прорабатываются планы «избавления от

балласта», что  подразумевает ранжирование академических

институтов согласно неким «национальным приоритетам». Ученые

критикуют этот подход как сиюминутный, волюнтаристский,

игнорирующий внутреннюю логику развития науки и чреватый

организационной чехардой:

«…Авторы предлагают осуществить структуризацию научных

организаций “под определенные государством национальные

приоритеты развития научных исследований и критические

технологии” и на основе “проектного принципа”: “в основе

структуризации научных организаций формируются программы

развития и единые исследовательские

программы с четким пониманием цели и задачи развития,

ожидаемых результатов от реализации такой

исследовательской программы”. С точки зрения не вовлеченного

в научную работу человека, звучит совершенно разумно. Но от

имеющего опыт научной работы читателя не скроется тот факт, что, по

сути, этим предлагается произвести подмену развития, диктуемого

логикой познания в каждой конкретной тематике, на развитие,

направляемое на основе априорных оценок и крайне тяжеловесных,

тяжело корректируемых программ; более того, оргструктуру институтов,

которую было бы правильно закладывать как минимум на несколько

десятилетий, поставить в зависимость от списка приоритетов и

критических технологий, изменяемого чуть ли ни ежегодно»

[Летаров, 2015].

«Избавление от балласта» предполагается подать в качестве

привлекательной идеологии конкурсности. Здесь ученые уже

начинают бить тревогу:

«Перевод всего финансирования науки на конкурсность — приведет к

тому, что большому числу научных коллективов, а может быть, и целых

институтов, будет грозить физическое уничтожение. Конкурсное

финансирование подразумевает, что ученые и коллективы, выигравшие

конкурс, а есть проигравшие. Причем они не обязательно слабее тех, кто

выиграл конкурс. По опыту РФФИ я знаю, что “линия отсечки” всегда

161


достаточно условна. Нередко за бортом оказываются интересные,

сильные проекты, которые нет возможности профинансировать»

[Проблемы…, 2015].

Кроме «оптимизации» среди НИИ предполагается проводить

«оптимизацию» (ранжирование по оплате и сокращение «слабейших»)

внутри самих институтов. Здесь ученые встают на защиту научных

школ, указывают на значимость интеллектуальной среды для успеха

исследований:

«Третья мера, которая может быть введена “Методическими

рекомендациями…”, — это преимущественное финансирование ведущих

ученых. Во-первых, непонятно, что такое “ведущий ученый”, где грань

между ведущим ученым и просто хорошим ученым. Кроме того,

ведущие ученые никогда не существуют в вакууме. По крайней мере,

в большинстве случаев. Может быть, в каких-то разделах науки и один

человек в поле воин, как, скажем, Григорий Перельман, но, вообще

говоря, наука состоит из научных групп, команд и школ. Наша страна

сильна своими научными школами — это уникальное явление. И

выделение ведущих ученых вместо выделения ведущих коллективов,

ведущих научных школ — это тоже тупиковый путь, приводящий к

разрушению» [Там же].

Также критику вызывают планы радикального преобразования всей

структуры и номенклатуры научных учреждений:

«В рамках проекта “Плана структуризации” в качестве “нового облика

сети научных организаций” вместо всем понятных институтов вводятся

слабо различимые “центры” — национальные, федеральные,

региональные, тематические, а также — исследовательские и научные.

Для социогуманитарного знания предложены двусмысленные структуры

— “высшие школы”. Во-первых, считаем, что категорически

неправильно противопоставлять социогуманитарные науки другим

типам фундаментальных исследований, которые ведутся в рамках

естественных и технических наук. Во-вторых, полагаем, что

существующая ныне система академических институтов не изжила себя,

более того, она может и должна играть решающую роль в модернизации

отечественной науки» [Резолюция…, 2015].


Альтернативные предложения: дебютный радикализм

Как известно, критиковать все горазды, но что же в ответ

предлагает научное сообщество?

Еще летом 2013 г. ученые не скупились на самые радикальные

проекты, например, по передаче всех академических НИИ

университетам:

«Институты и лаборатории со всем имуществом надо передать не

чиновникам, а университетам и другим вузам вместе с ассигнованиями,

которые на них отводятся» [Клейн, 2013].

Такой внушительный замах включает также идеи полной

автономизации университетов:

162


«Но не нынешним университетам — слабым, подавленным и зависимым.

Университеты и вузы нужно вывести из-под управления государства.

В них должны соблюдаться общеевропейские академические свободы.

Ректоры и ученые советы должны быть по-настоящему выборными»

[Там же].

Следует отметить, что идеи «структуризации» и «оптимизации» как

ранжирования по качеству и эффективности также не чужды ученым

со смелыми прожектами:

«Кроме того, нужно провести жесткое ранжирование вузов. Пора

вернуть университетам статус университетов, а прочим учебным

заведениям иметь статус институтов, академий, училищ и т. д. Не может

быть специализированных университетов: отраслевая специализация —

антоним университета. То есть реформу академической науки нужно

сочетать с реформой образования. Это должна быть одна реформа» [Там

же].

Надо сказать, что идеи превратить всю академическую науку

в вузовскую не получили поддержки ни в научном сообществе, ни

в управляющих ведомствах, хотя варианты «интеграции» нередко

высказываются.


Меры борьбы с бюрократизацией и отношение к конкурсам

Сформулированы конкретные предложения для преодоления

бюрократизации.

Таковы, в частности, предложения Игоря Пшеничнова:

«Их смысл в том, что нужно требовать регламентации времени, которое

мы тратим на заполнение документов. Если это время слишком велико,

то нужно требовать либо дополнительных временны́х, либо денежных

или материальных ресурсов. А то, что работать в таких условиях

невозможно, нужно доказательно донести до начальства»

[Фрадков, 2015].

Более детально список антибюрократических мер сформулирован

в заявлении ОНР, принятом Общим собранием 18 мая 2015 г.:

 «сформировать перечень документов, обязательных для

периодической отчетности научных институтов, и запретить

запрашивать дополнительные документы без выделения на

эти цели финансирования со стороны ран и фано.

 ввести обоснованный временной регламент для заполнения

документов обязательной отчетности.

 оснастить институты за счет целевого государственного

финансирования современными интегрированными системами

документооборота.

 регламентировать сроки ответной реакции вышестоящих

учреждений на запросы нижестоящих.

 требование роста эффективности должно подкрепляться

соответствующими финансовыми вложениями (например,

если речь идет о росте публикационной активности, то это

163


должно сопровождаться финансированием научных изданий

институтов и других как периодических, так и

непериодических научных изданий, финансовой поддержкой

зарубежных публикаций и участия в международных

конференциях научных сотрудников, а также обеспечением

доступа институтов к информационным электронным

ресурсам за счет базового финансирования)» [Фрадков, 2015].

Ученые не выступают вообще против конкурсов, но весьма

придирчиво относятся к способам и порядку их проведения:

«К сожалению, широкое распространение в последние годы получили

формальные аукционы так называемых лотов, с заранее согласованным и

предрешенным результатом. Нынешняя система псевдоконкурсов

крайне негативно влияет на состояние научной среды и может в итоге

привести к необратимым изменениям в поведении научного сообщества.

Только реальные конкурсы — предполагающие обеспечение равных

возможностей для всех потенциальных участников, четко определенные

правила игры и принятие решений на основе заключений независимых

экспертов — дадут возможность сильным коллективам проявить себя

в полной мере. Соотношение между объемом базового и конкурсного

(грантового) финансирования может со временем меняться в ту или

иную сторону, однако переход к распределению больших объемов

средств через систему грантов должен происходить лишь при условии

создания прозрачных и объективных механизмов проведения самих

конкурсов» [Реформа…, б/г].

Как проводить реформы

Ученые вполне резонно объясняют, каким образом должны

проводиться реформы, не делающие вреда, упирая при этом на

принципы прозрачности, обратной связи и последовательного,

пошагового характера:

«Основным принципом реформирования науки должен стать

принцип прозрачности. Необходимо, чтобы поставленные

правительством цели и задачи реформы были ясны каждому научному

сотруднику. Это же касается критериев оценки эффективности

деятельности научных учреждений и отдельных работников, а также

вопросов финансирования научных исследований. Нужно иметь в виду,

что именно отсутствие ясного понимания целей реформ и прозрачности

в методах их проведения подрывает доверие общественности к

реформам, заставляет воспринимать их не как насущную необходимость

или "движение к лучшей жизни", а как разрушение. Другая важная

составляющая научной реформы — наличие обратной связи. Механизм

обратной связи между организаторами реформ и научным сообществом

призван корректировать направление реформ в соответствии с

получаемыми результатами. При этом очень важно, чтобы реформы шли

путем последовательных приближений к конечной заданной цели, а все

промежуточные этапы были четко обозначены с самого начала. Это даст

возможность и самой научной общественности включиться

164


в конструктивный мониторинг хода реформы. Таким образом будут

оперативно выявляться проблемы в ее реализации и предлагаться пути к

их преодолению» [Реформа…, б/г].

Академик В. М. Полтерович предлагает при реформировании РАН

руководствоваться

основными

принципами

проведения

институциональных реформ:

 «При разработке плана реформ радикализм неэффективен.

 Искусство реформирования состоит в умении "соединять"

действующие институты с наиболее передовыми.

 Проведение сложной реформы надо разбить на ряд этапов с

поэтапной независимой оценкой. Не следует проводить

слишком много реформ одновременно.

 В период проведения реформы роль государства увеличивается, а

либерализация требует укрепления государства. Нужно

повышение ответственности и эффективности бюрократии.

 Попытки трансплантации передовых институтов в отсталую

среду заканчиваются неудачей. Нужно ориентироваться на

примеры передовых стран именно в периоды, когда они

находились на аналогичной стадии развития.

 Законы о реформах должны предусматривать переходный

процесс от действующих институтов к вновь вводимым.

Лучше сохранять старые институты до тех пор, пока не будет

налажена работа новых» [Митина, 2013].


Кто вообще должен управлять наукой?

После первых лет реформы ученые все больше обращаются к

коренным вопросам научной политики, прежде всего к вопросу о

власти. Все чаще выражается недовольство тем, что «нами правят

бухгалтеры». В статье с говорящим названием «Наукой должны

управлять ученые» соответствующую позицию сформулировал

А.Иванчик на популярном в академической среде сайте Полит.Ру:

«Прежде всего, мы считаем, что наукой должны управлять в первую

очередь ученые, а не чиновники. Это не значит, что профессиональные

управленцы, финансисты и т. д. не должны участвовать в управлении

наукой — напротив, должны, и без них эффективное управление наукой

невозможно, но они не должны доминировать, как это происходит

сейчас, и их роль должна быть служебной. Если это будет признано

всеми сторонами и будут найдены работающие модели взаимодействия,

удастся преодолеть и конфронтацию между учеными и чиновниками,

которая последние полтора десятилетия, играет крайне деструктивную

роль» [Иванчик, 2016].

Требования не только заключаются в претензиях на властный

приоритет ученых, но также касаются принципов и процедур принятия

решений, планирования и проведения реформ в науке.

165


«Никакие преобразования в области управления наукой не могут

проводиться без участия научного сообщества и вопреки его воле, т. е.

исходя из чиновнических, а не научных, представлений о

целесообразности […] Никакие изменения не могут проводиться, а

существенные решения приниматься келейно и тайно — они должны

быть результатом гласного обсуждения с участием научного сообщества

и при помощи прозрачных процедур» [Иванчик, 2016].

Лейтмотивы отношения к реформам

Приведенные материалы (за каждым из которых есть множество

аналогичных) позволяют выявить следующие смысловые инварианты

критики готовящихся и проводимых реформ:

1) эмансипационный протест ученых против управления,

регламентации их деятельности извне — со стороны

бюрократии и «бухгалтеров»;

2) бурное и широкое недовольство растущим объемом

обязательной формальной отчетности;

3) опасения массовых увольнений, закрытия научных учреждений

вследствие нового порядка финансирования по принципам

приоритетности, конкурсности, ставки на «ведущих ученых»;

4) протест против того, что решения по реформированию науки

принимаются людьми, от науки далекими;

5) пребования гласности, прозрачности обсуждений планируемых

реформ.

Пока что нет каких-то впечатляющих позитивных результатов

академической реформы. Скорее, появляются тревожные сведения о

деградации российской науки42.

Кроме этого, в разных формах постоянно звучит еще один мотив:

не понятно, какую науку хотим видеть в России? Каков ее желаемый

образ? Каково предназначение и соответствующие, не произвольные, а

обоснованные критерии оценки?

Базовые ценности и предназначение науки

Приведем с краткими обоснованиями перечень главных ценностей,

связанных с наукой, ее ролью и предназначением, а также

42 «В ноябре 2015 г. ЮНЕСКО опубликовала доклад по науке “На пути к 2030

году” . Из него следует, что вклад России в мировую науку в настоящее

время составляет всего 1,7 %, более чем в 11 раз отличаясь от китайского

(19,6 %) и в 15 раз от американского (28,1 %). Причем вклад этот

обеспечивают традиционные советские отрасли вроде теоретической

физики, где доля российских исследований более 6 %. А в некоторых

перспективных сферах, требующих дорогостоящего оборудования, мы и

вовсе близки к нулю» (http://argumenti.ru/toptheme/n529/438091).

166


соответствующие следствия для желаемого образа российской науки и

требования к реформам.

Самоценность знания, роста научного знания, развития

философского мышления. Вне соображений какой-либо будущей

пользы (для страны, государства, человечества и т. д.) обоснованные

знания, развитие способности мыслить ценны сами по себе. Корни,

мотивировки этой ценности лежат в представлениях о природе

человека как существа сознательного, познающего мир вокруг себя и

себя самого. Соответственно, рост, расширение знания следует считать

благом, тогда как невежество, искаженные, ошибочные представления

должны преодолеваться.

Научное знание отличается от обыденного особым вниманием к

обоснованности. Сами же общие и абстрактные вопросы

обоснованности знания, а также вопросы природы, сущности человека

и мира, вопросы ценностей и их обоснования принадлежат уже

философии. Философия (как и наука) не нуждается в соображениях

пользы для своего оправдания, поскольку культивирует способности к

сомнению, критическому и абстрактному мышлению, рефлексии.

Принятие такой ценности ведет к признанию особой значимости

фундаментальных направлений в познании, в необходимости их

развивать и неприемлемости сугубо утилитарных критериев. При этом

остаются весьма непростые проблемы:

а) самоценность научного и философского познания никак не

помогает определить требуемые (допустимые, оправданные) доли

или масштабы финансирования фундаментальных (в том числе

«бесполезных») направлений;

б) пусть не «польза», но какие-то критерии оценки качества

исследований нужны, хотя бы для избавления от шарлатанства,

для поощрения и поддержки перспективных направлений;

в) значимость знания самого по себе отнюдь не очевидна для

большинства граждан (избирателей), для депутатов

(определяющих бюджеты), для бизнеса (как потенциального

донора), поэтому убеждать общество в необходимости развития

«бесполезных» направлений наук и философии — актуальная

задача, пока не получившая надежного решения.

Открытость и свобода интеллектуального обмена, коммуникации,

связей, неприемлемость научной и образовательной изоляции.

Развитие познания напрямую зависит от возможностей сопоставления

разных взглядов и идей, от возможностей спорить, критиковать,

проверять, опровергать чужие результаты. При изоляции мышление

стагнирует, наука становится «туземной» [Соколов, Титаев, 2013]

наибольшие творческие успехи, интеллектуальные прорывы

совершаются при сочетании идей из разных традиций и сетей.

167


Публичность науки и философии, открытость для обсуждения и

критики — непременные условия их нормального развития.

Соответствующие императивы диктуют необходимость интеграции

российских науки и образования в соответствующие мировые

пространства, облегчение обмена и коммуникаций, поддержки

международных проектов как на российской территории, так и за

рубежом. Здесь есть свои непростые проблемы, связанные с

интеллектуальной собственностью, национальными и

государственными интересами в отношении принадлежности

результатов исследований, проведенных за счет бюджета, с «утечкой

мозгов», с защитой секретов, научно-техническим шпионажем и т. п.

Эти проблемы можно и нужно решать, но с необходимостью

предметного обоснования каждого ограничения, с учетом ценностного

приоритета ценностей интеллектуальной открытости и свободы.

В частности, борьба с «утечкой мозгов» может быть успешной не

посредством запретов, а только созданием настолько привлекательных

условий для научного творчества в стране, чтобы не только

удерживать свои таланты, но и получать приток из-за рубежа

[Родный, 2014].

Крайне низкая мобильность научных кадров, унаследованная

Россией от советского периода [Кугель, Ащеулова, 1999],

противоречит императивам открытости, интенсивной коммуникации и

пересечения интеллектуальных сетей. До сих пор многие ученые

получают высшее образование, учатся в аспирантуре, защищают

диссертации примерно в одном и том же учреждении (дружественных

учреждениях), т. е. в одной и той же интеллектуальной среде. Мы

привыкли гордиться специфическим достижением и преимуществом

российской науки — научными школами. Задача состоит

в нахождении компромисса: сохранить и развивать научные школы

(что предполагает традицию и ученичество), при этом резко повысить

возможности академической мобильности, установить правила,

способствующие пересечению сетей (самое простое: нельзя защищать

диссертацию по месту и учебы, и работы, нельзя защищать

кандидатскую и докторскую в одном месте и т. п.).

Наука может и должна отвечать на запросы общественных групп

и слоев. Здесь уже речь идет о «пользе», но не абстрактной.

Неслучайно в формулировке появились «группы и слои», поскольку

в традиционном российском дискурсе под «общественным» или

«национальным» интересом сразу подразумевается интерес

государственный. О последнем тоже пойдет речь, но далее. Группы и

слои российских граждан нуждаются в новых лекарствах и

эффективных методах лечения, в качественных продуктах питания,

в комфортной городской среде, в хорошем образовании, в изобилии

разнообразных товаров для дома, для работы, для отдыха, а также

168


в знаниях о мире вокруг, о прошлом и о самих себе. Обратим

внимание на то, что связь между этими запросами и самой наукой

либо вовсе оборвана, либо протягивается извилистыми, тонкими до

исчезновения ниточками через государственные структуры. Более того,

мы даже привыкли думать, что запросы эти к науке должны поступать

не от групп и слоев населения, а сразу от государства, которое будто

бы всегда лучше знает, что этим группам и слоям надо.

Наука может и должна отвечать на запросы экономики, бизнеса

— производства, продажи товаров и услуг. Отчасти бизнес как раз

служит вполне естественным передатчиком запросов потребителей,

поскольку зарабатывает на их удовлетворении. Но у бизнеса есть и

свои интересы: снижение издержек, развитие технологий,

совершенствование организации и т. д. Таков еще один крупный

источник запросов к науке, который, однако, по многим причинам

крайне слабо задействован в России.

Наука может и должна отвечать на государственные запросы,

как от центральных органов управления, так и от региональных

властей. Здесь уже речь идет о привычных для нас «национальных

интересах» и «государственных заказах». Оборона, космос,

безопасность, общественный порядок, следствие и суды, дороги, связь,

энергетика, спутники, водоснабжение, здравоохранение, образование,

экология, защита от пожаров и наводнений — все эти и многие другие

сферы традиционно принадлежат центральным или региональным,

городским государственным органам (местное самоуправление

фактически уже в них растворилось). Проблема заключается в том, что

за немногими исключениями (космос, новейшие оборонные

разработки, медицина, добыча сырья на экспорт) соответствующие

государственные ведомства либо вовсе не имеют своих средств на

заказ и оплату нужных исследований, либо даже не испытывают

реального интереса к науке. Как и в советское время, львиная доля

финансовой поддержки науки поступает отдельными строками из

центрального (федерального) бюджета, что и означает практическое

отсутствие здоровых связей «заказчик—подрядчик», ведет к

пресловутым трудностям с «внедрением».

Идеальный образ национальной науки

как проблема социального проектирования

Под «идеальным образом» здесь понимается воображаемая модель,

отвечающая сформулированным выше ценностям. Если речь идет о

национальной науке (в нашем случае — российской), то в какой-то

мере данный образ должен учитывать сложившиеся традиции,

наиболее инертные социальные и ментальные реалии, не отнюдь не

обязан подчиняться всем ограничениям, в том числе связанным с

текущими процессами в политике и идеологии.

169


Построение такого образа — нетривиальная задача. Правильный

подход состоит в подготовке веера альтернативных проектов, которые

следует опробовать в разных местах и далее распространять наиболее

успешные. Кроме того, необходимо учесть как достоинства и

недостатки в истории организации отечественной науки, так и

результаты сравнения зарубежных моделей. Здесь представим только

самый общий эскиз требований к таким проектам.

«Бесполезные» фундаментальные научные и философские

исследования, соответствующие учреждения должны получать

поддержку из центрального (федерального) бюджета. Размер этой

поддержки, способы отсеивания «балласта» и «шарлатанов», нужно ли

развивать фундаментальные исследования в регионах — все это

сложные вопросы, требующие глубокой проработки и обсуждения.

Укажем только на главные принципы:

1) «не навреди» — менять что-либо следует с осторожностью и

приводить для каждой реформы (в том числе увеличения или

сокращения финансирования) убедительные основания;

2) главенство авторитетных международных профессиональных

сообществ, комиссий в содержательной оценке научного уровня

учреждений, причем формальные показатели (публикационная

активность, индексы цитируемости и проч.) могут играть только

роль первичных индикаторов — «тревожных звонков»;

3) поскольку развитие фундаментальных исследований является

в большой мере вопросом достоинства и престижа (страны,

региона, города, университета), политика центральной поддержки

соответствующих научных центров в регионах может

осуществляться по принципу 50/50, т. е. при условии

финансирования регионом половины требуемых затрат другую

половину обеспечивает центр.

Императив открытости ведет к идеалу глубокой интегрированности

национальной науки в мировую науку, но при сохранении своей

специфики, привлекательной для зарубежных ученых43.

Выстраивание каналов связи от запросов разных социальных групп

и слоев к прикладным научным исследованиям — непростая задача

в обществе с гипертрофией этатизма в институтах, практиках,

культуре и ментальности (см. главы 6-8, а также: [Розов, 2007;

Родный, 2014]). Основные звенья этой связи вполне очевидны: медиа,

социальные сети и группы в интернете, частные фонды, краудсорсинг,

социально ответственные политические партии и лидеры, местные

власти, ментально и финансово дозревшие, осознающие

необходимость финансирования исследований для решения местных

социальных проблем.


43 Практические выводы из этого принципа будут рассмотрены в гл. 17.

170


Здесь самое важное — устранить лишние преграды, предоставить

правовые основания, защиту такой деятельности, продемонстрировать

несколько «историй успеха». Дальше на этой институциональной

основе реальный спрос на прикладное знание непременно найдет и

предложение.

Проблема реализации запросов к науке от экономики и бизнеса

концептуально проще, но в российской действительности практически

не решается по многим известным причинам. Вредят чрезмерное

налоговое давление на бизнес, недостаточная заинтересованность

в развитии технологий и снижения издержек (преференции и субсидии

от власти, серые схемы оказываются на порядки выгоднее),

ментальные преграды («государство должно финансировать науку, а

вовсе не мы»). Соответственно, здесь идеал национальной науки,

получающей существенную поддержку от бизнеса (как национального,

так и зарубежного) предполагает радикальные сдвиги в правовой,

административной и ментальной сферах. Необходимо как перекрытие

коррупционных каналов обогащения, так и установление налоговых

льгот, прочих поощрений тем отечественным и иностранным

компаниям, которые заказывают исследования национальным

научным организациям.

Ответственность национальной науки перед государством, ее

обязанность отвечать на государственные запросы — это главная,

хорошо знакомая нам тема, берущая истоки из советской эпохи и даже

раньше, от российской империи. Острота возникающих здесь проблем

соразмерна степени государственного монополизма и

гиперцентрализации финансирования российской науки. В свою

очередь, монополизм и трудности «контроля эффективности» с

неизбежностью ведут к бюрократизации, запредельному поклонению

формальным показателям, перегруженности ученых отчетностью и т. п.

Принципиальный выход из этого тупика состоит в радикальной

децентрализации финансирования науки. Грубо говоря, прямо из

федерального бюджета целесообразно финансировать только

фундаментальные исследования и соответствующие учреждения (см.

выше). Государственные запросы к прикладной науке естественным

образом появляются в соответствующих ведомствах (оборонных,

связанных с медициной, экологией, образованием, инфраструктурой,

сельским хозяйством, добычей и переработкой ресурсов,

промышленным и технологическим развитием и т. д.). Если с этих

министерств, служб, агентств спрашивается за развитие, требующее

прикладных исследований и разработок (НИОКР), то им и должны

предоставляться финансы на поддержку нужной им науки. Все

нынешние горы отчетности и психоз с индексами публикационной

активности и цитируемости при таком порядке просто отомрут,

будучи ненужными. Заказчик с ограниченным объемом средств и

171


пониманием запроса к науке будет требовать от прикладных

исследований видимого продвижения в проблеме, нужной ему

информации; надо ли объяснять, что такая ситуация гораздо здоровее

бюрократического контроля по любым формальным показателям?

Сказанное вовсе не означает возврата к «отраслевой науке»,

которая хоть и была в советский период слабее академической, но

обладала и своими достоинствами. Ценность свободы познания

обусловливает императив максимальной автономии научных

организаций, а последняя достигается множественностью источников

финансирования: от государственных ведомств, от бизнеса, от частных

фондов, от местных властей, наконец, из федерального бюджета (для

поддержки фундаментальных исследований).

Сопоставление типовой критики реформы РАН с базовыми

ценностями науки, с идеальным образом и соответствующими

императивами демонстрирует существенные лакуны в восприятии

ситуации и перспектив развития даже в интеллектуальном сообществе

(умолчим о бюрократии). Понятно и простительно, что при

столкновении с агрессивным реформированием «сверху» мысли

возникают только о защите, сопротивлении. Однако никто не снимал

ответственности с интеллектуалов — ученых и философов — за

будущее российской науки. Поэтому здесь следует говорить и о

тактике (что можно и нужно делать сейчас), и о стратегии

(направленности на долговременную перспективу и большие цели).


Тактика и стратегия научного сообщества

в условиях реформирования

Тактика здесь — это обозримые, выполнимые задачи

в сложившихся условиях, которые включают рост бюрократической

власти над «научными организациями», ее бурную активность

в требованиях отчетности, попытки изменения порядка оценки

научной деятельности, сокращений, объединений, упор на «индексы»,

«ведущих ученых», «конкурсность» и т. д. Тактические задачи должны

быть сосредоточены на минимизации ущерба для научных

коллективов в этих обстоятельствах, на сохранении главных факторов

научного производства, а также на поиске путей хотя бы частичного

продвижения при имеющихся ограничениях к стратегическим целям.

Стратегия — ориентация на базовые ценности науки и идеальный

образ будущей российской науки, который нужно еще обсуждать и

разрабатывать. В стратегическом видении развития российской науки

следует учитывать принципы множественности сетевых центров,

институционализации пересечения сетей и конкурентности,

открытости, финансовой и административной автономии научных

центров, множественности каналов поддержки и финансирования.

172


Ясно, что в сложившихся административных и политических

условиях прямые заявки и действия, направленные к идеальному

образу, малопродуктивны. Поэтому оптимальный путь — такая

тактика (искусство возможного), которая учитывает и

долговременную стратегию.

Разработка такой тактики — тоже дело непростое, тем более что

конкретные обстоятельства в разных науках, в разных институтах

существенно различаются. Очевидны только самые общие

императивы:



сохранить интеллектуальное ядро научных сообществ,

воспитывать молодое поколение в почтении к базовым

ценностям науки, а не к бюрократии и отчетности,

укреплять сети солидарности и внутри страны и вне ее,

сопротивляться доступными методами бюрократическому

давлению, по крайней мере, явно мешающему научному

творчеству,

предлагать, продвигать, опробовать подходы к оценке

эффективности и порядку финансирования науки,

в наибольшей мере соответствующие ее базовым ценностям и

реальным запросам со стороны общества.

173

## Глава 11. Судьба университетов в эпоху глобальной турбулентности

Ведомственный гнет «стандартов» и отчетности

Стон раздается по всей высшей школе России, вернее, сдавленные

хрипы и всхлипы в каждом отдельном университете и академии:

«опять надо готовить новые программы (учебно-методические

комплексы, перечни компетенций и проч.) по новым стандартам, опять

надо готовить горы документов для очередной аккредитации или

внеочередной проверки» и т. п.

Когда я езжу с лекциями в вузы разных городов, от Санкт-

Петербурга до Владивостока, везде разговариваю с профессорами,

деканами и заведующими кафедрами. Коротко, настроения

выражаются одним словом: «Замучили!» Работать со студентами

некогда, изучать новую литературу некогда, вести содержательные

обсуждения на кафедрах некогда. Все время и все силы тратятся на

обновление и распечатку все новых и новых программ, подготовку

справок, причем все уверены, что в министерстве никто этого не

читает. Каждый сетует в одиночку, зная бессмысленность своего

«мартышкиного труда», продолжает делать «что прикажут», тогда как

министерские чиновники изобретают все новые стандарты и

требования, все туже стягивают удавку зависимости на горле

российских вузов. При этом высшее образование в России явственно

деградирует.

Кажется оправданной, но в долговременном плане является

порочной система разделения вузов по иерархическим категориям

(МГУ и СПбГУ, федеральные, научно-исследовательские, «обычные»

— читай, четвертого разряда). Каждому «разряду» достается

соответствующая доля государственного финансирования.

В результате попавшие «наверх» вполне могут стагнировать (что уже

и проявляется), а не попавшие обречены на прозябание и деградацию.

В последнее время наметился также опасный альянс этих

чиновников с крупными московскими вузами. Под флагом, казалось

бы, благого начинания ликвидации откровенно плохих

провинциальных вузов московские чиновники ведут прямой шантаж

44 В основу главы положен текст статьи: Основания и перспективы

инновационного образования в эпоху глобальной турбулентности //

Вестник Красноярского государственного педагогического университета

им. В. П. Астафьева. 2013. № 1. С. 24-43.

174


по отношению к вузам вполне приличным: «Либо мы вас закрываем

полностью, либо становитесь филиалом такого-то ведущего

московского вуза (университета, академии)». Многие соглашаются, а

значит, соглашаются безропотно перечислять примерно 20 % от

коммерческой прибыли в Москву. Заметьте, никаких не надо

геологоразведок, никакого бурения, никаких труб, никаких шахт,

никакого труда. Ни тебе грязи, ни накладных расходов. Получен

идеально чистый способ выкачивания дистиллированного

финансового ресурса из провинции прямо в московские карманы. Ну

как не восхититься хитроумию столичных умельцев.

Главные основания самого существования руководящего вузами

ведомства (сейчас — «Министерства образования и науки»): контроль

качества высшего образования, оправдываемый государственным

финансированием и выдачей дипломов государственного образца. Эти

«святая святых» почему-то никто почти не ставит под сомнение.

Разумеется, ущербная структура организации высшей школы

в России укоренена в еще более дикой ущербности гиперцентрализации бюджета и государственного управления

в жестоко контуженной «вертикалью власти» стране

[Розов 2011, гл. 9, 13]. В такой ситуации любые дельные предложения

реформ будут наталкиваться на непреодолимые политико-

административные препятствия. Прежде чем формулировать

практические предложения, рассмотрим основы российской системы

образования в широком историческом и социально-философском

ключе.

Аспекты анализа

Образование — сложнейшая многомерная сфера, поэтому выделим

важнейшие грани, или аспекты, которые требуют обсуждения:

ценностный аспект — ради чего, в принципе, нужно

образование;

исторический аспект и контекст — какова картина мира

в настоящем и обозримом будущем, что главное в нем следует

учитывать для размышлений о требованиях к российскому

образованию;



целевой и функциональный аспект — общие, сквозные

инварианты целевых установок, проектируемых функций для

разных уровней и систем образования с учетом принятых

ценностей и контекста;



институциональный аспект (альтернативные модели и пути

развития) — какие типы образовательных институтов (от

государственных ведомств, школ, колледжей, вузов до

временных педагогических коллективов, родительских

комитетов и студенческих союзов) наилучшим образом

175


подходят для таких целей и функций, для принятого

понимания содержания и методов образования;



содержательный аспект — чему следует учить, что должны

осваивать учащиеся в соответствии с принятыми

образовательными целями, ценностями и картиной мира;



аспект образовательных технологий — как учить и как

учиться по-новому;



кадровый и тесно связанный с ним финансовый аспекты —

какие нужны учителя, преподаватели, профессора,

администраторы, которые способны работать в таких

институтах, соответствовать заданным образовательным

требованиям; каковы источники финансирования всегда

недешевых новаций в образовании;



транзитный (переходный) аспект — вопросы проектирования,

апробации, реформирования, т. е. перехода от существующих

систем образования к новым («утопическим»).

Далее мы сможем коснуться только части этого спектра, что не

умаляет значимости аспектов, оставшихся без рассмотрения.

Базовые ценности образования и меняющийся контекст

Ценностный аспект наиболее консервативен. Воспользуюсь

результатами моего давнего исследования, которые зафиксированы

в докторской диссертации и в книге [Розов, 1993]. Коротко их можно

сформулировать в виде принципа ценностного паритета: образование

должно примерно в равной мере учитывать интересы и требования со

стороны трех главных инстанций, которые условно обозначим как:

Личность (социальный лифт, конкурентоспособность на рынке

труда, расширение кругозора, развитие личных способностей и проч.),

Общество (развитие человеческих ресурсов нации как важнейший

фактор экономического и социального развития) и

Культура (трансляция в поколениях и развитие всевозможных

образцов). Такой вывод был получен на основе изучения философско-

образовательных учений и систем образования в Европе за последние

300—400 лет [Розов, 1993]. За последние 20 лет не произошло ничего

такого, что позволило бы отвергнуть или хотя бы существенно

переформулировать принцип ценностного паритета.

Иначе дела обстоят с контекстом. Бурное развитие процессов

глобализации, компьютерных сетей, мобильной связи, ускорение

инновационных процессов, сокращение сроков от научных открытий

до производства новых товаров и услуг, а также волны кризисов

разного масштаба и интенсивности составляют картину мира, которой

соответствуют новые требования к образованию, а их еще нужно

осмыслять, артикулировать и обсуждать.

176


С уверенностью можно утверждать лишь то, что в обозримые

будущие три—пять десятилетий никакой новой глобальной

стабильности ожидать не приходится. Продолжится бурное

инновационное развитие, будут накатывать новые волны

экономических, социальных, культурных, политических кризисов,

в том числе разрушительных.

В этом быстро меняющемся, остро конкурентном и тревожном

мире будут жить нынешние и будущие школьники и студенты.

Некоторые требования данного контекста к образованию давно

осознаны: учить учиться, воспитывать в учащихся моральную и

интеллектуальную готовность к непрерывному образованию, уходить

от потуг навязывания энциклопедичности и фактологии, от схоластики

и монологизма, соединять фундаментальные знания со способностями

к анализу практических ситуаций, развивать способности к

численному анализу, моделированию и проектированию, работе

в команде.

Целесообразно также сопоставить контекст остроконкурентного и

турбулентного мира с ценностными императивами ориентации на

Личность, Общество и Культуру (см. выше).

Главный экономический интерес Личности (учащегося) — такое

образование, которое позволит ему получить высокооплачиваемую,

престижную и интересную работу. В турбулентном мире одни рынки

труда будут драматически сокращаться, другие — появляться и

расширяться, значит, будут меняться и потребности в специалистах.

Следовательно, образование должно позволять переучиваться

в течение жизни. Если же иметь в виду не традиционную

индустриальную экономику с огромными предприятиями с сотнями и

тысячами наемных работников, а инновационную экономику с

доминированием малых, быстро рождающихся компаний, то речь

должна идти также о способности создавать новые организации,

создавать новые рабочие места для себя и своих сподвижников. Это

трудное дело требует особого склада ума и характера, целого спектра

особых способностей, от чувствительности к рыночной конъюнктуре

до предпринимательских и управленческих навыков.

Интерес Общества к образованию — это, прежде всего, подготовка

таких человеческих ресурсов, которые позволяют ускоренно развивать

национальную экономику, успешно конкурировать на мировой арене с

экономиками других стран, поддерживать и развивать отвечающие

современным требованиям государственные и гражданские институты

(административные аппараты, суды, армию, медицину, то же

образование и т. д.). Для любого общества и государства весьма

болезнен высокий уровень безработицы, поэтому важнейшим

императивом является инклюзивность: способность систем

образования включать своих выпускников в трудовую деятельность.

177


Вместо привычной бинарной системы (элитарное образование для

детей из богатых семей и упрощенное массовое для остальных)

требуется система, сочетающая поддержку талантливых и

трудолюбивых (в том числе из бедных семей, из «глубинки») и

богатый спектр образовательных возможностей (по простоте и

сложности, практичности и фундаментальности) для реального

многообразия индивидуальных черт и способностей.

Само образование (в первую очередь, высшее и поствузовское)

является все более значимой экономической сферой, особенно в плане

международной конкуренции. По-настоящему качественное

образование — то, которое привлекает учащихся и средства из других

стран45. Поэтому задача общества и государства состоит в создании

для вузов условий, позволяющих все в большей мере привлекать

иностранных учащихся.

Культура — наиболее инерционная, консервативная инстанция

в образовательном пространстве. Однако бурно глобализующийся и

полный кризисов мир вносит свои коррективы в извечный интерес

Культуры к трансляции в поколениях высоких классических образцов

нации и охватывающей цивилизации. Известное размывание

политических, языковых и культурных границ естественным образом

повышает спрос на идентичность. Последняя зачастую принимает

протестные — фундаменталистские и изоляционистские — формы.

Важная задача современного и будущего образования — формировать

одновременно прочную, укорененную в традиции и открытую миру

культурную и национальную (в смысле не узкоэтническую, а

общегражданскую) идентичность. Достигается это, скорее всего, не

тем или иным процентным соотношением курсов, посвященных

отечественной и зарубежной культуре, а новыми совмещенными,

45 «К концу XX в. сформировалась целая отрасль мирового хозяйства −

международный рынок образовательных услуг с ежегодным объемом

продаж в несколько десятков миллиардов долларов и объемом

потребителей в несколько миллионов студентов. Появилась новая статья

экспорта — получение высшего образования иностранными студентами.

По оценкам Всемирной торговой организации, емкость мирового рынка

образования 50–60 млрд долл. Устойчивый лидер — США,

контролирующие почти четверть мирового финансового образовательного

оборота. На втором месте по объемам образовательных продаж

Великобритания — 15 %. Следом идут Германия и Франция: первая

держит чуть больше 10% мирового рынка, вторая чуть меньше. Завершают

лидерский список Австралия, Канада и Испания, освоившие по 7–8 %

рынка. Скромное место российского высшего образования в этом ряду

(десятые доли процента мирового рынка) — одно из свидетельств

неконкурентоспособности нашей высшей школы» [Волков и др., 2009, с.12-13].

178


сравнительными курсами, деятельным участием в международных

проектах, конкурсах, играх, что позволяет, с одной стороны,

актуализировать собственные культурно-исторические ресурсы, с

другой стороны, смотреть на них широко открытыми глазами,

в контексте мирового опыта и конкурирующих традиций.

Столкновение с кризисами разного характера и масштаба — это,

вероятно, теневая и неизбежная черта наступившей эпохи бурного

турбулентного развития. Если традиционное образование в области

художественной и словесной культуры обычно центрировалось на

сменяющих друг друга относительно стабильных «стилях» и «эпохах»,

то теперь наиболее актуальным становится исторический опыт разных

народов и эпох в успешном преодолении своих кризисов (либо

в провале и упадке, что всегда имеет свои объективные и

субъективные причины).

Образование и колея российских циклов

Образование в России всегда было и останется частью общества и

государства. Социально-политическая динамика продолжает прежнюю

«колею» порочных циклов, перейдя с лета 2012 г. с фазы «Стагнации»

в фазу «Авторитарного отката» с точечными репрессиями и

установкой на устрашение несогласных, консервацию режима, без

существенных предпосылок для выхода на «перевал» к новой логике

исторического развития (см. главы 6-7, а также [Розов, 2011]). Система

российского образования, будучи все более отстающей и

бюрократизированной, следует той же колее, в частности, уже идет

ползучая клерикализация средней и высшей школы, где официозное и

лояльное режиму православие начинает играть роль прежней

марксистско-ленинской моноидеологии.

Однако, историческая динамика продолжается, Россия только

входит в череду углубляющихся кризисов, ставящих под вопрос

стабильность нынешнего режима, что рано или поздно вновь откроет

окна возможностей для преодоления «колеи» циклов и выхода на

«перевал». Поэтому даже в нынешних тяжелых условиях вполне

резонно обсуждать нормативные идеи относительно желательного,

должного пути развития российского образования, несмотря на то, что

сейчас любые такие идеи могут восприниматься лишь как сугубо

утопические.

Альтернативные модели университетов

Рассмотрим имеющиеся модели университетов как центральных

научно-образовательных структур. Университеты являются

организациями с весьма устойчивой, инерционной структурой,

традициями, которые составляют существенную часть их культурного

и социального престижа. Вместе с тем эволюционный прорыв

179


общества в новую фазу социального развития требует существенных

новаций в отечественной высшей школе, прежде всего в ведущих

вузах — университетах. Университеты, благодаря своей

самостоятельности, способны отторгать и зачастую отторгают многие

попытки инноваций. Задача состоит в том, чтобы найти пути

зарождения интереса к требуемым инновациям в самих университетах.

Для этого рассмотрим современные представления организационной

социологии об устройстве университета.

Основными являются три конкурирующие модели: университет как

бюрократия ( бюрократическая модель [Stroup, 1966]), университет как

свободное коллегиальное сообщество ученых ( либеральная модель

[Millet, 1962]) и политическая модель [Baldridge, 1971].

Любопытным является соотнесение патриотически-

государственнического и западнического либерального взглядов на

университет с этими моделями. Разумеется, обе позиции превозносят

коллегиальность (как декларативный образец). При этом патриоты-

государственники по существу надеются только на централизованную

бюрократию, рассматривая конфликты как следствия либо

деструктивных враждебных происков (если бюрократия — «наша»),

либо как борьбу здоровых сил против засевших в структурах

управления врагов (если бюрократия — не «наша»).

Западники-либералы, как представляется, более восприимчивы к

политическому и конфликтному взгляду на университетскую

организацию, но скорее склоняются к альтернативным моделям,

имеющим нормативный характер. Так, в рамках либерального подхода

развивается и даже воплощается модель «предпринимательского

университета», под которым понимают:

1) «организацию, базирующуюся в своей деятельности на

целевой инновации, способную работать в условиях риска и

динамичного спроса;

2) экономически эффективную организацию, занимающуюся

прибыльной деятельностью и опирающуюся в первую

очередь на свои собственные возможности;

3) либеральную организацию с гибким сетевым построением;

4) организацию, в которой ключевыми факторами являются

люди, группы и их компетентность, где работа людей

основана на балансе выгоды и риска;

5) организацию, у руководства которой на первом месте стоит

не планирование и контроль действий работников, а

всемерная поддержка их деятельности в рамках стратегии

организации, для чего руководство максимально делегирует

права и ответственность исполнителям;

180


6) организацию, которая повернута лицом к потребителю и

позволяет своевременно и гибко реагировать на изменение

его требований» [Грудзинский, 2003, с. 222-223].

Можно ли совместить данную модель с классическими чертами

университетов (воспроизводство культурных традиций и ценностей,

фундаментальные исследования, воспитание духовной и

интеллектуальной элиты и проч.)?

Как учесть при этом охватывающий макроисторический контекст

(необходимость преодоления институциональной отсталости,

повышения миросистемного и геокультурного статуса России)?

Возможно ли также принять во внимание черты бюрократии,

коллегиального сообщества и конкурирующих групп и коалиций

в университетской организации?

В этих вопросах задается весьма обширное пространство для

размышлений и организационных инициатив на будущее. Здесь

наметим лишь в эскизном плане, какие вырисовываются черты

будущего российского университета, который отвечал бы

вышеуказанным и многим другим разнонаправленным требованиям.

Актуальная роль и оптимальная модель университетов

Прежде всего, необходимо осознание в самих университетах

администраторами и профессорами ответственной роли

университетского образования в современный период российской

истории.

При этом остается в силе ответственность за

интеллектуальное и духовное воспроизводство (культуроцентризм),

подготовка высококвалифированных кадров (социоцентризм) и

предоставление качественных  образовательных услуг

(антропоцентризм). Появляется макросоциальная и инновативная ответственность —

стать интеллектуальными центрами объединения структур власти,

бизнеса и институтов гражданского общества по выявлению и

решению проблем разных сфер и уровней с целью повышения

миросистемного и геокультурного статуса, обретению преимуществ

сензитивного общества46.

В целом, для такой значимой роли подходит модель

предпринимательского университета (см. выше), но с существенными

добавлениями.

46 Сензитивные общества характеризуются наличием «чувствилищ» —

интеллектуальных центров и сетей, способных распознавать назревающие

напряжения, проблемы, угрозы и разрабатывать эффективные стратегии их

преодоления [Розов, 2002, гл. 5].

181


Экономическая эффективность и прибыльная деятельность

университета (п. 2) не означает, что университет как коммерческая

фирма занимается только теми сферами и проблемами, которые

приносят прибыль 47 . В то же время, университет не является

благотворительным фондом, как правило, он не имеет достаточных

средств для поддержки неприбыльной деятельности. Выход состоит

в формировании разнообразных коалиций с местными органами

власти, бизнес-сообществом и средствами массовой информации,

в учреждении требуемых фондов и т. п.

Бюрократия (не в ругательном, а в веберовском смысле — как

формальная структура должностных позиций и рациональных правил

принятия решений) всегда останется существенным компонентом

университетской структуры. Здесь только нужно найти правильное

сочетание традиционного бюрократического управления (рутинными

аспектами учебного процесса, исследований и работы со студентами)

с гибким менеджментом, предполагающим ответы на вызовы, на

меняющуюся конъюнктуру внешних связей и запросов, а также

соответствующие организационные новации.

Фатальна ли консервативность

университетских профессоров?

Коллегиальная общность в университетах, если не является чисто

декларативной и декоративной (при реально действующей

бюрократии), то играет чаще всего, увы, не инновационную, а резко

консервативную, иногда даже реакционную роль. Объяснение тому

простое: высоких академических позиций в такой общности, как

правило, достигают уже в зрелом возрасте, причем авторитет

сохраняется и у лиц преклонных лет, которые зачастую преобладают

в университетских и факультетских ученых советах. Людям данной

категории любые организационные инновации ни к чему: им нужен

покой и стабильность как гаранты собственного привилегированного

положения, тогда как плоды инноваций достаются обычно молодым и

активным университетским деятелям.

Снижение или элиминация влиятельности коллегиальных

сообществ, предоставление всех прав принятия решений

инновативному менеджменту было бы неверным и недальновидным

решением: при этом теряется университетская специфика и появляется

опасность разрыва связей между поколениями.

47

Однако исследователи с тревогой отмечают излишнюю

коммерциализованность западных, особенно американских, университетов

под влиянием неолиберальной идеологии [Аблажей, 2012].

182


Выход состоит в привлечении членов коллегиальных сообществ к

новым формам деятельности университетов, в том числе прибыльным

или имеющим грантовую поддержку, финансирование от местных

властей или бизнеса. Как найти сферу применения знаний и

квалификации именитых профессоров — вопрос вполне решаемый.

Важно, что инновации будут для них иметь уже не пугающий характер,

но будут нести дополнительные возможности утверждения своего

академического престижа и повышения благосостояния.

Польза внутренней конкуренции

Наиболее интересной является перспектива применения

политической модели университета, согласно которой в нем, как

в любой организации, идет постоянная, обычно скрытая борьба групп

за влияние, власть и доступ к ресурсным каналам.

Казалось бы, такое нелицеприятное представление об университете

как «банке со скорпионами» не только оскорбительно, но в случае

своей адекватности должно полностью исключать какие-либо

упования на инновации, прогресс и позитивную социальную роль.

В реальности все сложнее и проще одновременно.

Заметим, что политическая модель университета является всего

лишь приложением к университету как организации, соответствующей

политической модели всего общества. Современные развитые

демократические общества (например, США, Германия или

Великобритания) также являются ареной борьбы групп за власть,

влияние и ресурсы, что никак не мешает конструктивному

обсуждению и решению проблем, эффективному сотрудничеству

разных групп и динамичному развитию.

Самым нормальным, здоровым стимулом к росту качества

продукции, в том числе качества образования, является конкуренция,

причем не за внимание министерских чиновников, а за талантливых

абитуриентов и за поддержку бизнес-структур, местных сообществ,

местных властей, заинтересованных в специалистах и в уровне

образования в своем регионе или городе. В этом плане гораздо важнее,

какой факультет какого вуза человек закончил, а вовсе не

«государственный образец» его диплома.

Все дело — в установленных «правилах игры». Энергия

конкурирующих групп может быть направлена по самым разным

руслам, важно, чтобы она тратилась не на нанесение ущерба

противникам, а на достижение собственных успехов согласно общим

установленным критериям. Как раз эти критерии и должны содержать

в себе выявленные выше принципиальные установки, другие

объективные требования к развитию университета

как интеллектуального лидера в местных коалициях, способствующих

переходу России на более высокую стадию эволюционного развития.

183


Кадровое обеспечение образовательных новаций

Три фундаментальные проблемы требуют особого внимания.

Во-первых, в России при всем перепроизводстве «педагогов»

(большинство которых не работает по специальности) до сих пор нет

качественной массовой подготовки администраторов в области

образования. Администрированием, например университетов,

практически повсеместно занимаются бывшие «предметники» (физики,

химики, математики, биологи, значительно реже обществоведы и

гуманитарии), которые естественным образом воспроизводят

привычные для себя структуры и практики, часто вообще не

задумываясь о новых формах и необходимости постоянно менять и

подстраивать институциональные структуры во вверенных им

учреждениях.

Во-вторых, притчей во языцех стал общий низкий уровень

учащихся как в школах, так и в вузах и колледжах, причем

соответствующий сниженный уровень преподавания и требований

вполне устраивает всех: учащихся, их родителей, преподавателей и

администраторов.

Иногда ворчат работодатели (собственно,

потребители этой «некачественной продукции»), но обычно

удовлетворяются организацией собственных «доучивающих» структур

в компаниях.

В-третьих, преподавательская работа как в школах, так и в вузах

по-прежнему остается малопрестижной и плохо оплачиваемой, что

обусловливает отток из этой сферы наиболее активных и талантливых.

Здесь кадровый вопрос смыкается с финансовой проблемой.

Вечная проблема (недо)финансирования

Действительно, многое упирается в доступные масштабы

финансирования. Так в докладе ГУ ВШЭ отмечается:

«Новые экономические возможности, которые появляются в обществах,

достигших уровня ВВП на душу населения более 15–20 тыс. долл.,

позволяют перейти к персонализации образовательных траекторий за

счет общественного вклада в образование. Это соответствует уровню

общественных расходов на образование свыше 5 % ВВП (скандинавские

страны, США, Франция, Бельгия, Новая Зеландия, Швейцария). Такое

направление общественных расходов получает признание на нескольких

основаниях: оно, во-первых, кладет конец “похоронам таланта” и

увеличивает возможности выходцев из бедных слоев реализовать свои

способности и предпочтения, во-вторых, увеличивает совокупный

человеческий капитал за счет большего числа высокопроизводительных

“креативщиков” в самых разных областях деятельности. Формируется

новый механизм, который, с одной стороны, высокосоревнователен и

поддерживает таланты, а с другой — оказывает адресную поддержку

детям из “нижних” слоев для восходящей социальной мобильности»

[Российское образование — 2020, 2008].

184


Типовой советский и постсоветский ход известен: просить деньги у

Москвы и бесконечно призывать к «повышению качества». Согласно

мировой практике, существенно более эффективными являются

институциональные подходы: прежде всего, обеспечение автономии и

состязательности образовательных учреждений, а также открытие

возможностей для диверсификации источников финансирования,

главным образом за счет местного бизнес-сообщества.

Ясно, что одномоментно на новые рельсы финансирования высшую

школу не перевести. Сколько-то лет некое базовое центральное

финансирование будет необходимо, но огромного бюрократического,

диктующего всем стандарты министерства для этого совсем не нужно.

С этой задачей вполне справляются государственные казначейства.

Постепенно финансовая нагрузка должна переходить к регионам, а для

возможности ее нести потребуется соответствующая федерализация

бюджета [Розов, 2011, гл. 17-19].

Как же в государственном финансировании избежать вредной

уравниловки и вредного, чреватого стагнацией, разделения вузов «по

разрядам»? Качество университета определяется в конкурентной

борьбе. По каким показателям можно об этом судить? За хорошее

образование готовы платить, во-первых, родители абитуриентов, во-

вторых, частные фирмы и местные бизнес-сообщества через разные

формы поддержки. Вот пропорционально этим полученным

финансовым средствам на образовательном рынке вполне можно

исчислять и государственную поддержку.

Кроме этого, государство может и должно быть заинтересовано

в преимущественном развитии каких-то особо важных, прежде всего,

инновационных, направлений. Опять-таки, никакого министерства для

этого не требуется. Такие задачи давно успешно решаются созданием

фондов и общественных специализированных советов, включающих

лучших отечественных и зарубежных специалистов в каждой данной

отрасли знания, которые на конкурсной основе вполне могут

определять: каким вузам, факультетам, кафедрам какую особую

поддержку оказать.


Кому ранжировать вузы

Привычно уповать на государство (соответственно — его

профильное ведомство) уже не приходится: ну нет и не намечается

Гумбольдтов в наших коридорах власти! Единственный видимый

субъект: профессиональные гуманитарные сообщества: академические

ассоциации обществоведов, искусствоведов, филологов, историков,

философов. Эти сообщества лишены своих финансовых средств, у них

нет и не будет каких-либо административных рычагов влияния на

высшую школу. Зато у них есть авторитет (уж какой накоплен).

185


Значит, напрашивается механизм установления плавающих

(ежегодно переустанавливаемых) рейтингов вузов, прежде всего

университетов, в отношении  качества  общегуманитарной

подготовки как по отдельным направлениям (история,

социальные и политические науки, филология и

искусствознание), так и по агрегированным оценкам. Вполне

ожидаемо, что уже через два-три года после начала практики

таких рейтингов абитуриенты и их родители будут в той или

иной мере ориентироваться не только на ожидаемый «рыночный

профит» вуза, но и на его общекультурный престиж. А это уже

будет означать для явно сползающей ныне к узкому

технократизму администрации вузов следующее: сохранять и

развивать гуманитарную составляющую нужно не по требованию

московских чиновников и не из общих (обычно расплывчатых и

необязательных) соображений, а на основе прямого

конкурентного интереса. Давать добротную общекультурную

подготовку станет и престижно, и выгодно, и перспективно.

Ситуация конкуренции на реальном рынке не бывает простой.

Никакой легкой жизни и расслабления на этом пути

администрациям вузов, профессорам и преподавателям обещать

не приходится. Только усилия будут направлены совсем в иную

сторону.

Никаких справок и программ для отчетности уже не будут

требовать «сверху». Зато придется думать о таких вопросах: что

происходит на рынке труда? какие новые специальности уже

востребованы или будут востребованы? каких лучших

специалистов привлечь и какие новые курсы создать? чем

заинтересовать абитуриентов? как показать свою

перспективность местному бизнес-сообществу? какие развить

научные исследования и как способствовать формированию

научных школ в университете, как лучше развивать гуманитарные дисциплины, чтобы поднять его престиж и

рейтинг?

Заметьте, каждый раз речь здесь идет не о бумажках, планах и

отчетах, а о реальных делах по развитию вуза. Тому развитию, без

которого в конкурентной борьбе не выжить и не подняться.

Не пора ли снять министерскую удавку на горле российской

высшей школы? Или хотя бы начать серьезный разговор о

функциях ведомства и их необходимости для развития высшего

образования в России?

186


Образование и политэкономия: направления коэволюции

Вопросы развития образования выходят в более широкую сферу

политической экономии. Достаточно прозрачны точки приложения

сил:



федерализация национального бюджета (в идеале: 1/3 налогов

— в Москву, 1/3 — региону, 1/3 — местному

самоуправлению); крупные социально-значимые местные

проекты и формирование бизнес-сообщества («комьюнити» — «отцы

города»);

борьба с монополиями в местном бизнесе (от ренты — к

зарабатыванию, а заработок зависит от квалификации, что

означает перестройку образовательных мотивов);

диверсификация финансирования вузов и борьба за

автономию;

местные инвестиции в вузы с контролем отдачи как главный

путь повышения качества образования;

создание условий, стимулирующих приглашение в качестве

преподавателей выпускников аспирантур и докторантур

лучших вузов страны48.

Факторы успеха и

новые формы интеграции образования и науки

Имеется вполне успешный опыт быстрого выведения

национальной университетской системы на высокий мировой уровень

(Южная Корея, Сингапур, Китай). Везде активно использовались

массовое зарубежное обучение, стажировки в ведущих центрах США

и Западной Европы, приглашение оттуда преподавателей и

исследователей, организация совместных лабораторий,

предоставление большой самостоятельности вузам, которые сами

ведут радикальные административные преобразования, смена кадров,

существенное высвобождение университетских ученых от аудиторной

48 «В Америке средние университеты тоже не очень высокого качества, но есть

важное отличие: даже там преподают выпускники лучших университетов.

В средних университетах просто не готовят преподавателей, программы

аспирантуры/докторантуры есть в немногих университетах. Это не потому,

что министерство образования запрещает — у него даже нет таких

полномочий, и в принципе каждый университет может открыть свою

докторантуру, — просто строить плохую докторантуру бессмысленно, ее

выпускники все равно не смогут конкурировать с выпускниками хорошей.

Поэтому все преподаватели даже средних вузов так или иначе знакомы с

настоящей наукой» [Гуриев 2009, с. 68].

187


нагрузки 49 . В ситуации, когда всесилие федерального ведомства,

навязывающего всем вузам единые «стандарты», подкрепляется

мантрой «наше образование — лучшее в мире», надежд на такого рода

прорыв практически нет.

В то же время, в мире появляются и начинают выполняться новые

идеи развития образования. Есть множество вполне революционных

предложений и проектов институциональных изменений, прежде всего,

по интеграции высшего образования и науки. Так, эксперты группы

«Метавер» формулируют следующие идеи:

 балльную систему оценок заменят единые для всех

динамические профили компетенций;

 не будет студентов и преподавателей — будут участники,

эксперты, навигаторы;

 вместо конвейера стандартных учебных программ от детского

сада до аспирантуры — асинхронное образование и

подготовка команд;

 вместо аудиторий, кафедр и факультетов — центры

совместной работы, свободные студенческие сообщества и

проблемные группы;

 вместо тестов, экзаменов и формальных знаний — метаигры с

фиксацией компетенций в деятельности, личные профили

компетенций.

На высоких уровнях (магистерских, аспирантских, связанных с

переподготовкой) традиционные факультеты и кафедры уже сейчас

дополняются временными исследовательскими лабораториями,

центрами, сетевыми структурами, корпоративными образовательными


49 Глава Школы востоковедения Высшей школы экономики Алексей Маслов:

«На первое место выходит организация вывода вузов на мировой рынок, на

второе — открытость. Сингапур, Южная Корея, Китай открылись уже

готовым матрицам западного образования, но очень грамотно их

переосмыслив. Даже если забросить в нынешнюю российскую систему

образования втрое больше денег, подняв зарплату преподавателям, она не

заработает лучше и на 5 %. Ошибка России была в том, что переняв

западные стандарты, мы не воспитали людей, которые должны были по

ним работать. В результате, мы сломали старую систему образования, а

новую не получили. У нас просто нет людей, которые возьмутся за

доведение результатов нашей науки на мировой уровень. Подавляющее

большинство наших вузов и структурно, и кадрово остались все теми же

советскими университетами. Добавив им денег, мы не добавим креатива.

Грубо говоря, начинать нужно с реструктуризации передовых

университетов, набрать новый кадровый состав, как это было в Китае и

Сингапуре. Только тогда у нас появится шанс выйти на передовые

рубежи» (http://www.rosbalt.ru/moscow/2016/04/05/1504083.html).


188

Глава 11. СУДЬБА УНИВЕРСИТЕТОВ

модулями и т. п. Вероятно, такой симбиоз с общим трендом

увеличения «веса» и финансирования новых гибких надстроечных

институтов будет преобладающим паттерном в высшем и

непрерывном образовании на обозримые три-пять десятилетий.

Естественным образом, эти новые гибкие образовательные

институты будут тесно связаны (вплоть до слияния) с аналитическими

и экспертными центрами. Так, уже сейчас в наиболее продвинутых

странах (США, Канада, Великобритания, Германия, Финляндия,

Швеция) проглядывают контуры такой структуры:



появляются несколько взаимосвязанных «мозговых трестов» с

«базовыми» университетами;

каждый такой центр связан с фондом, распределяющим

средства на исследования и разработки;

каждый связан с кластерами, сетями групп (кафедр, центров,

лабораторий);

под каждую крупную проблему создаются временные

исследовательские коллективы и система семинаров (игр и

проч.), связанные с группами разработчиков решений и

реформ, группами дальнейшего сопровождения

(лонгитьюдные исследования и мониторинги эффективности

решений).

Университеты как движители социальных реформ

Работа по любой серьезной социальной проблеме включает:

привлечение специалистов, профессиональные обсуждения, выработку

решений, подготовку документов, многократные переговоры с

представителями госструктур и бизнеса, мониторинг деятельности;

нередко требуются специальные социальные исследования.

Естественное место для локализации такой активности —

университеты, академии государственной службы, вузы с

профильными факультетами и кафедрами по характеру проблемы.

Очевидна значимость привлечения студенческой молодежи к

общественно-полезной деятельности. Университет, академия, учебный

институт — не улица, сюда можно и нужно приглашать и чиновников,

и бизнесменов, и разного рода подвижников, когда обсуждаются

насущные проблемы, прямо касающиеся их рода деятельности. Более

или менее очевидны первоочередные темы для таких обсуждений:



сотрудничество с местным бизнес-сообществом, кадры на

заказ;

фундаментальная подготовка и исследования;

междугородние и международные связи;

подготовка новых команд в администрировании образования;

обретение финансовой самостоятельности;

переход к новым функциям федерального ведомства.

189


Уже сейчас в каждом регионе целесообразно предпринимать

действия в направлении формирования важнейших

институциональных условий для развития систем образования:



консолидация региональных элит на основе участия

в крупных социальных проектах с отдачей каждому

участнику;



союз регионального руководства с местными центрами

гражданской самоорганизации;

децентрализация налоговых потоков;

союз и взаимная поддержка регионов;

установление правил конкуренции университетов как часть

межрегиональной и международной конкуренции.

Вряд ли можно найти еще такую сферу в России, кроме

образования, где столько много в течение стольких лет высказывается

красивых слов и идей, а при этом сама сфера явственно деградирует,

что выражается как в неграмотности абитуриентов, так и

в учащающихся протестных акциях, гневных коллективных письмах

со стороны родителей, учащихся и преподавателей. 50.

Увы, данная глава лишь прибавляет слова и идеи (собственно,

глава о будущем и не может содержать чего-то большего).

50 См. по этому поводу статью М. Соколова на Полит.Ру, где он разбирает

причины перманентно слабого социологического образования в стране

[Соколов, 2007].

190


Часть III

БУДУЩЕЕ МЫШЛЕНИЯ

КАК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ВЫЗОВ

## Глава 12. От дисциплинарного империализма — к Обществознанию Без. Границ

Очень краткая история

дисциплинарных «империализмов»

Экономический империализм (панэкономизм) — не первое и не

последнее явление дисциплинарного империализма в истории

познания. Попытки такой экспансии в соседние области совершались

почти всеми дисциплинами, достигшими громких успехов,

овладевшими новыми, показывающими продуктивность и широту

концептуальными подходами и методическими приемами.

Механицизм, физикализм, «вульгарный материализм», многообразные версии биологизаторства (физиологизм, эволюционизм,

органицизм, социобиология и проч.), кибернетика, системный анализ и

системный подход, синергетика — это лишь самые известные

примеры, когда экспансия на смежные и отдаленные области

(«империализм») ведется с позиций естествознания.

Империалистические наклонности в социогуманитарных науках и

философии распространены не менее, а то и более.

Социальная философия, философия истории, философия культуры

и философская антропология мирно никогда не уживаются, поскольку

бьются примерно за одну и ту же территорию.

Начиная с Юма, через Милля и Вундта, через Фрейда и Скиннера, к

современным неофрейдистам, нейролингвистам и когнитологам на

обществознание волнами накатывает психологический империализм

(панпсихологизм) — попытки описать и объяснить всю социально-

историческую реальность, всю духовную культуру посредством

сменяющих друг друга психологических понятий и моделей.

Не менее знамениты и влиятельны в своих сферах лингвистический

поворот, структурализм и постструктурализм, продолжающиеся

традиции последователей Фуко и Лакана, постмодернизм и подобные

направления, описывающие все культурные и социальные реалии

в терминах языка, текста, кодов, символов, дискурсов и проч.

Соответствующее обширное движение вполне можно обозначить как

«филологический империализм».

Социологический империализм (пансоциологизм), возможно, не

столь агрессивен и амбициозен, сколь экономический, но не менее

51 В основу главы положен текст одноименной статьи в журнале:

Общественные науки и современность. 2009. № 3. С. 132-141.

192


уверенно проникает буквально во все сферы социальной

действительности и предметные поля соответствующих дисциплин,

включая саму экономику (см.: [Олейник, 2008]), право, политику,

управление, культуру, религию, массовые коммуникации, образование,

медицину, спорт и т. д., и т. п. В качестве примера укажу только на

некоторые из исследовательских тем и интересов крупнейшего

современного социолога Р. Коллинза (причем в каждой области он

умудрился дать настолько яркие идеи, что его статьи и фрагменты

книг помещают в соответствующих «ридерах» — учебных

хрестоматиях по самым разным социальным дисциплинам):

 конфликтология, геополитическая динамика, теория

революций и государственных распадов, военная социология

и многообразие проявлений насилия, геополитическая

концепция этнических трансформаций, геополитическая

концепция происхождения демократии;

 историческая динамика развития рынков и типов

собственности, истоки развития капитализма за пределами

Европы;  теория стратификации, динамика образовательной

стратификации (инфляция дипломов), теория

интеллектуальных сетей и «социология философий» (как

явная экспансия в историю идей);

 организационный контроль и историческое развитие

организаций, зависимость типов религии от форм

концентрации ресурсов и обеспечения безопасности,

воспроизводство и «нормальность» преступности;

 природа гендерного неравенства, социология брака и семьи,

любовных отношений и сексуальности;

 ритуалы повседневной жизни, типы и модели разговоров,

социологическое объяснение формирования разных типов

личностей, заявка на социологизацию психиатрии;

 объяснение динамики эффектов массовых пропагандистских

кампаний (борьба с курением, борьба с терроризмом) и т. д.

Всякое действие ведет к противодействию, и в истории идей

хорошо известны контратаки в ответ на дисциплинарный империализм

— экспансию из соседних и далеких областей.

Наиболее знаменит Methodenstreit (спор о методе), возникший во

второй половине XIX в. как протест немецкой гуманитарной

профессуры против экспансии естественнонаучной методологии и до

сих пор возобновляющийся в виде борьбы «двух культур», споров

«качественников» с «количественниками», «научных войн» и т. д.

[Розов, 2009, гл. 2].

Некоторые крупные науки получили свою современную

идентичность во многом благодаря отмежеванию от

193


господствовавшего в XVIII—XIX вв. панпсихологизма, в том числе

социология (благодаря Э. Дюркгейму), лингвистика (благодаря

Ф. Соссюру), литературоведение (благодаря Я. Проппу и Р. Якобсону),

антропология (благодаря Б. Малиновскому, Ф. Боасу) и даже логика

(благодаря Г. Фреге и Э. Гуссерлю).

Империалистические атаки и контратаки продолжаются. Так,

философию приходится защищать от очередной попытки ее отмены —

теперь со стороны таких блестящих социологов как вышеупомянутый

Р. Коллинз и автор подхода «сравнительной социологии

наблюдателей» С. Фукс (см. гл. 4).

В этом историческом контексте экономический империализм

предстает уже не как грозная, невесть откуда взявшаяся пагуба, а как

вполне типичный и предсказуемый паттерн конфликтной динамики по

поводу нарушения междисциплинарных границ.

Зададимся тремя вопросами:



Какая концептуальная модель наиболее адекватна для

понимания и объяснения постоянно возобновляющихся

феноменов дисциплинарного империализма?

Каковы внутренний потенциал, ограничения и перспективы

дальнейшей экспансии экономического империализма с точки

зрения этих моделей?

На современном этапе человеческого познания какой

принципиальный путь разрешения междисциплинарных

конфликтов обещает наиболее продуктивное продвижение

в получении новых знаний о людях, обществах и культурах?

Что для этого требуется от обществоведов?

Дисциплинарная экспансия в науке —

от метафоры к геополитической модели

Империализм — термин из области международных отношений и

геополитики, но когда говорят об империализме в научной сфере,

например об экономическом империализме, как правило, используют

термин не более, чем красочную метафору.

Хорошо известна эвристическая польза метафор на начальных

этапах познания, но действительно ощутимой она становится, когда

метафора вырастает в понятийную модель (концепцию) [Дубовцев,

Розов, 2007].

Покажем, что геополитическая метафора «империализма»

появилась не случайно. Структуры конфликтных взаимодействий

в разных сферах и на разных уровнях могут иметь сходные

структурные черты, некий изоморфизм.

Сфера геополитики — это все вопросы, связанные с военно-

политическим контролем на территориях, т. е. с тем, кто имеет

действительную власть и способность принимать решения о порядке

194


владения и использования подконтрольных пространств,

устанавливать правила и требования, принуждать население к их

выполнению, собирать и перераспределять налоги и пошлины

(см. гл. 9).

В социальной организации науки есть своя «геополитика».

В качестве «территорий» выступают предметные области, в которых

есть свои «хартленды» — почти не доступные для других дисциплин

области (например, состояния сознания и переживания для психологии,

соотношение спроса, предложения и цен для экономики, разнообразие

обрядовых практик для этнографии и т. д.), а также окраины и

пограничные, ничейные зоны («дисциплинарные лимитрофы»).

Прямым аналогом военно-политического контроля над территориями

выступает в науке управление основными дисциплинарными институтами: профильными исследовательскими

центрами и учебными заведениями, соответствующими

университетскими факультетами и кафедрами, профессиональными

журналами, ассоциациями, организацией конгрессов, распределением

грантов и проч. [Коллинз, 2002].

Таким образом, иерархия или сеть лиц, занимающих ключевые

позиции в указанных социальных институтах некоторой дисциплины

(например, социологии), является аналогом «государства», которое

противостоит на «внешней арене» другим «государствам» — сетям и

иерархиям других дисциплин (например, экономики).

Профессиональная принадлежность (а также идентичность)

в отношении дисциплины вполне сопоставимы с гражданством (а

также чувством национальной идентичности, патриотизмом)

в отношении государства.

Продвинутое интеллектуальное оснащение в науках, особенно

владение изощренным математическим аппаратом, вполне можно

уподобить преимуществу в вооружении, позволяющему одерживать

верх в конфликтах, побеждать и вытеснять противников со спорных

территорий. Аналогия не такая уж и абсурдная. Когда два экономиста

среди правоведов, психологов или культурологов начинают с

апломбом обсуждать что-нибудь вроде регрессионного анализа,

остальные поникают головой, с ужасом или досадой осознавая свою

полную некомпетентность в этих материях. Математические методы

— мощное конкурентное оружие в интеллектуальной сфере, особенно

по отношению к тем, кто его лишен. Да это просто автомат «Узи»

в сравнении с «дедовской берданкой» политологов, а то и вовсе —

«вилами и косами» историков и культурологов!

Отмежевание новой дисциплины от охватывающей материнской

(психология и логика от философии, физика и химия от

натурфилософии) сходно с сепаратизмом и сецессией. Внутренние

разделения внутри дисциплины при сохранении общих институтов

195


(факультетов, кафедр, журналов, профессиональных сообществ)

вполне можно уподобить разным формам федерализма.

Установив изоморфизм основных элементов, можно продвинуться

глубже, например, задаться вопросом, какие фундаментальные

факторы способствуют успешному территориальному расширению

одной державы за счет соседних держав. Согласно классическим

концепциям, завоеванию способствуют геополитические ресурсы:

население и его богатство (среднедушевой доход), приемлемый (не

истощающий) уровень конвертации этих ресурсов в военную силу.

Напротив, удаленность захватываемых территорий повышает

издержки и подрывает успех, сверхрасширение ведет к распаду

империй [Стинчкомб, 2003; Коллинз, 2015, гл. 2].

Во-первых, отметим  наличие паттерна сверхрасширения,

дискредитации и распада (как минимум, сжатия) некоторых, в свое

время излишне раздувших свои претензии и амбиции подходов. В этот

ряд попадают гегелевская диалектика, психоанализ, структурализм,

логицизм, кибернетика, общая теория систем, парсоновская система

социологии, постмодернизм.

Во-вторых, сопоставив население территории числу активных

исследователей в дисциплине, а богатство (среднедушевой доход) —

фондам и субсидиям, предназначенным для проведения исследований,

можно делать уверенные предсказания. Та дисциплина, в которой

больше число активных исследователей и значительно больше

финансовых возможностей для исследований, рано или поздно

полностью освоит свой «хартленд», свои окраины и непременно

начнет экспансию вовне, в соседние области. Если же в этих соседних

областях активных исследователей меньше, финансирование скуднее и

интеллектуальное оснащение более отсталое, то расширяющаяся

дисциплина будет посягать и на соседние «хартленды». Это и есть тот

момент, когда жертвы экспансии начинают стенать об опасном

империализме чужаков. Как видим, империалистические амбиции и

успехи именно экономической науки отнюдь не случайны.


Корень профессиональной ревности —

вопрос контроля над ресурсами

Никто не говорит об империализме и экспансии, когда ведется

разработка пограничных зон и даже окраин предметных областей

(здесь поются оды меж- и мультидисциплинарности, хотя реальная

кооперация — нечастое явление). Раздражение вторжением чужаков

вплоть до негодования и прямой силовой борьбы вызывается

экспансией на «хартленд» представителями другой дисциплины.

Откуда же столько негативных страстей, когда одни ученые вдруг

начинают заниматься областями, «принадлежащими» другим ученым?

Дисциплинарная экспансия (и империализм как многосторонняя

196


массированная экспансия) только в смысловом, содержательном плане

является конфликтом идей. В интеллектуальной истории яркий случай

прямой организационной борьбы описан Р. Коллинзом как

«университетская революция», когда в Пруссии начала XIX

в.

философы, вооружившись немецким идеализмом Канта, Фихте и

Гегеля, используя интерес государства к расширенной подготовке

инженеров, чиновников, преподавателей и ученых, свергли с

руководящих позиций теологов, создали и возглавили университеты

новой исследовательской модели, которая стала образцом для

реформирования университетов в Европе и дальнейшего создания

новых университетов во всех других странах и частях света

[Коллинз, 2002, гл. 12].

В социальном аспекте затрагиваются главные универсалии и их

воплощение в социальной организации науки:

 власть (господство в вышеуказанных профессиональных

институтах),

 престиж (легитимность этой власти, статус, репутация

в глазах профессионального сообщества, государства, общества в целом),

 богатство (контроль над материальными ресурсами, прежде

всего, распределение бюджета, управление ставками, доступ к

источникам финансовой поддержки — государству,

всевозможным фондам, заказчикам, спонсорам, что напрямую

зависит как от власти в профессиональных институтах, так и

от профессионального престижа).

В отношении всей сферы обществознания наша геополитическая

модель позволяет предсказать неуклонное повышение

междисциплинарных напряжений и конфликтности. Вероятно,

текущая дискуссия об экономическом империализме — это только

начало.

Дело в том, что социально-историческая действительность едина,

все ранее проведенные дисциплинарные границы условны и временны,

абсолютно не доступных чужакам «хартлендов» уже сейчас мало, а

затем и вовсе не будет.

Практически каждое цельное явление (от брака, написания книги,

съемки фильма и создания фирмы до появления нового города или

государства, от развода и банкротства до кризиса и государственного

распада) имеет явные или неявные правовые, экономические,

политические,  культурные, исторические, образовательные, психологические,

антропологические и прочие аспекты.

Соответственно, огромен конфликтный потенциал перекрывающихся

интерпретаций со стороны разных дисциплин.

Что же теперь — наращивать административные мускулы, чтобы

отбиваться от чужаков и самим захватывать чужие предметные поля?

Есть ли более цивилизованная стратегия? Позже вернемся к этим

197


вопросам, а теперь рассмотрим экономический империализм с

позиций нашей геополитической модели.

В чем сила экономического империализма

Отнюдь не убедительна мысль о том, что экономическая наука

начала широкомасштабную экспансию на соседние области из-за

внутреннего кризиса и осознания собственной ущербности. Говорить

можно только о росте критичности ученых-экономистов по

отношению к прежним упрощенным абстрактным моделям

(свободный равноправный рынок, рациональный, максимизирующий

полезность выбор и т. д.). Критичность по отношению к собственным

моделям, стремление и способность их трансформировать и обогащать

— это свидетельство здорового и динамичного развития науки, но

никак не кризиса и ущербности (ср.: [Гуриев, 2008; Тамбовцев, 2008]).

По всем признакам геополитической модели экономическая наука

могла и должна была расширять свои претензии на новые области.

Везде в мире, и особенно активно в США учат бизнесу. Для этого

требуются многие тысячи профессоров. Чтобы получать степени и

академические позиции, им нужно вести оригинальные исследования,

печататься в престижных профессиональных журналах, выпускать

книги в солидных сериях и издательствах. Благодаря корпорациям

выпускников и многочисленным фондам, денег на такие исследования

всегда достаточно, во всяком случае, гораздо больше, чем могут

получить социологи, культурологи, психологи, правоведы и даже

политологи.

Преимущество современных ученых-экономистов

в вооруженности математическими методами также имеется.

Здесь есть две тонкости. Некоторые отрасли экспериментальной

психологии, социологии и политической науки давно и успешно

используют математический аппарат (статистику, факторный анализ,

математическое моделирование и т. д.). Однако, во всех таких случаях

данные отрасли являются пусть не экзотикой, но никак не

мейнстримом исследовательских практик. В экономической же науке

напротив, профессиональные статьи без формул, расчетов и моделей

— редкое  явление. В ведущих журналах такие сугубо

методологические («гуманитарные») статьи позволено публиковать

разве что признанным корифеям.

Другой момент, который также дает большое преимущество

ученым-экономистам в сравнении с другими обществоведами, — это

нормативный подход и способность к точной экспликации заявленных

нормативных суждений и ценностей, к измерению соответствующих

показателей. Последние выступают здесь, как правило, в форме

функций «полезности», «общественной пользы» и т. п. Сколько бы ни

иронизировали аутсайдеры по поводу «примитивности» и «плоскости»

экономических критериев пользы, блага и добра, четкие нормативные

198


представления, допускающие рефлексию, уточнение, концептуальное

обогащение, — это всегда большое преимущество над расплывчатыми

сугубо гуманитарными рассуждениями об «истинных ценностях», тем

более, нередким полным отказом от таких суждений, релятивизмом

под масками «объективного», «ценностно-нейтрального»,

«мультикультурального» и «политкорректного» принципов.

Обществу и государству нужна от социальной науки прежде всего

помощь в понимании и решении практических проблем, в том числе

в «лечении» типовых социальных недугов, таких как кризисы,

деградация институтов, асоциальное поведение, насилие, преступность,

наркомания, попытки самоубийства и т. п.

Социальные исследователи воспринимаются извне как эксперты по

состоянию общества и культуры. Хотят они того или нет, но к ним

относятся, как к врачам (экспертам по человеческому организму). Если

же врач отказывается судить о том, что такое здоровье, твердит, что не

верит ни в какие измерения, которые «слишком упрощают

непомерную сложность происходящего в организме» (т. е. и от

градусника открещивается), а вместо диагноза болезни представляет

запутанные рассуждения о неоднозначности представлений о том, что

такое болезнь и здоровье в разных культурах и эпохах, то люди пойдут

к другому врачу — с четкими взглядами, современной

диагностической аппаратурой, способностью указать на причины

болезни и предложением ясного курса лечения.

Таким образом, имеются вполне очевидные достоинства

современной математизированной экономической

теории —

основания и средства многосторонней экспансии на «чужие»

предметные области:



широкие и гибкие понятия и модели рационального выбора,

игры и правил игры, полезности, стратегий, интересов,

стимулов, обменов, рынков, ресурсов, издержек, а также

контрактов и институтов в социологизированных версиях;



умение  операционализировать такие общие понятия

в применении к конкретным задачам (в том числе далеким от

классических экономических) и имеющимся наборам

численных данных;



владение разнообразными, в том числе весьма

рафинированными математическими методами обработки

данных и проверки гипотез;



смелость нормативных суждений — постулирование

критериев оптимальности (общественной пользы и проч.)

в сочетании с умением переводить социальные проблемы

в исследовательские задачи, а результаты решения последних

— в конкретные практические рекомендации.

199


Нет ничего удивительного, что ученые-экономисты с такой

внушительной экипировкой отважно и нередко успешно вторгаются

в области, традиционно считавшиеся епархиями социологии,

правоведения, политических наук, психологии, истории.


Уязвимость «прогрессорства»

Также повсеместно самими «жертвами экспансии» такой

империализм отторгается. Почему?

Экономисты в данном случае напоминают прогрессоров из

романов Стругацких, особенно тех, которые удивляются, почему

народы других планет так упорствуют, когда их волоком тащат

в светлое будущее. Впрочем, в данном пункте аналогия явно хромает:

никого и никуда экономисты не тащат, скорее, совершают вылазки

в чужие экзотические территории за ценными экспонатами, особенно

не интересуясь отношением к себе безнадежно отсталых туземцев52.

Если от фантастики обратиться вновь к геополитической модели,

то экономический империализм на нынешней стадии — это даже еще

не колониализм, а нечто вроде Королевского географического

общества, где джентльмены-путешественники хвастают друг перед

другом теми редкостями, которые они сумели добыть в далеких

враждебных странах, населенных невежественными дикарями.

Если где-то этот начальный этап демонстративного презрения к

доморощенным «достижениям» туземцев преодолевается, то

начинается стадия «колониальная». Тогда с «туземцами» —

представителями захватываемых дисциплин — приходится уже

общаться на постоянной основе, как-то находить общий язык.

Впрочем, апломб колонистов отнюдь не исчезает, они понимают

по-своему свою «миссию белого человека», начинают навязывать

туземцам свои стандарты жизни и мировоззрения. Действительно, при

всяком дисциплинарном империализме, например экономическом,

всем смежным дисциплинам пытаются навязать свой экономический

же стандарт — методологический индивидуализм, идеи рационального

выбора и расчета полезности, собственные численные методы. Ясно,

что на этом поле перманентным преимуществом будут обладать

только сами экономисты — подданные империи, ведущей

интеллектуальную экспансию.

Высокомерие экономистов 53 , вступающих на «чужие»

дисциплинарные территории, пренебрежение к тем, кто их возделывал


52 Яркий пример — статья К. Э. Яновского, который неизменно помещает

в кавычки все «общественные науки» и, по сути дела, отказывает им

в самом статусе научности, признавая его только за своей

математизированной экономикой [Яновский, 2009].

53 «Только при помощи количественных аргументов наука умеет решать, какие

теории верны, а какие нет. В соответствии с рассуждениями знаменитого

200


поколениями, вполне сравнимо с отношением отлично экипированных

американских военных по отношению к местному иракскому или

афганскому населению. Вполне понятно и ответное раздражение, что

всегда чревато новыми вспышками силовой борьбы.

Слабость экономического империализма — обратная сторона его

силы. Эта слабость заключается в отсутствии желания и/или

способности вступать в равноправный диалог с представителями

других дисциплин, в неумении представить свои экономические и

математические подходы как полезные для решения знакомых

«местным» специалистам проблем и споров. Неслучайно результаты


философа Томаса Куна, только та теория чего-нибудь стоит, которая

может быть отвергнута данными. Именно экономический империализм и

приносит в общественные науки методологию верификации

и

фальсификации теории. Поэтому экономический империализм – это

необходимое условие развития других общественных наук» [Гуриев, 1980].

В данном пассаже уважаемый С. М. Гуриев умудрился вместить сразу

несколько ошибок, очень характерных для амбициозного «прогрессорства»

на чужих территориях. Как в естественных (геология, палеонтология,

биология, химия), так и в социальных (психология, социология,

политология, этнология) науках весьма развиты вполне строгие

качественные методы с логикой индуктивных и дедуктивных выводов,

например, подход INUS-условия по Дж. Маки, аппарат булевой алгебры по

Ч. Рэгину, макрокаузальный анализ по Т. Скочпол, и М. Соммерс и т. д.

[Разработка…, 2001, часть 1]. Также неверно приписывать принципы

верифицируемости (М. Шлик, Р. Карнап, Г. Рейхенбах и др.) и

фальсифицируемости (К. Поппер и И. Лакатос) релятивисту Т. Куну,

который, скорее, не развивал, а пытался подорвать общие принципы

обоснования теорий. Кроме того, эти давно ставшие общенаучными

принципы не корректно считать методологическими новшествами,

которые экономисты «в пробковых шлемах» милостиво даруют диким

«туземцам» — остальным обществоведам. Данные принципы не в меньшей

степени являются достоянием социологии, экспериментальной психологии,

этнологии, сравнительной политологии, теоретической и математической

истории (клиодинамики). О применении гипотетико-дедуктивного метода

в исследованиях по фольклористике (Пропп) и сравнительном

языкознании (Гринберг) справедливо пишет В. Л. Тамбовцев [Тамбовцев,

2008]. Что же касается самих количественных методов, то и они отнюдь не

являются новшеством и монопольным достоянием экономистов, например,

численные закономерности процессов восприятия (закон Вундта—

Фехнера и проч.), разработка и применение методов факторного анализа

в психологии (Ч. Спирмен, Р. Кетелл, Л. Терстоун) появились в конце

XIX в. и в начале XX в. — задолго до основных успехов математической

экономики. О преимуществах социологии над экономикой в развитии и

использовании методов обработки количественных данных, особенно

в области вычленения причинно-следственных связей с помощью частных

коэффициентов корреляции в регрессионном анализе, пишет

А. Н. Олейник [Олейник, 2008].

201


своей дисциплинарной экспансии экономисты публикуют именно

в своих — экономических — журналах.

Также и антропологи пишут свои тексты для других антропологов,

а не для туземцев. Прогрессору интереснее беседовать с другим

прогрессором, а не с представителем осчастливленной планеты.

Возможен ли иной паттерн взаимодействия? Да, такой

просматривается, но для этого нам придется выйти за пределы

геополитической модели.

Геокультурная экспансия как соблазн качеством

Геополитика — это далеко не всегда насилие, принуждение и

война; важную роль играют также престиж и легитимность. Равным

образом и геокультурная экспансия в реальной истории вовсе не

является невинным агнцем: религии и идеологии, новые книги, даже

способы развлечения и типы досуга нередко приносились на штыках и

навязывались силой. Далее будем говорить, скорее, об

идеализированной модели геокультурной экспансии, которая

ориентируется, главным образом, на формирование и удовлетворение

культурных, духовных потребностей, т. е. действует не через

принудительное навязывание, а через соблазн качеством 54.

Исчезает ли при этом подходе объективная конфликтность в сфере

обществознания (сфера одна, а интерпретирующих дисциплин много)?

Нет, не исчезает, но конфликты обретают форму уже не силовой

борьбы, а конкуренции за публику, потребителя и заказчика. Вместо

спора о том, чья это предметная область и насколько законны

вторжения в нее чужаков (что всегда чревато взаимными обвинениями

и силовой борьбой) получаем картину совсем иную. Нам предлагают

разные книги, разные фильмы, разные театральные постановки,

причем как отечественные, так и иностранного производства, а мы —

публика — ногами и рублями голосуем за ту или иную альтернативу.

Аналогия вполне прозрачна. В роли «публики» предстают читатели

научных книг и журналов. В роли культурных продуктов — разного

рода интерпретации (описания, объяснения, модели, концепции,

теории) социально-исторических явлений и процессов. Вместо

«голосования ногами и рублями» выступает признание —

использование читателями результатов и идей в своих последующих

исследованиях и текстах, что внешне выражается, в частности,

в цитируемости.

54 В паре с геополитическим империализмом выступает геоэкономическая

экспансия, но о ней здесь говорить не будем, поскольку обычно она

представляет собой нечто среднее (с флуктуациями, разумеется) между

главным принципом геополитики — принуждением и главным принципом

геокультуры — соблазном.

202


Жесткая геополитическая — протекционистская — логика такова:

допускать на рынок только отечественное (печатать в своих

профессиональных журналах только коллег по цеху), давать отпор

экспансии чужаков.

Мягкая геокультурная логика (напоминаю — в идеализированном

варианте) совсем иная: допускать на рынок любую продукцию, лишь

бы отвечала стандартам качества и была доступна потребителям

(печатать в своих профессиональных журналах коллег из других

дисциплин, но чтобы эти статьи были понятны и значимы для своих

читателей).

Стирание перегородок —

шенгенский принцип в обществознании

Устранение границ — благой призыв, но чреватый хаосом.

Социальные универсалии — власть, престиж и богатство — никогда

не исчезнут, их воплощения в науке никогда не перестанут быть

значимыми. Что станет с исследовательскими центрами, факультетами

и кафедрами, профессиональными журналами и ассоциациями даже

при частичном выполнении нашего утопического проекта стирания

междисциплинарных границ?

Неплохая аналогия — современная объединенная Европа.

Столетиями здесь шли войны, создавались и рушились империи,

постоянно передвигались границы, воздвигались таможенные барьеры.

Теперь каждая страна остается на месте, но люди и товары свободно

перемещаются, появилась даже общая валюта. В чем-то ситуация

стала напряженнее — теперь немец конкурирует за рабочее место не

только с немцами, но еще с чехами и поляками. 55 В чем-то стало

гораздо свободнее и вольготнее — с поездками, с выбором работы и

места жительства, с разнообразием предлагаемых товаров и услуг.

Аналогию «Шенгена» с устранением внутренних перегородок

в обществознании можно развивать в разных направлениях. Возьмем

самый главный аспект: преимущество добровольно принятой странами

единой валюты и общих правил конкуренции над прежними

империалистическими попытками тех же стран навязать всем свою

валюту и дать преимущество только своим гражданам.

55 Известные недавние напряжения в связи с нарастающими волнами беженцев

из Ближнего Востока и Северной Африки ставят под вопрос весь

шенгенский процесс и принцип открытости внутриевропейских границ.

Если он выживет, то только благодаря обеспечению более надежной

защиты внешних границ (см. гл. 9). В нашей метафоре аналогией опасного

вторжения масс чужаков, игнорирующих местные цивилизованные

правила общежития, было бы вторжение церковных служб, молитв,

магических практик, шаманства, вудуизма, способов изгнания демонов и

проч. в современные университеты и академии наук.

203


Что же может стать аналогом добровольно принимаемой

сторонами единой валюты? Далеко ходить не надо. Имеются

общенаучные принципы проверки (верификации, фальсификации)

гипотез, критерии объяснительной и предсказательной силы,

воспроизводимости и т. д. Есть важный методологический принцип

«объемности видения»: результат тем достовернее, чем более

разнообразные подходы и методы указывают на него независимым

образом. Используются прагматические критерии, касающиеся

работоспособности, эффективности конструкций, построенных на

основе выявленных закономерностей.

Общая валюта — основа для общего рынка. Общие

методологические стандарты — основа для равной конкуренции

моделей, концепций, теорий из разных дисциплин в соревновании за

лучшее научное объяснение.


Пример преодоления

междисциплинарной несоизмеримости

Для наглядности заимствуем простой пример у В. В. Радаева. Он

пишет:

«Предположим, что молодой человек уступает место в метро девушке.

Это можно считать эгоистическим побуждением, а можно проявлением

специфической социальной нормы. Экономист обратит внимание на

первое, социолог — на второе. И оба окажутся правы. Если же кто-то

начнет доказывать, что его взгляд единственно верный, он превращается

в одиозную фигуру» [Радаев, 2009].

Фактически здесь неявным образом проводится давняя

философская идея о несоизмеримости и равноправии парадигм (ср. с

агностицизмом Д. Юма и релятивизмом Т. Куна). Все несогласные

гуртом объявляются «одиозными фигурами».

На мой же взгляд (вероятно, вполне одиозный), агностицизм и

релятивизм не развивают, а блокируют развитие познания. Допустим,

сравнение интерпретаций такого частного явления повседневности

оказалось по каким-то причинам значимым. Неужели наука не

обладает подходами для того, чтобы определить, какая концепция

более достоверна? Уже Э. Дюркгейм в своем блестящем исследовании

самоубийств показал образец проверки конкурирующих гипотез

[Дюркгейм, 1897/1998]. Четко эксплицировал эту логику А.Стинчкомб

[Stinchcombe, 1987; Разработка…, 2001, с. 123-128].

Не такой уж и бином Ньютона — сравнение разных интерпретаций,

лишь бы они были конструктивны, т. е. включали ясные понятия и

суждения, допускающие проверку опытом.

Принципиальный ход в данном случае состоит в систематическом

продуцировании эмпирических гипотез, основанных на «гипотезе

эгоизма», и эмпирических гипотез, основанных на «гипотезе

следования норме». Далее, на основе опросов, систематических

наблюдений, социально-психологических экспериментов можно

204


отдать предпочтение той или иной. Скорее всего, будет выявлено

разнообразие в поведении разных групп молодых людей по

отношению к разным группам девушек и женщин, с учетом разного

непосредственного социального окружения.

Наибольший интерес представляют логические аналоги

«критических экспериментов», когда молодой человек должен

поступить по-разному в зависимости от того, верна та или другая

гипотеза. Например, может быть верна гипотеза «Молодой человек

следует моральной норме уступать место пожилым женщинам вне

зависимости от их социального статуса» или гипотеза «Молодой

человек уступит место изысканно одетой девушке или даме из

эгоистического стремления казаться себе и другим причастным к

высшему слою общества».

Конечно, можно опираться на наблюдения, можно составить

хитроумные вопросники, но наиболее надежным представляется

социальный эксперимент. Набирается, наряжается и гримируется

специальная команда-1 «светских львиц» и команда-2 «пожилых

простушек», которые парами совершают рейды в общественном

транспорте и фиксируют, сколько и какого типа молодых людей

уступают ли место, а если уступают, то кому из двух; затем они же

могут и спросить молодых людей о мотивах того или иного поведения.

Тут уже будут некие численные данные, пригодные для

математической обработки и интерпретации. Социологи и экономисты

могут легко развить концепцию, добавив новые параметры (например,

классовое происхождение и карьерные перспективы молодых людей).

Важно, что появляется некое общее поле интеллектуального внимания,

в котором общий интерес и общий язык находят разные специалисты,

носители разных «парадигм». Последние не совместимы лишь до тех

пор, пока не налажена систематическая коммуникация между их

носителями — интеллектуальными сообществами [Коллинз, 2002].

Этот простой пример призван показать, что при принятии

общенаучных стандартов эмпирической проверки гипотез вполне

можно и нужно справляться с разнородностью, казалось бы,

«несоизмеримых» научных языков, концепций и парадигм, сталкивать

их представителей не в идеологических баталиях, а в конкретной

исследовательской практике.

Кроме того, современная социальная теория уже достаточно

развита и может предложить для решения проблем такого рода

неплохо разработанные представления об «институциональных сферах

(Тернер), «сферах справедливости» (Уолцер), «мирах» (Болтански и

Тевено) и т. д. [Олейник, 2009]. Внутри каждой такой сферы имеются

свои признанные участниками «блага», служащие общими

знаменателями внутри сферы и прямо соотносимые с «ценностями»

[Розов, 1998].

205


Рассмотренный пример с (не)уступанием места в общественном

транспорте вполне надежно свидетельствует о неадекватности

в данном случае такого претендента на роль общего знаменателя для

разных сфер, как деньги. Зато иной претендент из социологии

Р. Коллинза — эмоции, а также ожидания получить ту или иную долю

«эмоциональной энергии» при участии в том или ином

«интерактивном ритуале» — представляется вполне перспективным

в качестве «общего знаменателя», по крайней мере, как начальная

эвристика56.


Насколько утопично Обществознание Без Границ?

Разные валюты не соизмеримы только до тех пор, пока не

возникают систематическая торговля и обменные лавки — прямые

предшественники современных курсов валют. Благотворные способы

международного взаимодействия — это не захваты и не попытки

оградиться от вторжений, а постоянные обмены, коммуникация.

Наиболее же продуктивной, к тому же способствующей

взаимопониманию и солидарности, является работа в совместных

проектах. Даже в период «холодной войны» русские и американцы это

хорошо продемонстрировали в космосе.

Вот почему магистральный путь стирания междисциплинарных

перегородок — это расширяющееся планирование и выполнение

общих исследовательских проектов. Такие проекты «геополитически»

не ущемляют участников, скорее, повышают престиж каждого в глазах

коллег.

Профессиональные институты, в том числе профильные журналы,

остаются на месте. Ни о каком «слиянии» и «поглощении» речи не

идет. Полученные результаты придется излагать в нескольких

вариантах, например на языке экономики, социологии, политологии,

правоведения и психологии, что никак не исключает и соавторства.

Не вижу принципиальных препятствий тому, чтобы некоторые

представители разных социальных дисциплин решили вместо

взаимных нападок, вместо попыток «империалистической экспансии»

и попыток отгораживания от внешних вторжений, наконец-то,

подобно «врачам без границ», делать общее благое дело (заметим

в скобках, никто из врачей от своего гражданства не отказывался).

Обществознание Без Границ подразумевает не только широкое

распространение мультидисциплинарных проектов, но также


56 «Эмоциональная энергия — это общий знаменатель в условиях, при которых

индивиды выбирают между альтернативными интерактивными ритуалами.

Будет ли кто-либо более вовлечен в церковную службу, в политическое

состязание или в разговор “по душам” — определяется ожиданиями

каждого индивида относительно количества эмоциональной энергии,

получаемой от той или иной ситуации» [Collins, 2004, p. 158].

206


существенное взаимопроникновение профессиональных научных

институтов. Все «государства» остаются на местах, но повсеместно

увеличивается взаимное присутствие:

в журналах поощряется мультидисциплинарное соавторство,

в учебных заведениях читается гораздо больше перекрестных

курсов, поощряются курсовые и дипломные исследования

междисциплинарного характера;

в профильных исследовательских центрах появляется полное

представительство всех смежных дисциплин,

на профессиональных конгрессах больше проводится междисциплинарных секций.

Конечно же, всегда возникают трудности и трения относительно

руководства и организации, источников и порядка распределения

финансирования совместных исследований, относительно авторских

приоритетов и т. п. Однако, опыт показывает, что при наличии доброй

воли участников, взаимного уважения и доверия, их действительного

желания совместно использовать разнообразные традиции и подходы

в продвижении Познания, все эти проблемы решаются.

Собственно, данная глава о сущности и способе преодоления

дисциплинарного империализма как раз и направлена на то, чтобы

пробудить и поддержать у обществоведов эту добрую волю.

207


## Глава 13. Альтернативный подход к преподаванию отечественной. истории

Актуальность альтернатив

В сложной общественно-политической ситуации, когда обществу и

школе навязывается «единый учебник истории» (пока еще весьма

сырой и спорный дайджест), особую значимость обретают

альтернативные подходы к осмыслению истории России. Как раз когда

будет создан и «внедрен» единый и обязательный школьный учебник

(в чем уже вряд ли следует сомневаться), для мыслящих учителей-

историков будет особенно необходимо свободное идейное

пространство, «воздух» — совокупность различных парадигм и

интерпретаций отечественной истории, с помощью которого можно

будет рассуждать с учащимися о национальном прошлом даже

в условиях «спущенного сверху» принудительного официоза.

В данной главе будет представлен один из таких возможных

подходов к осмыслению отечественной истории, основанный на трех

идейных каркасах — порывы модернизации, циклическая динамика и

драма испытаний.


Порывы модернизации и их последствия

Модернизацию вовсе не обязательно жестко связывать с

исторически недавними стремлениями «догонять» развитые западноевропейские и

североамериканские общества в плане индустриализации, военных, политических и экономических

институтов. Волны принятия Русью и Московией греческих,

болгарских культурных и религиозных образцов, а позже — османских

военно-организационных институтов и практик также были

тогдашними модернизациями.

Последующая цепь «догоняющих модернизаций» уже в отношении

Польши, Швеции, Голландии, Англии, Франции, Австро-Венгрии,

Пруссии и Германии, США хорошо известна. Они были в разной мере

успешными, но всегда вели к глубокому преобразованию государственных, сословных и классовых структур, к появлению

новых социальных групп, к непреднамеренному заимствованию целых

систем культурных и социально-политических

образцов,


57 В основу главы положен текст статьи: Драма испытаний в колее российских

циклов (ценностные и макросоциологические основания для учебников

отечественной истории) // Ценности и смыслы. 2013. № 3. С. 54-66.

208


перераспределению ресурсов, острым социальным и идейным

конфликтам.

Как застойные, так и кризисные периоды являются следствиями

прежних государственных попыток и порывов различных социальных

групп к модернизации (существенно разной по целям, стилю и

средствам в разные исторические периоды). Некоторые порывы

модернизации были откровенными заимствованиями, другие

претендовали с большими или меньшими основаниями на

флагманскую, первопроходческую роль в европейском и даже

мировом масштабе.

Иногда модернизация вела к успешной территориальной экспансии,

завоеваниям и аннексиям, иногда побочным эффектом модернизации

или следствием ее провала была потеря территорий или даже

государственный распад. Иногда государственная власть, искренно

стремясь к отмене старого и созданию нового, фактически

возвращалась к восстановлению в иных формах прежних образцов и

институциональных структур (так называмая контрмодернизация, или

псевдомодернизация).

Лежащее в основе этой концептуализации измерение

«старое/новое» является предельно широким и фундаментальным для

истории, поскольку выражает последовательность темпоральности —

смены явлений во времени. Разумеется, такая парадигма не исключает

изучения и учета в российской истории «естественных» — медленных,

складывающихся процессов, а также истории индивидуальных судеб

— трагических, героических, обычных, «нормальных» или тоскливо-

безнадежных, однако можно показать, что большинство таких явлений

происходили в руслах, проложенных цепью прежних,

преимущественно государственных, порывов модернизации и

территориальной экспансии. Как видим, эта концептуальная рамка

весьма широка и вполне нейтральна в идеологическом плане.

Какие еще сквозные инварианты можно ухватить в драматичной и

прерывистой истории России? Сословия, классы, церковные

организации и конфессиональные группы, профессии, уклады,

политические структуры — все это течет и меняется. Неизменными

остаются две инстанции: государство и личность. С какого ракурса ни

посмотреть на их динамику на протяжении российской истории, будет

видна крайняя «размашистость» и повторяемость изменений.

Поэтому внимание к этой исторической цикличности представляется

необходимым для любой трактовки.

Циклическая динамика

государственного успеха и свободы граждан

Известно несколько десятков моделей российских циклов (см.

обзор: [Розов, 2011, гл. 7)]. Среди них есть сугубо нумерологические,

209


мистические, а также относительно или вполне научные: смутно-

гуманитарные [Ахиезер, 1997], экосоциальные и демографические

[Нефедов, 2005], геополитические [Цымбурский, 2007], социально-

политические [Янов, 1997, Пантин, Лапкин, 2007], административно-

мобилизационные [Вишневский, 1997; Hellie, 2005].

Синтетическая модель, представленная в книге [Розов, 2011, гл. 7-

12] объединяет наиболее конструктивные модели «революций

служилого класса» (Р. Хелли), «долгих циклов модернизации»

(Р. Вишневский), циклы реформ и контрреформ (А. Янов, В. Лапкин и

В. Пантин).

Если первые две модели относятся к взлетам и падениям

российской государственности (что прямо накладывается на порывы

модернизации), то модель реформ-контрреформ относится больше к

положению индивида: уровням защиты его свобод, прав и

собственности.

Очевидным образом эти фундаментальные измерения —

успех/неуспех государства, свобода/несвобода подданных и граждан

— тесно связаны между собой. Феноменологическая картина

динамики по этим измерениям позволяет наглядно «ухватить» эту

связь. Что и послужило основанием для выделения основных фаз

российских циклов: «Успешная мобилизация», «Стабилизация-

Стагнация», «Кризис (с крайней формой «Государственного распада»),

2Авторитарный откат» (Фаза реакции) и «Либерализация» («сверху»

или «снизу») (см. рис.1 в гл.6).

Разработаны и представлены несколько моделей, отображающих

разные грани глубинного механизма, порождающего эти циклы

(«колею»), а также принципиальные пути преодоления этой

цикличности («перевал») [Розов, 2011, гл. 10-12 и 15-17].

Разумеется, такое толкование повторяемости в истории России

является лишь одним из возможных. Однако ни одно сколько-нибудь

объективное изложение этой истории не может пройти мимо таких тем

как: внушительные успехи и трагические провалы российской

государственности, меняющееся положение подданных и граждан

(в плане свобод, защиты прав и собственности, участия в управлении),

крупные социальные и политические события, ведущие к сдвигам

в этих измерениях.

Ряд самоиспытаний

в социально-эволюционном контексте

Третья категориальная рамка позволяет дополнить первые две

в плане учета поступательных (в том числе прогрессивных, социально-

эволюционных, необратимых) изменений, меняющихся социально-

политических ценностей, принципов и идеалов, соотнесения России с

другими крупными как западными, так и незападными обществами.

210


Мы постоянно и довольно уверенно пользуемся двумя подходами

в осмыслении окружающей реальности, более или менее успешно

распознавая, что складывается (естественно, без чьего-либо полного

контроля), а что конструируется (искусственно, тем или иным

субъектом — индивидом, группой или организацией).

При всем этом мы по каким-то причинам гораздо меньшее

внимание уделяем третьей категории — испытанию, которой

соответствует своя область процессов в человеческом мире.

Испытание — это, с одной стороны, попытка добиться успеха,

попытка достижения цели, попытка воплотить в жизнь задуманную

идею, цель, проект. С другой стороны, в отличие от конструирования,

при испытании нет полного контроля над основными ресурсами и

условиями. Обстоятельства сложатся так или иначе. Поэтому и

испытание может привести к успеху, среднему результату или вовсе

провалу.

Каждое общество преимущественно складывается, причем

в течение многих десятилетий и даже столетий. Но история крупных

лидеров, государственных деятелей, тексты конституций, сводов

законов, проекты реформ неизменно свидетельствуют и о попытках

конструирования. Поэтому получившийся результат, качество

которого наиболее явно проявляется в потоках миграции, — бегут ли

из этого общества или стремятся побывать и поселиться в нем — это

всегда итог испытания, того, как удаются или не удаются попытки

социального конструирования в складывающихся внутри общества и

вокруг него обстоятельствах.

Итак, в мировой истории происходит перманентное самоиспытание

типов обществ.

Что считать успехом и что провалом исторических испытаний?

Державные цели могли включать такие смыслы как:

 стать самой большой и могущественной империей,

 ведущей христианской державой,

 одной из великих европейских держав,

 хранительницей вековых монархических устоев,

 покровителем всех славянских стран и народов,

 прогрессивной индустриальной экономикой,

 флагманом мировой коммунистической революции,

 примером успешного коммунистического строительства,

 лидером постсоветского пространства и т. д.

Каждый раз с большей или меньшей искренностью в официальных

речах и документах прокламировалась забота о чаяниях, благополучии

подданных, повышении уровня жизни, правах и свободах граждан, их

участии в государственном управлении и т. п. Насколько успешно

выполнялись заявления — также вопрос исторического испытания.


211


Связь парадигм

модернизаций, цикличности и исторических испытаний

Каждый из представленных вариантов категориальной рамки

(априорного целостного образа, парадигмы) осмысления истории

России высвечивает вполне определенную ее грань:



возобновляющиеся попытки преодолеть отсталость и встать

вровень с ведущими государствами и обществами эпохи;

непреднамеренная повторяемость фаз, которые при всех своих

особенностях, проявляют очевидные сходные черты

(ужесточение и послабление режима, рост и падение

энтузиазма, сплоченности и ответственности элит,

территориальное расширение и потеря территорий и т. д.);

сменяющиеся цели и идеалы государственного и общественного развития, разные уровни успеха и неуспеха в их

достижении.

Нетрудно видеть, что, несмотря на все различия в фокусе внимания

и понятийном аппарате, данные образы вполне совместимы.

Каждая попытка модернизации была своего рода испытанием, при

успехе приводила к успешной мобилизации, при неуспехе — к

возобновлению стагнации, при провале — к кризису. Иными словами,

модернизации и испытания (как попытки сознательного

конструирования) в истории России всегда были и до сих пор

остаются частью циклической динамики.

Однако эта динамика включает также процессы естественного

складывания, что приводит в разных условиях к фазам стагнации,

авторитарного отката или либерализации, к формированию условий

для новых попыток модернизации, условий успеха и неуспеха

соответствующих новых испытаний.

Какая история служит воспитанию гражданина?

Как преодолеть противоречие между неблаговидностью (мягко

говоря) многих периодов, явлений российской истории и

действительной необходимостью воспитания любящего свою страну,

историю и культуру, патриотически и ответственно настроенного

гражданина России?

Отвергаем с порога ложь, существенные искажения и умолчания

крупных и значимых трагических фактов (почему? а потому: если это

нужно объяснять, то уже не нужно объяснять).

Вся существенная правда об отечественной истории должна быть

представлена, но так, чтобы ознакомившийся с ней молодой человек

не превратился в циника или ненавистника собственной страны, чтобы

боль и досада — вполне нормальные и адекватные человеческие

чувства, возникающие при знакомстве со многими моментами нашей

истории, — привели не к отчаянию или защитному безразличию, а к

212


деятельной энергии, стремлении к личностному и профессиональному

росту, ответственности за положение дел вокруг себя. Речь, таким

образом, идет о формировании личности гражданина, ментальности,

мировоззрения.

Рассмотрим действительно непростые вопросы о Гражданской

войне, с оценкой сотрудничества сотен тысяч советских людей с

фашистами в 1941—1945 гг., с такими «героями», как Зоя

Космодемьянская, которых советское командование посылало

в качестве диверсантов поджигать русские же хозяйства в тылу врага.

Наиболее адекватная рамка — конфликтное взаимодействие, где

участники имеют свои мировоззренческие и ценностные «горизонты»,

свои пределы морально допустимого, а также доступные «меню»

действий и стратегий. Взаимодействие осложняется тем, что стороны

обманывают друг друга (как, например, Гитлер — Сталина перед

войной, а потом генерала Власова, обещая «автономию»), используют

манипуляции и «прочищение мозгов» (как советское командование со

своими диверсантами типа Зои Космодемьянской).

Кроме того, действует еще конфликтная динамика, когда в фазах

эскалации эти «меню» стратегий резко сужаются, а сами действия и

стратегии достигают пределов жестокого, зачастую несправедливого,

неоправданного насилия. В данной логике каждый из участников

«прав по-своему», т. е. в своей системе координат, но в то же время и

не прав в той мере, в которой поддавался на обман и манипуляции,

нарушал правовые или нравственные нормы, будь то ради выполнения

приказа, верности присяге, спасения людей, высоких идейных мотивов

или чего-то еще.

Сложность, многозначность оценок действий сторон в острых

конфликтах, особенно когда неоправданное насилие совершается

между соотечественниками, рискует соскользнуть в релятивизм или

даже цинизм («все правы и неправы, а значит правды и вовсе нет»).

Здесь спасительной надежной платформой выступают общезначимые

ценности (защита жизни, здоровья, свобод и прав каждого человека

[Розов 1998]). Разумеется, в оценке действий и стратегий,

осуществляемых в военное время, на эти ценности невозможно

опираться в полной мере, но ведь и для таких ситуаций есть

международные правила защиты мирных жителей, правил обращения

с пленными, определение «преступлений против человечности» и т. д.

В качестве примера возможности изложения истории такой крайне

болезненной темы, как массовое сотрудничество советских людей с

фашистами во время Великой отечественной войны (в том числе с

оружием в руках), когда суровым фактам сопутствуют вполне

адекватные нравственные оценки, можно привести известную книгу

М. Солонина [Солонин, 2006] и недавнюю статью В. Владимирова

213


«Русская трагедия. Советские люди на стороне Третьего Рейха,

1941-1945» [Владимиров 2013].


Макросоциальные процессы и личные истории

История страны, втиснутая в одну обложку, может быть написана

только «крупными мазками» — с изложением главных исторических

событий, характеристик разных периодов, представлением

магистральных процессов. Вместе с тем, символы и идентичности

школьников, затем юношей и девушек формируются во многом через

чувства сопереживания и идентификации, в том числе с теми

соотечественниками, о которых они узнают из истории родной страны.

Увлекательный, воспитывающий любовь к Родине и гражданскую

ответственность учебник должен содержать личные истории:

героические, драматические, трагические.

Принципиальным является вопрос о критериях отбора таких

индивидуальных историй. Нередко предлагают обратить внимание на

ранее незаметных  тружеников «кропотливой созидательной

деятельности» и «институционального строительства». К этому

справедливому призыву следует добавить тех, кто «плыл против

течения» в эпохи царивших беззаконий, несправедливости, жестокости,

кто словом и делом демонстрировал возможность «жить не по лжи»

даже в самые подлые и лживые времена.

Именно в таких личных историях соединяются большие испытания

для страны и индивидуальные испытания в жизни человека,

происходит соотнесение решений, поступков, каждодневных

нравственных усилий с окружающим контекстом, который создается

потоком макросоциальных процессов. Не нужно обманывать и

утверждать, что «хороших людей всегда было больше», нужно просто

показывать, что честные и свободные люди были всегда, пусть даже

в меньшинстве, откровенно пояснять в предисловии, почему именно

их личным историям уделено особое внимание.

После «Метаистории» Хейдена Уайта общим местом стало

представление о том, что исторические тексты строятся согласно тому

или иному литературному жанру [Уайт, 2002]. История России (как и

любой другой страны), написанная в жанре восхваляющей оды,

панегирика, всегда будет лживой и лицемерной. Обратная крайность

— писать о родной истории только едкую уничижительную сатиру —

также неприемлема.

С учетом универсальности конфликтной рамки, для истории

России лучше всего подходит драма (что не исключает актов трагедии,

фарса, комедии, а иногда даже пошлой оперетки). Действительно,

настоящая драма всегда содержит конфликт, трудные, противоречивые

и меняющиеся характеры, сложные жизненные коллизии. Общим

смысловым каркасом вполне могут выступать порывы к обновлению

214


(«модернизации»), к новой прекрасной жизни (что и в истории, и

в классических русских драмах обычно завершается печально,

трагично или «никак»).

В написании драмы отечественной истории не избежать наличия

навязчивых повторов (колеи циклов), когда в новых декорациях и

новом составе действующих лиц воспроизводятся одни и те же темы и

сюжеты: давление государственной машины и полицейщина,

печальные судьбы бунтарей, реформаторов и «маленьких людей»,

победительные держиморды и жулики, гибнущие в застенках

праведники. Драма русской истории — это, прежде всего, циклы

возобновляющегося государственного принуждения и попытки (чаще

всего неумелые и неудачные) избавиться от него или как-то его

«реформировать».

При всем этом безнадежность, присущая метафоре «колеи

порочных циклов», может и должна преодолеваться образом

исторических испытаний и самоиспытаний. Именно в этом плане на

авансцену отечественной истории выступают ее истинные герои — те,

кто внес наибольший вклад в российские культуру, науку, образование,

право, кто отстаивал свободу и гуманизм своим словом, делом или

всей жизнью даже в самые мрачные трагические периоды. Подвиги

праведников в прошлых поколениях, пусть даже не приводившие к

победам, — вот что дает историческую надежду.


Разные учебники при единстве базовых требований

Обратимся к практическим вопросам по проблеме школьного

учебника истории. Возможен ли, необходим или сколько-нибудь

оправдан единый учебник отечественной истории?

Нет, среди учителей, школ есть и останется разнообразие

предпочтений, причем не только идеологических, но и моральных,

стилистических, интеллектуальных. Единый для всей страны,

утвержденный на много лет учебник отечественной истории столь же

не приемлем, как и единая принудительно навязываемая всему

обществу идеология. Нет сомнений, что если такой единый учебник

все же будет «продавлен», то он будет лишь сервильным проектом,

легитимирующим действующую власть и режим.

Вправе ли общество, государство, местные сообщества,

профессиональные историки, философы, обществоведы, педагоги

выдвигать какие-либо общие требования к содержанию учебников

истории? Да, вправе. Правдивость (согласие с научно установленными

фактами, отказ от тенденциозных умолчаний) и направленность на

воспитание любви, уважения к родной стране, ее истории и культуре,

гражданской ответственности представляются наиболее непреложными общими требованиями.

215


Дальнейшие уточнения относительно того, как именно

согласовывать и конкретизировать эти требования, — предмет

будущих дискуссий, своего рода «затравкой» для которых призвана

стать данная работа.

Драма отечественной истории не завершена. Историческое

самоиспытание нашей страны продолжается. От того, какое

представление получат подрастающие поколения о прошлом, как

будут относиться к продолжающейся истории и своему месту в ней, во

многом будет зависеть дальнейшая судьба России.

216

## Глава 14. Будущее мировой философии: дальнейшая маргинализация. или новый золотой век?

Философия издавна терпит внешние притеснения, то от власти, то

от церкви и религии, то от науки. Внутри нее тоже нет спокойствия.

Возобновляющиеся попытки отмены философии со стороны самих

философов58 перемежаются с тревогами и сомнениями относительно

ее будущего. Рассмотрим, насколько оправданы эти тревоги и при

каких условиях философия сумеет преодолеть нынешнее состояние

стагнации и тенденцию к маргинализации.

Историческая динамика успеха и престижа философии

Под маргинализацией философии понимается вытеснение ее из

центра на периферию и затем на окраину интеллектуального и

общественного внимания, снижение ее престижа и влиятельности.

Маргинализации противостоит триумфальный расцвет, когда

философские идеи, дискуссии, труды попадают в центр внимания

общества (или целой цивилизации), сами философы оказываются

наиболее влиятельными фигурами в интеллектуальном мире, а иногда

также в политическом, религиозном, моральном, эстетическом

дискурсах.

Периоды развития философии в эпоху древнегреческой классики (с

Сократом, Платоном и Аристотелем) в Англии и Франции XVII—

XVIII вв., в Пруссии и Германии XVIII—XIX вв., во Франции 1940—

1960 гг. являют собой архетипические образцы триумфального

расцвета.

Каждая национальная философия в своей истории переживает

волны приливов в направлении расцвета, триумфа и отливов

в направлении маргинализации, угасания. О мировой философии

говорить сложнее, поскольку в составляющих ее философиях

процессы не синхронизированы.

Глобализация объединяет интеллектуальные сети, в том числе философские. Национальные

философские центры становятся цивилизационными, а затем и

мировыми. Между ними выстраивается иерархия, которая, разумеется,

выглядит по-разному с разных национальных, географических,

58 См. главу 4.

217

Глава 14. БУДУЩЕЕ МИРОВОЙ ФИЛОСОФИИ

идейных ракурсов. 59 Однако по направлению цитируемости, по

направлению современного паломничества (кто куда едет учиться и

стажироваться) и современного мессианства (откуда больше

приглашают профессоров читать лекции), по направлению переводов

(книги и статьи с каких языков и из каких стран больше переводятся),

по тому, на каком иностранном языке в большинстве стран издаются

философские журналы, пишутся резюме к статьям, вполне можно

судить о сложившейся иерархии этих центров.

Кризис, стагнация или расцвет?

В свое время я уже рассуждал на темы грядущего кризиса и

трансформации философии в книге « Философия и теория истории.

Пролегомены» [Розов, 2001, раздел 7.1]. Вряд ли можно всерьез

говорить о кризисе мировой, тем более Западной, философии по

итогам прошедших 15 лет: растет число издаваемых книг, журналов,

активно проводятся конгрессы и конференции, факультеты и кафедры

не закрываются, хоть и не испытывают особого подъема. К тому же,

само слово «кризис» стало настолько затертым и бессодержательным,

что его лучше либо вовсе не употреблять, либо использовать в точном

значении, например, таком: глубокое падение важнейших параметров

и разрушительные процессы, когда прежде успешные попытки

исправления ситуации не помогают, а только усугубляют падение.

В мировой философии ничего похожего на кризис в таком значении не

происходит.

Как известно, внешние признаки благополучия вполне могут

скрывать внутренний надрыв и гниение, подобно фазе «Осени»

в сезонной метафоре О. Шпенглера. Так, обилие философских

факультетов, профессоров и книг в позднем Средневековье никак не

отменяло продолжающегося угасания и умирания религиозной

схоластики. Не следует ли тогда говорить о начавшейся стагнации

Западной (а за ней уже и мировой) философии?

Признаки затянувшейся стагнации

Р. Коллинз в своем фундаментальном труде « Социология

философий» убедительно показал, что стагнация мышления есть

результат утери центра интеллектуального внимания, когда

интеллектуалы утрачивают интерес к общему спору и общим темам,

разбредаясь по своим узким лагерям, либо сползая к социально-

59 «Это вызов, с которым философия сталкивается в эпоху современности,

начиная с XIX века, но особенно активно в XX—XXI веках. Я имею в виду

втягивание не-западных культур в интеллектуальную орбиту жизни Запада.

С чем здесь сталкивается западная философия? Она сталкивается с тем, что

о философии можно говорить не только в пределах западной культуры»

[Смирнов, 2012].

218


политической публицистике, либо углубляясь в схоластическое

комментирование своих избранных авторитетов, либо в погружаясь

в понятные лишь узкому кругу посвященных категориальные тонкости

[Коллинз, 2002, гл. 4 и 5].

Пожалуй, указанные признаки стагнации вполне можно усмотреть

в Западной философии, в том числе в ее наиболее авторитетном

направлении — аналитической философии.

«Хилари Путнам, мне кажется, находится недалеко от истины, когда

говорит, что по большей части аналитическая философия выродилась в

ссоры между профессорами философии, различающими “интуиции” —

по вопросам, “далеким от того, чтобы иметь практическое или духовное

значение”.

Желание непротиворечиво выразить интуитивные

представления вытесняет вопрос о полезности словаря, в котором они

выражаются. Это укрепляет убеждение, что философские проблемы

вечные и, следовательно, пригодны для изучения дисциплиной, не

зависящей от социальных и культурных изменений... Когда философы

начинают гордиться автономией своей дисциплины, опасность

схоластики возобновляется» [Рорти, 1994].

Если и есть что-то новое, свежее за ее пределами, то

в глобализированной мировой философии оно (пока?) не известно.

Зато комментирование наблюдается в полной мере — как местных

национальных классиков и авторитетов («туземная философия»), так и

западных светил («провинциальная философия»)60.

Внешне утеря ведущей роли и маргинализация философии

проявляются в падении ее общественного престижа, в отсутствии

популярных, широко известных философов после Сартра и Поппера,

в том, что нынешние философские трактовки уступают в значимости и

известности в сравнении с экспертными и научными: экономическими,

политологическими, социологическими, историческими. В разных

обществах либо прямо поднимает голову религиозный

фундаментализм (вплоть до экстремизма и терроризма на религиозной

почве), либо ведется последовательная «ползучая» клерикализация,

проникновение церкви в школы, университеты, академии.

Конечно же, о маргинализации философии свидетельствует

постепенное сокращение, падение ее роли в университетском

образовании, стагнация философских факультетов, снижение

популярности и востребованности философского образования

в последние десятилетия (детальнее см. [Розов, 2002, разд. 7.1]).

«Что же случилось? Случилось то, что я называю поражением

философии, утратой ею судьбоносных целей и ценностей, сменой

приоритетов в теперешней “массовой культуре”» [Огурцов, 2013].

Философы встревожены и все чаще обсуждают будущее

философии. Однако обсуждение нередко ограничивается


60 Термины в кавычках являются очевидными аналогами «туземной науки» и

«провинциальной науки» [Соколов, Титаев, 2013а].

219


предположениями об исходе спора между аналитической и

континентальной традициями, между натурализмом и

трансцендентализмом, призывами к плюрализму в национальных

философских ассоциациях и на философских факультетах; иногда под

громкими заголовками о «будущем философии» скрываются обычные

внутрицеховые обсуждения узких вопросов (см. например [The future

for philosophy, 2006; Lachs, 2013; Stern, 2013]).

Главными причинами нынешней маргинализации философии

представляются утеря высоких амбиций, разрыв с науками 61 ,

отгораживание от общественных и глобальных проблем, чрезмерное

увлечение комментаторством и анализом всевозможных тонкостей и

нюансов высказываний, «дискурса».

В наступившую после 1960-х гг. эпоху направлений пост- и нео-

уже нет прежних смелых амбициозных проектов построения

универсальных онтологических систем, социальных

утопий, безупречного научного языка, попыток строгого развертывания

единой системы принципов и т. п. Наступило время разочарования и

скептицизма, что проявилось в постмодернистской критике науки и

всей традиции Просвещения, в повороте «от бытия к текстам», в

частности, в доминировании аналитизма в англоязычной философии,

который «отмежевывается» от прежних грандиозных амбиций.

В связи с продолжающимся процессом отделения наук от

философии, последняя утеряла «привилегированный доступ» к

сознанию, мышлению, языку, общению, культуре. Вместо того чтобы

честно это признать и находить новые ниши для своих исследований в

сложившейся ситуации и в союзе с науками, философы предпочитают

игнорировать современные научные достижения, что закономерно

ведет к застою и вытеснению из центра общественного внимания.

Широко распространилось комментаторство с известной идеей

«все важное в философии уже высказано до нас».

«В наши дни преобладающая парадигма философской деятельности —

не научное исследование, а скорее экзегезис — прояснение, или

толкование, священных текстов или, возможно, творческая

интерпретация великих произведений мировой литературы. Мы можем

назвать это “экзегетическим поворотом”» [Хинтикка, 2011].

Такой подход позволяет поддерживать традицию, рафинировать ее,

но препятствует крупным сдвигам, прорывам, переломам в мышлении,

которые знаменовали развитие философии в периоды ее славных

триумфов. В статье « Есть ли будущее у философии? » Сергей Кочеров

убедительно показывает этапы последовательного ухода философии от

грандиозных познавательных и ценностных проектов к анализу

61 Об основаниях и причинах антисциентизма (антисайентизма) см.:

[Целищев, 2014, с. 174-185].

220


субъективности, языка и дальше — к «играм» и «симулякрам», жестко

ставит вопрос о перспективах:

«Жизнь и мудрость философии, сила ее влияния на социальную

практику и частную жизнь людей до сих пор определялись ее

способностью создавать универсальные онтологические конструкции и

великие идеологические проекты. Будет ли философия и дальше

концентрировать свои усилия на погружение в феномены чистого

сознания (мышления) или языково-коммуникативной среды или

предпочтет обратиться к постижению мудрости, адекватной запросам и

вызовам нового века, — вопрос открытый» [Кочеров, 2015].

Исключительное внимание к дискурсу, языку, значениям, смыслам

и логике высказываний ведет к бесконечным процессам уточнений,

также не обещает перспективной смены мыслительных траекторий

[Рорти, 2007], хотя само по себе значимо, поскольку при этом

готовятся орудия, инструментарий мышления, которые могут

пригодиться для каких-то новых больших задач философии.


Новый философский золотой век?

Можно было бы дальше развивать темы маргинализации и

стагнации, но нельзя пройти мимо тезиса о начинающемся расцвете

философии. Соответствующий небольшой текст Брайна Франсеса

следует привести почти полностью:

«Есть несколько факторов, которые в совокупности позволяют

предположить, что мы находимся в начале золотого века философии:

следовательно, нам следует быть оптимистами, а не пессимистами. Вот

некоторые факторы, отличающие нас от наших предшественников:

• достигнуто значительно большее знание в отдельных эмпирических

науках, а также делаются попытки использовать его при решении

философских проблем;

• достигнуто значительно большее знание в формальных науках, таких

как математика, логика, формальная семантика и теория принятия

решений, причем это знание активно используется;

• гораздо большим стало сообщество профессионально подготовленных

философов;

• существенно выросла философская коммуникация между членами

философского сообщества;

• принят групповой подход к разработке философских тем (как в науке);

практически нет гениев, работающих в изоляции;

• стремление к “более ясному” философствованию: использование

прямых основательных аргументов (тонкие двусмысленности не

принимаются), устранение неоднозначных суждений, объяснения

предпочитаются жаргону, меньше используется жаргон и т. д. (это более

справедливо для одних направлений, чем для других);

• значительно больший доступ к философским работам, классическим и

современным;

• больше терпимости в отношении широкого разнообразия мнений.

221


[…] Возможно, что мы находимся в начале золотого века философии. Я

не знаю, действительно ли я сам во все это верю, но над этим стоит

поразмыслить» [Frances, 2016]

Б. Франсес, разумеется, имеет в виду не всю мировую, а только

западную философию, но и в ней только аналитическое направление и

близкие к нему области. Данное уточнение вовсе не дезавуирует

основной гипотезы, поскольку периферия почти всегда ведома

флагманами — творческими центрами и интеллектуальными лидерами

сетей [Коллинз, 2002].

Отметим, что представление о наступающем золотом веке

философии имеет у Б. Франсеса статус не тезиса с надежным

обоснованием, а именно гипотезы. Ее подкрепление состояло бы

в демонстрации убедительного решения давних классических проблем

(со стажем столетий и даже более) силами новой философии. Так,

полная формализация аристотелевской силлогистики Я. Лукасевичем

могла бы послужить образцом такого рода решений. Однако за

пределами логики весьма затруднительно привести примеры сходного

уровня успеха и достигнутого согласия.

Вместе с тем, оптимизм Б. Франсеса подкрепляется таким

значимым философским авторитетом как Джон Серль. В статье

« Будущее философии» Серль пишет, что причина отсутствия в

современной философии великих гениев состоит не в том, что стало

меньше талантов, а как раз в том, что их стало слишком много, и это

не позволяет единицам столь сильно возвыситься над остальными

исследователями. Серль также видит большие перспективы в

коллективной философской работе, считает чрезмерным увлечение

эпистемологией и предлагает философам делать упор в будущем на

следующие темы: сознание и тело (психофизическая проблема),

философия сознания и когнитивная наука, философия языка,

социальная философия «среднего уровня» — между предельными

абстракциями и «журнализмом» анализа текущей политики, этика и

практический разум, философия науки [Searle, 1999].

Великие эпохи философии (расцвет и триумф) характеризуются

наличием общего центра интеллектуального внимания, ряда

перетекающих друг в друга дебатов, общей эмоциональной

зараженностью, схваткой между крупными представителями главных

интеллектуальных позиций — борьбой, которая стимулирует все новое

и новое творчество [Коллинз, 2002, гл.1-3, 10, 12].

Известны закономерности смены интеллектуальных интересов,

смещения центров интеллектуального внимания.

От исследовательской программы не отказываются лишь на том

основании, что представлены, казалось бы, убедительные аргументы

против ее фундаментальных предположений. Скорее всего, ее оставят,

когда исследования, ведущиеся в ее рамках уже больше не будут

222


считаться плодотворными, и когда открывается новая обещающая успех

альтернатива» [Eklund, 2011].

Нужно помыслить и представить идейные направления, с одной

стороны, преодолевающие факторы стагнации современной

философии, с другой стороны, обещающие философам открытие

новых смысловых пространств для развертывания успешного

творчества на основе накопленного потенциала.

Взаимосвязь

содержания философии и ее роли в обществе

Следует развести два критерия расцвета. Вначале говорилось о

внешнем социальном критерии близости к центру внимания и

влиятельности (континуум между триумфальным расцветом и

маргинальностью), тогда как Франсес явно имеет в виду внутренний

содержательный критерий: успех или неуспех в решении философских

проблем.

Действительно, здесь речь идет о совершенно различных

измерениях, но это вовсе не означает, что они не связаны. Сама же

связь не тривиальна, требует специального исследования.

Предположим следующую взаимную зависимость между внешним

социальным измерением и внутренним содержательным:

1)в социальном мире, в культурной сфере накапливаются

проблемы, напряжения и угрозы, имеющие также ментальное

(смысловое и дискурсивное) отражение; их не удается решить

при помощи привычных административных, силовых,

политических, экономических, интеллектуальных средств;

2)одновременно в философии происходит существенный

прорыв, появление новых идей, понятий, категорий, подходов,

которые обещают не только разрешать внутренние

содержательные философские проблемы, но также

выстраивать непротиворечивые картины мира, идеалы,

ценности, принципы, основания поведения (стратегий и

практик);

3)происходит пересечение интеллектуальных сетей и

институтов, структур публичного дискурса, социальной

практики, что обнаруживает эффективность использования

философских идей в преодолении ментальных и культурных

затруднений, социальных проблем и угроз (разумеется, вкупе

с административными и прочими мероприятиями, новыми

стратегиями и практиками);

4)растет популярность и влиятельность философии, что

привлекает к ней новые интеллектуальные силы,

активизируются творчество и конкуренция, ведущие к

дальнейшим продвижениям в содержательной области;

223


5)если новые успехи философии продолжают быть полезными

для решения старых и новых ментальных, культурных и

социальных проблем, то продолжается автокаталитический

процесс взаимоусиления в развитии мышления и социальной

практики;

6)в противном случае поиски решений в социальной сфере

ведутся уже не в философии, а сама философия переходит

в стадию относительно изолированного спокойного развития

или же обсуждения тонкостей, нюансов, комментаторства, что,

как правило, ведет к ее стагнации.

В периоды взлета философии (пункты 2-4) формулирование новых

идей, создание проектов сопряжено с откликом на актуальные

проблемы и чувствительностью к векторам и тенденциям развития:

«В этом смысле конструирование философских идей не есть лишь

утопическое предвиденье того, что не существует. Конструирование

будущего предполагает анализ наличных тенденций. В философии и

фундаментальной науке вообще предвиденье смыкается с

проектированием, с созданием идеальной модели будущего действия и

общения, которая в принципе может быть реализована на практике»

[Касавин 2015, с. 52].

В качестве примеров триумфа философии и во внутреннем и во

внешнем планах, где пункты 1-5 в той или иной форме присутствовали,

приведем:



роль софистов и философов поколений от Сократа до

Аристотеля в политической и культурной жизни греческих

полисов;

роль картезианского рационализма и бэконовского эмпиризма

в развитии новоевропейской науки;

роль философии английского либерализма и французского

Просвещения в процессах секуляризации, развития республиканизма, гражданского

равенства, повышения значимости наук, ремесел, инженерии, инвестирования в них;



роль немецкого идеализма в становлении университетского

образования и науки гумбольдтовского типа;



роль прагматизма в развитии американской демократии, науки

и образования.

Б. Франсес указывает на доводы в пользу частичного

осуществления только второго пункта: надеется на существенный

прорыв и решение внутренних философских проблем. Вообще говоря,

следует рассмотреть весь этот цикл взаимодействия применительно к

современной ситуации в мире и мировой философии.

Эпоха турбулентности

Две большие сферы проблем, бывшие сквозными в истории

человечества, отнюдь не исчезли в XXI в., но стали еще острее:

224


отношение растущих и технологически развивающихся обществ с

природным окружением (дефицит и истощение ресурсов, загрязнение,

естественная и антропогенная деградация среды), а также отношения

частей человечества между собой (межгосударственные,

межэтнические, межконфессиональные, классовые, сословные и

прочие конфликты).

Глобальные проблемы всем известны, и многое здесь тоже

упирается в новую систему правил, которых пока нет, и которые могли

бы обеспечить если не решение экологических проблем, то хотя бы

недоведение ситуации до опасных пределов, до экологических

бедствий.

Тим Мулган в статье « Будущее философии» размышляет о том,

какой должна стать философия, в особенности, этические учения, в

предположении о будущем «разбитом мире».

«Изменение климата — и другие экологические или экономические

угрозы — может привести к разбитому миру (a broken world), в котором

ресурсы Земли не могут поддерживать все человеческие существа; где

климат крайне непредсказуем и обычными станут экстремальные

погодные явления; где некоторые части земного шара станут больше не

пригодными для жизни; подумайте о невыносимой жаре африканских

пустынь или о тихоокеанских атоллах, навсегда скрывшихся под

волнами. Разбитое будущее, может быть, и не является неизбежным, но

это не только плод воображения. Это одно из возможных будущих, а

может быть, наиболее вероятное. И, конечно же, чем дольше мы делаем

меньше, чем должны делать, тем больше вероятность того, что таким

оно и будет» [Mulgan, 2011].

Недавние прокатившиеся по странам Северной Африки, Америки,

Европы, России и Украины волны социальных протестов, революций,

ответного государственного насилия, появление зон нового жестокого

варварства (Афганистан, Сомали, Ливия, регионы Центральной

Африки), террористических сетей и «государств» (Аль-Каида и ИГИЛ)

показывают риски нестабильности, конфликтность и уязвимость

социально-политических и политико-экономических устройств. Речь

идет не о наступившем полном хаосе и «конце времен», а о новых

вызовах для человечества, его разума, способности к договорам и

регулирующим правилам.

«Констатируя растущую хаотизацию мировой политики, заметное в ряде

стран снижение интереса к проблематике глобального регулирования и

управления, не следует видеть в этом признаки приближающегося краха

цивилизаций, конца культуры и вселенской катастрофы. Чем меньше

такого регулирования сегодня — тем острее будет потребность в нем в

будущем» [Фельдман, 2012, с. 44].

Практически везде общественное недовольство связано с разрывом

между основной частью населения и правящими элитами,

олигархиями, которые повсеместно — и в отсталых обществах, и

в самых развитых — монополизируют власть, силу, собственность и

225


престиж. Конфликты становятся особенно острыми, когда эти

классовые границы совпадают с этническими, конфессиональными,

государственными и цивилизационными.

Соответственно, речь идет о необходимости создания новых систем

правил, новых стандартов взаимодействия в обществах, дающих более

открытый доступ к организациям и общественным ресурсам, более

справедливые условия конкуренции, меньшие риски отчуждения и

инкапсулирования олигархата, меньшие риски отчуждения,

маргинализации этнических и конфессиональных меньшинств, в том

числе мигрантов и их потомков.

В международной системе множатся и разрастаются острые

конфликты, прорывающиеся в массовом насилии и войнах. Рано или

поздно ответственность за мирное разрешение конфликтов, наряду с

международными организациями (Совет Безопасности ООН), возьмут

региональные государства-лидеры и влиятельные региональные

коалиции, а для этого, опять же, нужна система правил

взаимодействия, которая, с одной стороны, ограничивала бы свободу

действия суверенных государств, с другой стороны, не становилась бы

очередным орудием корыстного давления и эксплуатации со стороны

держав-гегемоний.

Совсем в иной сфере мы наблюдаем сходный вызов —

конкуренцию типов культуры: здесь речь идет уже не столько о

военно-политическом противостоянии и не о соревновании в темпах

экономического роста, но о том, какая культура может создать такие

действенные внутренние «правила игры», которые обеспечивают

благополучие, стабильное развитие страны, поддерживают

солидарность, взаимную поддержку разных социальных слоев и групп.

Известно, что по некоторым параметрам (сплоченность семей,

демографическое воспроизводство, этническая солидарность,

взаимопомощь, забота о стариках и др.) мусульманские сообщества

выигрывают, хоть они и считаются в христианском и

постхристианском мире «отсталыми». Конкуренция разных типов

культур — это та реальность, в которой мы живем и будем жить.

В интеллектуальном плане такие процессы воплощаются в борьбу

мировоззренческих, ценностных, морально-религиозных позиций.

Смелый отказ от претензий на универсальность западной

«рациональности» и трезвое понимание значимости социологического

факта солидарности («лояльности», признания «своим») во всех

вопросах справедливости демонстрирует Ричард Рорти [Рорти, 2007].

Если переходить от рецидивов насилия, от бесплодного и

пагубного взаимного  идеологического очернительства

на цивилизованный уровень мирных обсуждений, хотя бы для

совместного вырабатывания взаимоприемлемых правил

226


сосуществования, то без постановки и решения общих — философских

— вопросов здесь также не обойтись.

«…рациональность предполагает и рефлексивное осознание, и

пересмотр самих когнитивных и ценностных предпосылок. А это

становится возможным в условиях критического диалога с носителями

иных когнитивных и ценностных представлений. В случае познания —

это дискуссии между разными теориями и исследовательскими

программами. В случае практических действий — это коммуникация и

критическое обсуждение имеющихся предпочтений у отдельных

индивидов, социальных групп, разных культур. В результате этих

дискуссий имеющиеся предпосылки развиваются и пересматриваются:

как представления о мире и способах познания, так и индивидуальные

предпочтения, отдельные ценностные представления. Сегодня в

ситуации глобализации и интенсивного взаимодействия разных культур

роль критической рефлексии и рационального диалога оказывается

исключительной» [Лекторский, 2012, с. 33].

Нельзя сказать, что в прошлые века мир был спокоен и только

теперь настала эпоха турбулентности. Специфику первых десятилетий

XXI столетия составляет парадоксальное сочетание признаков:

 общая риторика мира и демократии при частых рецидивах

гибридных и открытых войн, откате многих стран к

авторитаризму;

 невероятные успехи в технологии и науках в одних странах при

продолжающейся нищете и бедствиях в других;

 надежные достигнутые знания о факторах успешного

государственного управления, экономического

роста, социального развития и экономические кризисы, социальная и

культурная деградация, государственные распады;

 беспрецедентный рост связности, плотности коммуникаций

в глобальном масштабе и обострение межэтнических,

международных конфликтов, рост отчуждения.

Совокупность этих парадоксов указывает на следующее

объективное и фундаментальное требование к новым глобальным

проектам и правилам сосуществования: учет условий перманентного

противоречия, столкновений интересов, убеждений, ценности разных

групп, сообществ, государств. Многие из этих противоречий хорошо

известны, хоть и не решены: строгие экологические нормы

сталкиваются с потребностями экономического роста беднейших

стран, право народов на самоопределение противоречит принципу

территориальной целостности и нерушимости границ, прогресс

в технологиях делает ненужными многие рабочие места и ведет к

безработице, гуманитарная помощь нищим и голодающим приводит к

демографическому росту, усугублению нищеты и голода, прием

беженцев, выдача им пособий приводят к массовым волнам

экономической миграции и т. д.

227


Обычно порочными оказываются крайние полюсы решений.

В каком-то месте между ними нужно проводить границу. Но где?

Далеко не всегда такие вопросы решаются в ситуационном торге.

Нужны некие общие принципы проведения границ, по разные стороны

которых правила действуют разным образом либо применяются

разные системы правил. Что это за принципы? Почему на них можно и

нужно основываться? С какой стати стороны конфликтов и

переговоров должны им доверять? Все эти вопросы остаются пока без

ответа, хотя со стороны философии уже есть подступы62.

Общий вывод относительно объективного запроса современного

общественного бытия к мышлению таков: требуются убедительно

обоснованные системы правил взаимодействия, позволяющие, с одной

стороны, мирно сосуществовать, взаимодействовать самым разным

сообществам внутри государств, между ними, и в гармонии с

окружающей средой, с другой стороны, с наименьшими издержками

разрешать неизбежные конфликты, преодолевать сопротивление

агрессивных групп, сообществ, государств, вовлекать их в глобальное

мирное сообщество.

«Мы должны согласиться с Марксом, что задача философов — не

столько объяснить преемственность между прошлым и будущим,

сколько помочь сделать будущее отличным от прошлого. Мы не должны

претендовать на роль, общую со жрецами и мудрецами. Наша роль

больше сходна с ролью инженеров или юристов. В то время как жрецы и

мудрецы разрабатывают свою программу, современные философы,

подобно инженерам и юристам, сначала должны выяснить, что нужно их

клиентам» [Рорти, 1994].

Возможности науки

В современном познании наука первенствует и действительно

способна на очень многое, тем не менее, ей подвластны не все вопросы.

Сами основания применяемой логики, исходных понятий, научных

методов исследуются не наукой, а философией.

Кроме того, наука, при всем своем могуществе, может судить

только о производных, логически выводимых целях и нормах.

Исходные нормативные основания суждений и действий — ценности

— не подвластны научным открытиям и выводам, что обусловлено

известным в философской этике «законом Юма» [Юм, 1739/1965].

Психологи, социологи, антропологи, политологи могут обнаружить,

каковы у тех или иных людей собственные ценности и убеждения.

Однако, вопросы типа «что следует считать ценным?» и «как должно

поступать таких-то ситуациях?» лежат вне их профессиональной

компетенции.

62 Например, детальный анализ условий и границ допустимости насилия

содержится в работе [Прокофьев, 2014].

228


Нерешаемость основополагающих вопросов в рамках науки

обусловливает необходимость философии, препятствует ее угасанию и

маргинализации.

Правила (право, традиции, мораль, регламенты и проч.)

предполагают принуждение к их выполнению, а значит, требуют

оправдания и обоснования. Соответствующие основания могут

ссылаться на правила более высокого порядка (фиксированные

в конституциях, декларациях, священных религиозных книгах и т. д.),

но, в конце концов, зиждутся на явных или неявных ценностных

утверждениях. Основания всегда содержат ценностный аспект, а

значит, при создании правил явно или неявно используются

философские предпосылки. М. Шлик ошибался, считая, что этика и

эстетика в будущем непременно покинут философию и станут науками,

подобно психологии [Schlick, 1932].

Возможности религии и идеологии

Наряду с философией серьезными претендентами на право

формулировать и обосновывать принципы и правила являются религия

и идеология.

Религиозные деятели и интеллектуалы от религии указывают на

свои преимущества в сфере ценностей и нормативных суждений:

наличие священных книг, тексты которых утверждаются как

боговдохновенные, освященные давней традицией толкования этих

книг, жития святых как образцы праведного поведения. Все это

неплохо работает для паствы, но неизбежно ставится под вопрос

в ситуациях потери религиозной монополии, когда должны

взаимодействовать представители разных вероисповеданий, а также

атеисты.

В условиях многоконфессиональности, когда религиям приходится

мириться с существованием других религий, устанавливается тот или

иной уровень веротерпимости, свободы совести. Тогда уже идеологии

начинают претендовать на полномочия устанавливать ценности,

правила и их обоснования.

Идеологии представляют собой системы социально-политических

взглядов и символов (ценностей, идеалов, принципов), как правило,

служащие для консолидации общественных и политических сил,

движений, партий в противопоставлении взглядам и символам

противников [Розов, 1998, с. 24-29]. Различные идеологии нередко

берут на вооружение разного рода философские и научные идеи,

обычно упрощая и прагматизируя их. Идеологии, подобно религиям,

как правило, не терпят критического отношения к своим положениям

и, особенно, основаниям, они склонны к монологам и монополизации

духовного, смыслового пространства. В условиях демократии

предвыборная борьба делает обязательными дебаты между

229


кандидатами, представителями разных партий и, соответственно,

идеологий. Но и здесь крайне редко споры выходят на уровень

оснований. Чаще всего бой происходит сугубо риторическими

средствами через суггестию, яркие метафоры и сравнения, приведение

сочных примеров, эмоциональное подавление противника и т. п.

Как видим, ни науки, ни религии, ни идеологии по разным

причинам не способны дать полноценный ответ на объективный

запрос глобальной турбулентности: ориентиры глобального развития,

составление новых систем правил, проведение тонких границ и

обеспечение правил и границ убедительными для разных сторон

основаниями.


Возможности философии

Философию определим как дискурсивное мышление и рассуждение,

направленное на разработку и критику предельных оснований

суждений и решений, а также на построение целостного,

осмысленного образа мира, места и роли в нем разумных существ.

Один из основателей Венского кружка Мориц Шлик в работе

« Будущее философии» так формулировал ее отличие от науки.

«Науку следует определить как "стремление к истине", а философию —

как "стремление к смыслу"»[Schlick, 1932].

Не следует понимать этот «смысл» только в плане логического

анализа суждений, значений используемых понятий и проч.

Философия в славные эпохи своего расцвета претендовала на гораздо

большее: под «смыслом» понимались как глубокие онтологические,

гносеологические, ценностные основания суждений и действий, так и

целостные, глобальные образы мира, идеалы социального бытия.

Преимущество философии состоит в ее способности, с одной

стороны, к исследованию, критике и разработке оснований суждений

и действий, к рефлексии, абстрагированию, обобщению, выявлению

сути противоречий и нахождению скрытых общих платформ для

позиций, которые кажутся несовместимыми, с другой стороны,

созданию привлекательных образов будущего.

Как видим, сущностные черты философии вполне релевантны

актуальным вызовам наступившей эпохи турбулентности с угрозами

«разбитого будущего».

Следует отметить и те стороны философии, которые обычно

вызывают недоверие к ней. Вспомним классическую античную

дихотомию «мнение» и «знание». В современном мире на обладание

достоверным, проверяемым знанием авторитетно и аргументировано

претендует наука. Как бы критично к этому философы ни относились,

но наличие устойчивого и широкого консенсуса среди ученых

в отношении многих научных открытий, положений, законов, теорий,

а также эффективное приложение научных знаний во множестве

230


областей не подлежат сомнению. Очевидно также, что ничего

похожего на консенсус в философии не существует (если только она

не находится под идеологическим прессингом). Более того, сама

невозможность получения истин «раз и навсегда доказанных»,

вероятно, относится к сущностным чертам философии. Верно

отмечает Джон Лакс в статье « Будущее философии»:

«Нет ни одного философского суждения, с которым соглашаются

профессиональные мыслители, и весьма маловероятно, что в обозримое

время такое суждение появится […] Для каждого тезиса имеются какие-

то подкрепляющие его аргументы, но каждый открыт для критики, и

никакой из них не может быть утвержден как окончательный»

[Lachs, 2004].

Значит ли это, что философия обречена довольствоваться лишь

сферой «мнения» и перестать претендовать не только на приоритетное,

но и вообще на какое-либо познание? Такой жесткий подход и

попытки его практического опровержения могут оказаться весьма

продуктивными, но вряд ли многие философы готовы поставить под

вопрос свои главные святыни. Более мягкий подход состоит

в установлении большой промежуточной сферы обоснованных

суждений. Пусть для философии недостижимо достоверное и

общепринятое «знание», но она претендует на большее, чем

обыденное, безответственное и субъективное «мнение».

Итак, философия производит обоснованные суждения, пусть не

абсолютно и не окончательно обоснованные. Однако, в отличие от

прошлых утопических идеальных проектов общественного устройства

(начиная с самого Платона) требуемые глобальные проекты и системы

правил взаимодействия, границы применения разных правил и

основания этих правил и границ вовсе не претендуют на абсолютность

и вечность. В этом плане способность философии производить

обоснованные суждения вполне достаточна. Кроме того, философия

обладает безусловными преимуществами над религией и идеологией

в том, что не боится возражений, приветствует споры, мастерски

выявляет скрытые, глубинные предпосылки и основания суждений.

Сложнее отношение философии с науками. Здесь философия

выигрывает за счет способности разрабатывать, критиковать,

обосновывать ценностные, нормативные суждения (см. выше), но

проигрывает в понимании конкретики областей и характера

взаимодействия между людьми, технологиями и природным

окружением. Союз с науками необходим, поскольку получаемые ими

нетривиальные обобщения, суждения о сущем, об опыте применения

разных систем правил и последствиях препятствуют соскальзыванию

философских рассуждений в схоластику, позволяют философии

усматривать новые различения и конкретизировать нормативные

выводы из ценностных оснований.

231


Специалист по эволюционной биологии Остин Хугс в статье

« Недомыслие сциентизма» отмечает, что наиболее общие и

абстрактные вопросы не могут быть решены без философии, но сама

она обязана поддерживать контакт с науками:

«Как ученый я никогда не буду отрицать, что научные открытия могут

иметь важные последствия для метафизики, гносеологии и этики и что

все заинтересованные в этих темах должен быть грамотными в научном

плане. Но утверждение, что наука и только наука в одиночку может

ответить на давние вопросы в этих областях, порождает бесчисленное

множество проблем» [Hughes, 2012, с.50].


Направления философского прорыва

Рассмотрим с этих позиций признаки наступающего

«золотого века» философии по Б. Франсесу.

«ЗНАНИЯ В ОТДЕЛЬНЫХ ЭМПИРИЧЕСКИХ И ФОРМАЛЬНЫХ НАУКАХ, ИХ

ФИЛОСОФСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ»; «СТРЕМЛЕНИЕ К ЯСНОСТИ». Следует

ожидать бурного подъема актуальности проблематики связи должного

и сущего, ценностных конфликтов, идеальных принципов и

практической целесообразности.

Полученную в научных исследованиях эмпирику следует систематически сопоставлять с

новыми правилами и стандартами; увязывать между собой звенья этой

сложной цепочки: от выявленного дискомфорта через постановку

проблем и их решений в виде систем ценностей, принципов и правил

— до практического воплощения и мониторинга результатов и

последствий63.

Иными словами, необходим тройственный альянс философов/методологов,

ученых/экспертов (от культурологов,

экономистов, правоведов до экологов, архитекторов-градостроителей)

и законодателей/социальных проектировщиков.

Нужны будут исследования и разработки в области аксиологии и

этики, а также в области философии истории, поскольку важно

охватить масштаб происходящего в большой истории,

в макросоциологии, и без этого сегодня уже нельзя серьезно

обсуждать крупные социальные проблемы и выдвигать глобальные

проекты64.

Новую актуальность обретают исследования в философии науки,

логике, аналитической философии, в частности, решение проблем

когерентности между системами правил, способы дедуктивного

развертывания нормативных принципов при включении


63 Полезный обзор современных концепций правил и уточнение этого понятия

см.: [Тамбовцев, 2014].

64 О глобальных проектах см.: [Касавин, 2015, с. 53-54].


232


дескриптивных утверждений, полученных в эмпирических

исследованиях [Хинтикка, 2011].

«Рост числа профессионально подготовленных философов и рост коммуникации между ними, легкий доступ к классической и современной литературе»; принят групповой подход в философии, распространена терпимость к разнообразию мнений». Следует обратить внимание, с одной стороны, на взрывообразный рост активности (и соответствующих затрат)

в экспертной сфере, с другой стороны, на зияющие разрывы

в коммуникации. Уже сейчас при правительствах и парламентах

работают или создаются аналитические центры, выдающие

рекомендации для решений и законопроектов. Независимо от них

ученые ведут свои эмпирические исследования, нередко

руководствуясь лишь традициями и собственными интересами.

Формированием новых систем правил занимаются национальные

парламенты и международные организации, причем эффекты

введения новых правил редко оцениваются систематично и строго.

Независимо от этих институтов философы продолжают свои штудии

в «башне из слоновой кости».

При этом философия, благодаря своей уникальной способности

свободно и критично работать с языками, понятийными аппаратами,

категориями и ценностями, обладает весомыми конкурентными

преимуществами не только в качестве медиатора, налаживающего

коммуникацию и взаимопонимание, но также в качестве

интеллектуального пространства и плодотворной традиции по

обсуждению и разработке общих ориентиров развития и оснований

для новых систем правил.

Вероятно появление в будущем институтов мышления нового типа

(прообраз — think tanks), где философы входят в альянс: а) с учеными

и экспертами в различных предметных областях, б) с социальными

проектировщиками, в) с разработчиками законопроектов,

международных документов, г) со структурами и практиками

мониторинга.

Трагическая история XX в. привела к понятным опасениям

интеллектуалов, философов в том числе относительно глобальных

проектов и социальных утопий, которые чреваты превращением в

антиутопии. Не получилось ли так, что с грязной водой выплеснули и

ребенка? В следующей главе будет приведен пример понятийного

каркаса глобальных проектов с учетом этих опасностей и опорой на

проведенные ранее исследования оснований общезначимых ценностей

[Розов, 1998] и идеи смысла истории как продолжающегося

самоиспытания человеческого рода65.

65 См. главу 15.

233


Новые требования к философскому образованию

Если эти рассуждения и выводы принять, то становятся более

ясными цели и функции философского образования: выпускники

философских факультетов и кафедр должны иметь не только

способности (компетенции, если угодно) ведения исследований как

фундаментальных, так и прикладных в данных направлениях, но также

мотивацию, некий модельный опыт интеллектуального взаимодействия с

другими участниками указанных выше

интеллектуальных деятельностей и процессов.

Очевидно, что такой императив накладывает вполне определенные

требования также на содержание и методическое, технологическое

обеспечение философского образования. В частности, абстрактные,

зачастую схоластические, лекции должны быть дополнены (возможно,

потеснены) множественными примерами и подходами применения

философских концептов и логических приемов в исторических и

актуальных дискуссиях. На философских факультетах должны

появляться и развиваться почти не виданные здесь ролевые игры,

моделирование, групповая подготовка проектов и т. п.

Миссия философии

Общий вывод, связывающий развитие философии и актуальные

проблемы современного мира, сформулируем в следующих тезисах.

1. Нынешний, временами обостряющийся, временами угасающий,

кризисный период глобальной турбулентности имеет глубокие

причины, связанные как с естественными напряжениями

глобализации, так и с взрывным ростом социального и

культурного разнообразия.

2. После первой эры развития мышления, когда философия вместе

с наукой одолели религию, и второй эры, когда философия, увы,

проиграла науке в общественном признании, теоретически

возможно наступление третьей эры — нового витка развития

философского творчества.

3. В современных условиях этот новый подъем философии

возможен только через создание принципиально новых —

гибких сетевых — институтов, соединяющих усилия философов,

ученых и практиков, экспертов, разработчиков правил

(социоинженерия), позволяющих диагностировать проблемы

современного, чреватого кризисами, мира, разрабатывать новые

глобальные проекты общественного развития, соответствующие

основания для решения этих проблем, воплощать полученные

знания и практические идеи в новых системах правил —

порядках социального взаимодействия.

234

## Глава 15. Смысл истории как испытание человеческого рода: философский взгляд

Смысл истории — одна из «вечных проблем» философии, а

попытки ее философского, рационального решения — самые

рискованные и сомнительные. Дело в том, что любая такая попытка

попадает в перекрестный огонь и терпит мощное давление с обеих

сторон: догматической (где смысл истории считается известным,

согласным с тем или иным религиозным учением, идеологией) и

нигилистической (где этот смысл отрицается, а сама проблема

объявляется некорректной и подлежит запрету).

Критиков бояться — в философию не ходить. Поэтому все же

решимся прояснить очередной раз проблему, даже предложим и

обоснуем решение. Того требуют в том числе результаты

размышлений, изложенные в предыдущей главе: новые глобальные

проекты и социальные порядки, системы обоснованных правил и

границ действий должны быть фундированы общим взглядом на

человеческую историю. В этом взгляде не могут содержаться лишь

факты, модели и теории. Их не достаточно для обоснования ни

глобальных проектов, ни систем правил, ни границ действий. Только

осмысленная история человечества способна служить таким

основанием. Так что обращения к проблеме смысла истории никак не

избежать.

Подход к проблеме смысла истории

Задача состоит в построении такого концептуального и логического

механизма, который не детерминировал бы содержание смысла

истории, но служил лишь в качестве формы или инструмента, который

можно применять к научным знаниям об истории и получать таким

образом обоснованные суждения об ее смысле.

Заметим, что при таком подходе, с одной стороны, не

утверждается, что одно только научное исследование истории

способно выявить ее смысл, с другой стороны, лишь философские

66 В основу главы положены тексты статей: Смысл истории как испытание

человеческого рода в пространствах изменений // Философия и общество .

2005. № 3. С. 5-25; Конституционные ценности, смысл истории и

тройственное самоиспытание обществ // Общественные науки и

современность. 2013, № 4. С. 151-164.

235

Глава 15. СМЫСЛ ИСТОРИИ КАК ИСПЫТАНИЕ

спекуляции без привлечения научных данных об истории также

считаются недостаточными. При сохранении разграничения науки и

философии и сфер их компетенции строится подход совместного

использования философского и научного мышления для работы с

глубоким философским затруднением — проблемой смысла истории.

Поиск понятийной формы

Обсудим основные значения самого термина «смысл». Смысл

может пониматься в рамках лингвистики как семантическое

содержание слова, предложения, текста. 67 Далее такие смыслы,

которые можно назвать лингвистическими, или семиотическими,

оставим за скобками нашего анализа.

Обобщения смыслов данного рода для явлений культуры (смысл

фильма, спектакля, обряда), которые можно назвать культурными

смыслами, также не являются предметом нашего внимания.

Не будем говорить и о личностных смыслах, смыслах как

переживаниях конкретных людей, групп, сообществ, т. е.

о психологических смыслах.

Нас интересуют философские смыслы, претендующие на

объективность и общезначимость. Именно в этом значении говорится

о смысле жизни (вообще), о смысле истории (вообще), о смысле любви

(вообще) и т. д. Заметим опять же, что в содержательных философских

вопросах нет общепризнанности, раз и навсегда установленного

консенсуса относительно открытий и истин, но это вовсе не мешает

философским позициям претендовать на объективность и

общезначимость.

Разумеется, при внешнем взгляде такие философские смыслы

можно отнести к понимаемой широко категории культурных смыслов,

поскольку любая философия строится в рамках некоторой культуры

или пересечения культур. Однако культурологический взгляд является

имманентно релятивистским: любой культурный смысл оправдан, и ни

одному нельзя дать преимущества. Специфика философского смысла

состоит не только в его претензиях на общезначимость (это касается и

религиозных, и политических ценностей, также имеющих природу

культурных смыслов), но также в особой абстрактной аргументации.

Смысл истории — это, прежде всего, смысл исторических

изменений. Поставим два вопроса: что в человеческой истории

остается неизменным, и какие изменения следует считать наиболее

существенными.

67 Именно при таком понимании термина «смысл» обычно отвергается сама

проблема смысла истории, см., например: [Хоцей, 2005].

236


Рассмотрим требования к понятийной форме смысла истории. В

поиске адекватной понятийной формы необходимо учесть ее

потенциальную разномасштабность. Она должна подходить как для

осмысления всей человеческой истории, так и для ее отдельных частей

— явлений, даже весьма малой размерности. Еще одной важной

априорной характеристикой искомой формы является ее открытость в

будущее.


Будущее открыто, но только отчасти

Предопределен или нет дальнейший ход человеческой истории?

Оба крайних ответа не верны. Тезис о полной предопределенности,

т. е. о наличии однозначных моментов и периодов, которые настанут в

будущем, симметрично тем, что уже имели место в прошлом,

противоречит всему известному нам о случайности, вариативности

множества процессов, а также о свободе действий индивидов, групп и

больших обществ. Кроме того, замкнутая в аспекте будущего

мыслительная форма смысла истории (например, путь к Страшному

Суду или всеобщему благоденствию) оказалась бы не зависимой от

смысла исторических явлений, догматической.

Журналистским штампом стал тезис о полной открытости,

абсолютной непредопределенности и непредсказуемости будущего

человеческих обществ, однако он также не верен, поскольку при

сохранении некоторых базовых условий очень многое в человеческом

бытии сохранится, а значит — предопределено. Так, в глобальном

масштабе, при отсутствии тотальных разрушительных бедствий можно

смело утверждать, что через 5, 10 и 50 лет в мире останутся

государства, города, церкви, музеи, школы и университеты. Больше

или меньше станет государств (например, по критерию признания

ООН), больше или меньше будет университетов (официально

зарегистрированных и реально ведущих обучение) — это уже вопрос

исторической динамики. Важно, что они будут и это предопределено в

рамках заданного базового условия.

В масштабе отдельного индивида предопределено, что каждый

живущий человек умрет, но не предопределено, когда именно. Многое,

но отнюдь не все, в судьбе каждого человека определяется тем, в какой

семье, в каком месте и в какой стране он вырос, его социальным

окружением, происходящими вокруг него и с ним процессами и

событиями.

То же можно сказать и о социальных целостностях всех

промежуточных масштабов (о группах, организациях, социальных

слоях, поселениях, провинциях, странах).

237


Итак, будущее любого масштаба отчасти определено, задано, а

отчасти весьма вариативно и зависит от тут же складывающихся

условий, от свободных решений и действий.

Относительно социального бытия есть два полярных подхода к

рассмотрению, две основных парадигмы, которые можно обозначить

через категории «естественного» складывания и «искусственного»

конструирования. Рассмотрим их детальнее, а затем покажем, что для

понимания смысла истории требуется некая третья парадигма.

Процессы «естественного» складывания

Неизменной и универсальной остается онтология человеческой

действительности, а именно разделение на четыре сферы бытия

(материальный мир, социосфера, психосфера и культуросфера) и

принципиальные взаимосвязи между ними. В каждой сфере действуют

свои законы68.

То, что происходит в истории, во многом определяется объективно

действующими законами, но действуют они относительно имеющихся

конфигураций (материальных предметов и ландшафтов, социальных

структур, культурных образцов, психических структур и феноменов).

Эту область изменений назовем складыванием. Исторические

ситуации складываются, что включает и момент закономерности, и

момент случайности. Складывание определяется констелляцией

наличных причин. Так, исход войн между противниками примерно

равных сил, динамика многосторонних конфликтов, цены на рынке без

доминирующих монополий, демографические и миграционные

процессы складываются, поскольку ни у кого нет полного контроля

над происходящим.

В обществах, тем более в международных процессах, преобладает

«естественность», когда единого эффективного контроля над

производством и реализацией возможностей нет. Большие и малые

группы с разными ресурсами отчасти контролируют только свои

весьма узкие сектора возможностей, обычно конкурируя и конфликтуя

между собой, что и дает в результате «естественное» складывание.

Процессы «искусственного» конструирования

Наряду с естественным складыванием важную роль в человеческой

истории играют искусственные процессы целенаправленной деятельности,

которые в целом можно обозначить как конструирование.

При наличии достаточно полного контроля над происходящим,

например при постройке дома, моста, туннеля, новой ветки метро,

68 См. главу 1.

238


нового городского квартала, новой железнодорожной или

автомагистрали, преобладают процессы конструирования.

Конструирование не выходит за пределы действия законов. Чтобы

начерченный в проекте дом стал реальным, чтобы прочерченная на

карте железная дорога была построена и прошла через горы и реки,

чтобы обрели плоть задуманные конструкторами океанский лайнер

или космический корабль, строители последовательно выполняют

известные им этапы и цепочки действий, каждый раз создавая именно

те возможности, последующая реализация которых продвигает

строительство по намеченному пути (наглядным представлением

«производства и реализации возможностей» служат сетевые графики

работ в строительстве).

Таким образом, конструирование заключается в искусственном

создании таких конфигураций (материальных вещей и процессов — в

технике, социальных структур — в политике и экономике, знаков,

смыслов и образов — в творчестве), для которых дальнейшее действие

естественных законов вкупе с искусственным управлением

процессами обусловливает требуемую эффективность и достижение

целей.

Конструирование не выходит за рамки причин, но характеризуется

ведущей ролью особого рода причины — целенаправленной

деятельности людей. Такая причина включает, прежде всего,

способности людей, разного рода средства, а также цели, в основании

которых всегда лежат некие интересы и соответствующие ценности

[Розов, 1998, с. 85-87]. В то же время формирование ценностей,

интересов и целей не бывает беспричинным, поэтому, в конечном

счете, все процессы конструирования погружены в процессы

складывания.

Кроме того, в каждом складывании имеется элемент

конструирования и, наоборот, в каждом конструировании есть

существенная часть складывания.

Испытания

— третья фундаментальная сфера жизни

и человеческого бытия

На границе складывания и конструирования есть большая и крайне

значимая комплексная область — испытания.

Если конструирование — искусственно, складывание —

естественно, то испытание — гибридно.

В испытаниях отчасти естественно, отчасти искусственно

отбираются или отбрасываются, выдвигаются на первый план или

вытесняются на периферию, распространяются или сужаются разного

рода целостности, конфигурации (технические устройства, социальные

239


структуры, культурные образцы, психические установки, а также их

сложные конгломераты, например, организации или государства).

Конкуренция, разного рода конфликтные взаимодействия, вызовы

и ответы — все это входит в большую область явлений испытания.

Вся биологическая эволюция как охватывающая человеческую

историю область может считаться испытанием разных форм жизни

воспроизводиться и приспособляться в меняющихся обстоятельствах,

важным фактором изменения которых являются сосуществующие

формы жизни.

Существование и «история» каждого биологического вида также

являются испытанием. Множество видов не прошли его, некоторые

заняли устойчивые ниши и приняли устойчивые формы, другие же

продолжают изменяться, т. е. по-прежнему проходят испытание.

Человечество как биологический вид изменяется наиболее быстро

(речь идет не об органической морфологии человеческих существ, а о

технологических, социальных и культурных надстройках),

соответственно, происходит некое  перманентное  и

крайне  интенсивное испытание.

Важно, что в этом случае испытание означает уже не только

испытание на выживаемость (хоть этот аспект и остается базовым,

поскольку человечество по-прежнему остается одной из форм жизни),

но и испытание в иных, специфически человеческих аспектах, суть

которых еще предстоит выяснить.

Испытание — это, с одной стороны, попытка добиться успеха,

достичь цели, воплотить в жизнь задуманный проект. С другой

стороны, в отличие от ситуаций конструирования, при испытании нет

полного контроля над основными ресурсами и условиями.

Обстоятельства сложатся так или иначе. Поэтому и испытание может

привести к успеху, среднему результату или вовсе провалу.

Обычно мы говорим только об институционализированных

испытаниях и в крайне узких областях: в новой технике (например,

испытания новой модели автомобиля или самолета), в спорте (попытки

выигрыша), в образовании (экзамены).

Следует раскрыть глаза на гораздо более широкую применимость

этой категории. Каждый брак задумывается, когда люди решают

пожениться. Потом супруги пытаются строить свою совместную

жизнь для достижения семейного благополучия и счастья, но далеко

не все проходят успешно это испытание, о чем свидетельствует

множество разводов и несчастных семей.

Каждый город в какой-то мере планируется. Но некоторые города

становятся весьма привлекательными, красивыми, чистыми, уютными

и безопасными, в них хотят поселиться, туда стремятся туристы.

Другие же города страдают от смога, мусора, автомобильных пробок,

240


нищеты и преступности. Разве нельзя сказать, что одни

градостроители, городские власти, «отцы города» выдержали свое

испытание с честью, а другие позорно провалили его?

Каждое общество преимущественно складывается, причем в

течение многих десятилетий и даже столетий. Но история крупных

лидеров, государственных деятелей, тексты конституций, сводов

законов, проекты реформ неизменно свидетельствуют и о попытках

конструирования. Поэтому получившийся результат, качество

которого наиболее четко проявляется в потоках миграции — бегут из

этого общества или стремятся побывать и поселиться в нем, — это

всегда итог испытания, того, как удаются или не удаются попытки

социального конструирования в складывающихся внутри общества и

вокруг него обстоятельствах.

Каждое значимое историческое явление, всегда включающее в себя

серьезные трудности для участвующих групп и индивидов, также

может рассматриваться как некое испытание.

А как нам всем вообще живется на планете Земля? Как будут здесь

жить наши дети, внуки и правнуки? Нет принципиальных препятствий

(кроме робости и застарелых привычек мышления), чтобы

распространить категорию испытания и на все глобальное

международное сообщество. Не предзаданное, а именно возникающее

будущее придает смысл испытания для нашей жизни и нашей истории.

Испытание открыто в будущее. Даже о прошлых испытаниях

далеко не всегда можно сказать, кто выиграл, а кто проиграл. Каждая

ныне живущая цивилизация и каждое общество проходят свои

испытания, итог которых неизвестен, о нем можно строить лишь

догадки или теоретические предположения.

Итак, концепт испытания отвечает предъявленным априорным

требованиям к понятийной форме. Это не исключает возможности

предъявления иных требований или нахождения альтернативных форм.

Но в данной работе будет принят именно этот путь: исходного

понимания смысла истории как перманентного самоиспытания

человечества.

Каким образом и в какой логике можно рассуждать о таких

абстрактных материях, как испытание человечества? Если правомерно

об этом говорить, то в чем, собственно, это испытание состоит?

Действительный конец истории

как мысленный эксперимент

В формальном отношении смысл истории — это смысл

длительности, наполненной всем тем, что делают люди и что

происходит с людьми на всем протяжении существования

человеческого рода. Обычно философы, по аналогии со смыслами

241


отдельных событий, трактуют смысл истории как некоего процесса,

имеющего начало и конец. При этом концу истории произвольно

приписываются ценностные, метафизические, богословские,

мистические или иные характеристики, которые, собственно и задают

смысл истории — догматический.

Можно ли вообще с какой-либо степенью достоверности судить о

действительном конце истории (т.е. о полном исчезновении людей)?

Во-первых, при отсутствии способных к полностью автономному

существованию внеземных человеческих колоний возможно

обнаружение естественных процессов (связанных с эволюцией Солнца

или внутренних процессов в структуре планеты Земля или траекторией

каких-либо космических тел, излучений и проч.), которые приведут к

наступлению условий, исключающих возможность жизни на нашей

планете (см. [Анатомия…, 1999, с. 14–16, 27]). Все такого рода

возможности подпадают под категорию естественного конца

истории.

Во-вторых, наступление таких условий можно предсказать с

высокой надежностью, если приводящие к ним процессы вызваны

действиями самих людей (например, наступление «ядерной зимы»

после серии ядерных ударов, или разрушение защитных свойств

атмосферы вследствие промышленных выбросов) [Утюжников, 2001;

Badash, 2009].. Таким образом, здесь уже речь идет об искусственном,

или антропогенном, конце истории.

Все прочие суждения о конце истории либо касаются ожидаемых

новых исторических эпох, рисуемых с разным соотношением

реализма, мистических или технических фантазий (торжество

Сверхчеловека по Ницше или Сверхчеловечества по Соловьеву,

цивилизация киборгов у фантастов и трансгуманистов, полная победа

либеральной модели общества у Фукуямы и проч.), либо выражают

полностью иррациональные взгляды, никак с реальным восприятием

истории не соотносящиеся (Страшный Суд в Библии, «точка Омега»

Тейяра де Шардена и аналоги).

Посмотрим, что можно будет сказать о смысле человеческой

истории, получившей естественное завершение. Ясно, что люди об

этом ничего уже сказать не смогут, поскольку по условию задачи

никаких людей на Земле или вне нее не останется. Соответственно,

наши размышления о том, «что можно будет сказать», относятся либо

к представителям внеземных цивилизаций (вполне фантастических),

либо к искусственно сконструированной позиции идеального

внешнего наблюдателя, подобного кантовскому трансцендентальному

субъекту. Предпочтем второй вариант, поскольку этому субъекту

нужно придать не только любопытство и философичность, но также

242


абсолютные познавательные способности, позволяющие выяснить

причины произошедшей глобальной трагедии.

Итак, людей не осталось, человеческая цивилизация погибла.

Естественные причины этого известны (здесь не важно, какие именно).

При выяснении нашим трансцендентальным субъектом

последовательности событий будет раскрыта та или иная из трех

главных возможностей:

1) глобальная катастрофа настигла планету совершенно

неожиданно для людей;

2) о надвигающейся катастрофе было известно за некоторое

время, люди начали что-то делать для спасения, но не успели;

3) о надвигающей катастрофе было известно задолго, люди

успели создать все, что могли придумать для спасения, но это не

помогло.

Крайние варианты (1 и 3) представляют чистые формы и

указывают, прежде всего, на недостаточность интеллектуальных

(познавательных и творческих) способностей людей: в первом случае

не удалось предвидеть катастрофу, в третьем случае, не удалось

изобрести надежный способ спасения. Вариант 2 представляет

смешанную форму: не удалось заблаговременно предвидеть, не

удалось изобрести способы спасения, осуществимые за короткое

время, недостаточно оказалось материального и организационного

потенциала для того, чтобы успеть спастись.

Обратимся к случаю антропогенной катастрофы (концу истории,

вызванному действиями людей). Наиболее очевидными из известных

возможностей являются «ядерная зима», неизбежная после достаточно

долгой серии мощных ядерных ударов, а также разрушение защитных

свойств атмосферы вследствие промышленных выбросов. Такого рода

события происходят тогда и только тогда, когда люди не способны

предвидеть гибельные последствия своих действий либо не способны

остановить эти действия, зная об их катастрофических последствиях.

Кроме тех же познавательных способностей предвидения, здесь

идет речь о способностях вести переговоры, убеждать, приходить к

взаимоприемлемым соглашениям, позволяющим избежать

катастрофы, а также о налаживании эффективного контроля над

выполнением достигнутых соглашений. Наряду с важной ролью

дипломатических способностей (в широком смысле), моральной

компоненты, организационных и принудительных способностей

контроля, здесь также ключевую роль играет интеллектуальное

творчество, поскольку только оно позволяет изобрести варианты

соглашений, позволяющих сторонам воздерживаться от опасных

действий и приемлемых с точки зрения их интересов.

243


Теперь отметим общие черты всех рассмотренных вариантов. Везде

на первом плане оказываются интеллектуальные (познавательные и

творческие) способности людей, направленные на долговременные

прогнозирование и диагностику всевозможных опасностей для

условий человеческого существования, а также на изобретение

способов и средств спасения — защиты и поддержания данных

условий. Кроме того, по условиям задачи, в ситуации действительного

конца истории, в каждом варианте эти способности оказались

недостаточными. Каковы же скрытые предпосылки данного простого

суждения?

Способности оказались недостаточными, поскольку, были бы они

достаточны, то удалось бы выжить, пусть не всему человечеству, но

его части, способной к воспроизводству, причем тогда конец истории

не наступил бы. Нет ничего искусственного в приписывании варианту

глобальной гибели атрибута неуспеха, а варианту спасения — успеха.

Получаем следующую понятийную конструкцию: если благодаря

накопленным способностям что-то удалось сделать, то следует

успешный результат, если не удалось — неуспешный.

Теперь становится очевидным, что данная конструкция полностью

соответствует понятию испытания. Причем мы не приписывали

понятие испытания ситуации конца истории априорно и произвольно.

Вместо этого мы провели мысленный эксперимент, рассмотрели

возможные варианты, выявили общие черты, раскрыли неизбежные

предпосылки и пришли в результате к итогу: действительный конец

истории (как прекращение существования человеческого рода) может

произойти во всех случаях неуспешного прохождения человечеством

некоторого испытания.

Сказанное не умаляет значения и оставшихся рядоположенных

категорий: складывания и конструирования. Действительный конец

истории наступает потому, что так сложились неблагоприятные

обстоятельства, причем людям не удалось сконструировать

эффективного способа спасения от угрозы.

Наш мысленный эксперимент позволил выявить значимые

качественные характеристики этого кардинального испытания: прежде

всего испытываются интеллектуальные (познавательные и творческие)

способности людей, направленные на предвидение опасностей,

изобретение способов их избегания, умение достигать соглашения.

Мысленный эксперимент высвечивает значимость сохранения

базовых условий человеческого существования, причем

ответственность за это сохранение всегда имеется имплицитно, но

выступает на первый план при росте соответствующих опасностей.

Отвлекаясь от конца истории и применяя полученные результаты к

ходу продолжающейся истории, получаем следующий общий вывод:

244


люди, ведая или не ведая того, проходят испытания на адекватное

познание складывающихся обстоятельств, чреватых разнообразными

угрозами, а также испытания на способность конструирования

способов и средств преодоления этих угроз.

Достаточна ли эта форма для понимания смысла истории? Нет.

Здесь речь, скорее, идет о смысле существования человеческих

сообществ. История предполагает не только и не столько сохранение

устойчивости и преодоление угроз, сколько наличие необратимых,

поступательных изменений (при всех сложностях исторических

«возвратов» и упадков отдельных обществ). Проще говоря, смысл

истории включает в себя сохранение существования человеческого

рода, но не ограничивается этим. Каким же образом получить

представление о необходимом дополнительном содержании?

Проблема оценки результатов испытаний

Что тут считать успехом и что провалом? Как известно, многие

типы обществ (общества охотников и собирателей, малые

изолированные деревни, полисы, огромные аграрные и морские

империи и др.) исчезли либо превратились в части иных, ныне

существующих обществ, обычно оформленных как национальные

государства и их конфедерации (типа Европейского Союза или

Британского Содружества). Поэтому вполне можно считать сутью

испытания эволюционные процессы конкуренции типов обществ

(соответственно, доминирующих в них режимов). Назовем эту сторону

смысла истории социально-эволюционной.

Однако смысл истории этим не исчерпывается. Есть еще две

инстанции, в отношении которых резонно говорить об успехах и

неуспехах испытания обществ и режимов. Важнейшая черта всех

типов обществ и режимов состоит в том, что они могут жить только в

природной среде и пользуясь ресурсами природного окружения (хотя

теперь и вполне отдаленного). Известны общества, погибшие из-за

истощения и деградации природной среды [Tainter, 1988; Даймонд, 2010]. Способен ли тот или иной тип общества со своими

режимами существовать и развиваться долгое историческое время в

гармонии с режимами природной среды — это, очевидным образом,

также является испытанием. Собственно, тот же вопрос следует задать

и обо всем человечестве (известная проблематика устойчивого

развития на глобальном уровне). Данную сторону смысла истории

назовем экологической.

Наконец, все общества включают людей, сменяющие друг друга

поколения. Разумеется, смысл человеческой истории связан с жизнью

людей — индивидов и сообществ. Насколько хорошо (далее разберем

этот предумышленно размытый и многосмысленный термин) живется

245


людям в том или ином типе обществ? По своей сути данная грань

смысла истории как самоиспытания человечества является

гуманистической.

Понятен социально-эволюционный критерий успешности: какие-то

сообщества (народы, страны, этнические группы, конфессии)

выживают, доминируют и ширятся, тогда как другие изгоняются,

подчиняются, ассимилируются. Экологическая успешность также не

составляет особой трудности: природная среда сообществ либо

истощается, деградирует, становится некомфортной и даже

неприемлемой для жизни, либо напротив, становится все более

привлекательной, разнообразной и богатой.

Гораздо сложнее дело обстоит с гуманистическим критерием.

Проблема гуманистического критерия

успешности испытаний в истории

Итак, что такое «хорошо» для людей в истории? Любой

непредвзятый взгляд на мировую историю с сотнями сменяющих друг

друга поколений на разных континентах, в разных обществах,

культурах и цивилизациях необходимым образом сталкивается с

обширным разнообразием как образов жизни, укладов, так и

представлений о том, что хорошо и плохо, должно и недолжно,

достойно и унизительно, что считается счастьем и несчастьем.

Назовем этосным данное разнообразие жизненных укладов,

мировоззрений, убеждений, верований и ценностных систем. Каждую

единицу этосного разнообразия резонно определить как культуру.

Выделить какие-либо сквозные инварианты в этосном разнообразии —

самостоятельная непростая задача. В каждой культуре

обнаруживаются свои ценностные шкалы с положительным

(предпочитаемым) и отрицательным (избегаемым) полюсами — то,

что в знакомой нам общеевропейской культуре принято обозначать

через категории хорошего и плохого, добра и зла (ср.: [Коротаев,

2006]).

В отношении жизни индивида или сообщества эти шкалы и

полюсы также повсеместно присутствуют. Назовем эти полюсы таким

образом: — полноценная (удавшаяся, счастливая, достойная, успешная,

желаемая) жизнь; — ущербная (неудавшаяся, несчастная, недостойная,

неуспешная, отвергаемая) жизнь. Теперь попытаемся вынести за

скобки всевозможные содержательные вариации, всегда связанные с

картинами мира, традиционными, религиозными, идеологическими

взглядами и воззрениями, выявить необходимый и универсальный

каркас того, что в разных культурах считается полноценной жизнью.

Искомые смысловые элементы, с одной стороны, должны явным

или неявным образом присутствовать в любой культуре, причем как в

мировоззрении, этике, ценностной системе, так и в реальных

246


жизненных практиках. С другой стороны, эти элементы не должны

быть сведены только к общим тривиальным моментам

жизнеобеспечения как к условиям осуществления любых интересов,

ценностей и прочих ориентиров (безопасность, сохранение жизни,

здоровье, пропитание, кров, одежда и т. д.).

Таких универсальных компонентов полноценной жизни нашлось

три: свобода, счастье и осмысленность жизни. Выбор именно этих

элементов требует обоснования, поскольку послужит фундаментом

для последующих рассуждений.


Свобода как универсальная ценность

Разумеется, свобода сознания и поведения в самом общем

понимании — необходимое условие для реализации любых ценностей

и интересов (детальнее см.: [Розов, 1998, разд. 2.1]). При этом свобода

выбора жизненного пути, свобода иметь свои ценности, идеалы,

святыни и следовать им, свобода вступления в брак, свобода выбора

места жительства и рода занятий — все они имеют статус самоценных

универсальных составляющих полноценной жизни.

В эпохи законного существования рабства жизнь раба никогда не

считалась желательной и полноценной — ни самими рабами, ни

свободными людьми. Повсеместный запрет на рабство (важными

вехами которого были почти одновременные отмена крепостного

права в России и отмена рабовладения в США) — крупнейшее

историческое достижение универсального значения.

Хотя практики порабощения остаются и рецидивируют, они уже не

легитимны и вынуждены либо уходить в тень, в преступное подполье,

либо мимикрировать под обязательное государственное служение (как

в Северной Корее). За свободу борются и даже умирают, противостоя

принуждению, насилию, оккупации, колонизации. В этих случаях

свобода — явный (зачастую важнейший) желаемый компонент

полноценной жизни.

Известны культуры с терпимым отношением к несвободе и даже с

сознательным отказом от свободы (положение жен и наложниц, слуг

во многих традиционных культурах, в том числе в некоторых

современных мусульманских странах, положение монахов и

послушников в монастырях, солдат и офицеров в армиях). Однако

такая жизнь считается желаемой и полноценной как изнутри самими

несвободными участниками, так и извне только при одном условии —

если человек попал в такую ситуацию по своему свободному выбору.

Принуждение к браку, принудительное пострижение в монахи или

«забривание» в рекруты против воли самого человека нигде не

считаются чертами полноценной, желаемой жизни. К этому не

стремятся, этого повсеместно избегают.

247


Компоненты счастья и благополучия

Счастье (благополучие, благоденствие, процветание, комфорт)

присутствует как категория во всех культурах, пусть и под разными

именами. Также повсеместно счастье имеет три главных

составляющих, которые условно можно назвать материальным

комфортом (уровень и качество жизни), радостью от активности

(реализация своих способностей, деятельность, приносящая

положительные эмоции, удовлетворение) и социальным комфортом

(принятие, признание в малых и больших кругах, отношения

солидарности и взаимной поддержки, особенно эмоциональной, сюда

же относятся родственные, семейные связи, дружба и любовь).

Осмысленность жизни ( духовный комфорт) — категория,

призванная обобщить самые разнообразные ценностные, выходящие за

пределы личного и семейного счастья и благополучия устремления.

Люди живут не только (а иногда и не столько) для достижения

материального благополучия, счастья и признания окружением, но

также для самых разных символов, святынь, абстракций, какими бы

фантастическими они ни казались извне. Живут и умирают за веру, за

освобождение рабочего класса, за выполнение собственных клятв или

священной воли предков, за равенство, стремятся к спасению

бессмертной души, к просветлению, новому лучшему рождению,

нирване, состоянию самадхи, остановке колеса сансары и

прекращению страданий и т. п.

Ради этого многие отказываются и от свободы, и от личного

счастья (яркий пример — монахи). Творчество, научная истина,

красота — примеры придающих смысл идеалов в более близкой нам

современной культуре с истоками в греческой классике и известной

европейской традиции. При этом основные прочие претенденты на

включение в состав полноценной жизни представляются либо

частными вариантами, либо условиями указанных компонентов:

материального благополучия, свободы, счастья и осмысленности

жизни.

Права человека суть социальные условия — запрет для других лиц

и государства — препятствовать свободе человека (или свободам как

проявлению этой свободы в разных сферах жизни), препятствовать

его/ее стремлению к счастью и осмысленной жизни. Достоинство —

необходимая (хотя и недостаточная) составляющая счастья, поскольку

нельзя быть счастливым при униженном, оскорбленном достоинстве.

За достоинство (честь, положение в обществе, признание, статус,

престиж, репутацию, «лицо») нередко борются как за

самостоятельную жизненную ценность, даже жертвуя при этом

каждодневным душевным комфортом — другой стороной счастья. В

то же время внешняя социальная защита достоинства каждого

человека (запрет на унижение) есть условие и главный компонент

248


полноценной жизни — счастья и осмысленности. Униженный и

оскорбленный человек нуждается только в восстановлении

достоинства, этот смысл обычно загораживает для него все остальные.

Здоровье, материальное благополучие также выступают и в

качестве компонентов счастья, и в роли необходимых (но

недостаточных) условий осуществления свобод, радости от активности

и ведения осмысленной жизни.

Личная безопасность, возможности экономического  самообеспечения — необходимые условия осуществления свобод.

Любовь, семья — известные и важные компоненты счастья и

осмысленной жизни, для многих индивидов (прежде всего, женщин)

главные и чуть ли не единственные, а для некоторых второстепенные

или даже вовсе необязательные. Важно, что они подпадают под

категорию социального комфорта.


Политические ценности

как социальные условия полноценной жизни

Справедливость, равенство, свобода народа, величие государства,

демократия, порядок и подобные ценности относятся уже не прямо к

человеческой жизни, а к качествам общества. Многие из них могут

играть роль внешних социальных условий для полноценной жизни

членов общества (подданных или граждан). Кроме того, они нередко

становятся жизненными смыслами людей (прежде всего, политиков,

реформаторов, революционеров, гражданских активистов) и тогда

входят в круг этосного разнообразия. Попробуем подкрепить тезис о

тройственной природе полноценной жизни аргументацией от

обратного. Чтобы отвергнуть тезис о свободе, счастье и

осмысленности как необходимых и достаточных компонентах

полноценной жизни, потребовалось бы указать на эпохи в истории

человечества, на исторические общества, культуры, цивилизации, где:

а)полноценная (т. е. желательная, предпочитаемая для

большинства людей) жизнь имела бы место при отсутствии свободы,

возможностей стремления к счастью, воплощения своих жизненных

смыслов — святынь, ценностей, идеалов и т. п.;

б) некоторые люди жили бы свободно, счастливо и осмысленно, но

такая жизнь для остальных (несвободных, несчастливых, сознающих

бессмысленность своего существования) не считалась бы полноценной

— желательной и предпочитаемой.

При всем моем старании и известном мне разноцветье

исторических и современных обществ и культур не удалось найти

такие, где выполнялись бы условия а) или б). Когда кто-либо найдет

таковые, тезис можно будет корректировать, а пока будем считать его

вполне обоснованным.

249


Ближние и дальние условия

Итак, история как великое — перманентное — самоиспытание

человеческого рода включает постоянно идущие малые испытания:

удается ли людям создать условия для достойной полноценной жизни

своего и следующих поколений. Разделим эти условия на ближние —

непосредственно влияющие на жизнь индивида, и дальние — те,

которые делают возможными, детерминируют ближние условия.

Полезной оказывается классическая дихотомия Ф. Тённиса

«теплого неформального» Gemeinschaft и «холодного формального»

Gesellschaft, а также дюркгеймианское представление о том, что

счастье и осмысленность жизни (материальный, социальный и

духовный комфорт) человека достигаются в условиях солидарности,

взаимной поддержки и теплых эмоциональных отношений, что как раз

обеспечивают Gemeinschaft [Tönnies, 1887/1971; Дюркгейм, 1893/1996].

Для выполнения всех условий полноценной жизни индивида идея

Gemeinschaft является хорошим началом, но требует определенных

дополнений.

В социально-эволюционном плане каждый Gemeinschaft должен

быть защищен: безопасность индивида внутри малой группы

предполагает безопасность самой этой группы.

Кроме того, каждый Gemeinschaft нуждается в благоприятном

именно для его жизни ландшафте, здесь речь идет об экологическом

критерии испытания (см. выше).

Если в традиционных обществах Gemeinschaft в форме семьи, рода,

клана, соседства был вполне достаточным для осмысленной жизни

(духовного комфорта) его членов, то с развитием и уплотнением

межэтнических, международных связей, тем более в эпоху

глобализации, многим людям тесно в этих ближних мирках. Они

чувствуют свою жизнь полноценной, когда общаются с близкими по

духу и интересам люди далеко за пределами своих близких кругов.

Современный человек может одновременно принадлежать нескольким

сообществам, в том числе, включающим представителей других

городов, стран и континентов (например, посредством социальных

сетей в Интернете, через встречи, конкурсы, конференции и т. д.).

Такие возможности и сообщества также нуждаются в защите.

На этом уровне успех исторического испытания состоит в

поддержке таких локальных традиционных и вполне

космополитических Gemeinschaft. Но что для этого нужно? Каковы

дальние условия?

Здесь следует вспомнить стародавние утопические мечтания о том,

что когда-то в прекрасном будущем все люди на Земле станут

братьями, избавятся от отчуждения, конфликтов, агрессии, ненависти,

насилия. Поступим с этими благонамеренными мечтами «с римской

250


брутальностью и прямотой» (как выражался С. С. Аверинцев) —

отвергнем их как неосуществимые и бесполезные.

В рассуждениях о реальной исторической динамике и

направленности социальной эволюции худшим подходом является

гуманитарное прекраснодушие — представление о том, что история

управляется некими идеальными ценностями.

Эффективные технологии, социальные формы и культурные

образцы почти никогда не являются эффективными для всех.

Напротив, увеличение безопасности одних часто приводит к

нарушению безопасности других. Наиболее остро это проявляется в

росте дефицита ресурсов, который часто порождает конфликты,

нередко получающие форму насилия — мятежей или войн, что сразу

же обрушивает благополучие, свободу множества людей.

Стремления индивидов и сообществ к успеху, первенству,

экспансии, победе над конкурентами и противниками, захвату

ресурсов, преимущественно заботе о «своих» в сравнении с «чужими»,

а также продолжающийся демографический рост и неизбежные

ситуации дефицита — все это делает неизбежными напряжения и

конфликты как внутри обществ, так и между ними.

Даже в малой стране нельзя построить полноценный Gemeinschaft.

Такое возможно лишь в тех поселениях, маленьких городках, где

каждый лично знает каждого.

Отсюда следует жесткий вывод: условия благоприятного

существования и развития Gemeinschaft (ближних факторов

полноценной жизни индивидов) должны включать строгие

формальные правила, ограничения, которые не позволяют

неизбежным напряжениям и конфликтам наносить ущерб ни

Gemeinschaft, ни их членам. Чтобы эти правила действовали, нужны

инстанции, обладающие авторитетом и силой, способные налагать

эффективные санкции на нарушителей (от индивидуальных

преступников, террористов до репрессивных и агрессивных

государств), нужны также четкие критерии — что считать

нарушениями.

Здесь оказывается необходимым второй компонент классической

оппозиции Ф. Тённиса — Gesellschaft как холодная формальная

структура, обеспечивающая строгое выполнение участниками писаных

правил (законов). Эту роль могут играть и городские мэрии,

муниципалитеты, и  государства, ведомства, суды и

надгосударственные органы власти в конфедерациях (типа

Европейского Союза), и формальные международные организации

(структуры ООН, Международный Суд и др.).

Таким образом, главным историческим испытанием оказывается

способность обществ создать и «настроить» такие большие

251


Gesellschaft  (государства, межгосударственные и внутригосударственные

формальные структуры), которые

предоставляли бы наиболее благоприятные условия для развития

разнообразных малых Gemeinschaft, обеспечивающих, полноценную

(свободную, достойную, счастливую, осмысленную) жизнь индивидов.

Даже принятие такой версии оставляет обширное пространство

затруднений, касающихся уточнения понятий «условий», «счастья»,

типов «комфорта», «осмысленности жизни», оснований такого

постулирования, тем более при сравнении с реальными стремлениями

исторических акторов. Насколько привлекательным и обещающим

окажется это пространство для будущей философии, покажет время.

Главная черта истории, как и жизни, состоит в изменении. То, что

умерло, уже не изменяется. Пока живут и меняются человеческие

общества, продолжается история. Если у истории есть смысл, то он

тоже живой и подвержен изменениям. Найденная форма для смысла

истории — перманентное самоиспытание человеческого рода —

предоставляет обширное пространство для изменения содержания

этого смысла.

В данном размышлении критерий успеха этого испытания оказался

связан с обеспечением свободной, достойной, осмысленной жизни

каждого человека, при учете необходимости сосуществования обществ

с разнообразием стремлений. Предложенная выше трактовка

содержательного смысла истории как цепи испытаний в

формировании строгих холодных Gesellschaft, защищающих теплые и

комфортные для индивидов Gemeinschaft, — одна из возможных. Ее

следует критиковать, дополнять, трансформировать, отвергать ради

лучших трактовок. Но будет крайне удивительно и печально, если в

будущих трактовках смысла истории останется в пренебрежении

забота о свободной, достойной, осмысленной жизни каждого человека.

252


## Глава 16. Российская философия: вырваться из интеллектуальной. периферии

Философия в современной России:

сложный образ

Сама по себе разношерстность и какофоничность актуальной

отечественной философии не страшна и не должна особенно беспокоить, но

только пока мы находимся внутри нее. При сопоставлении с мировой

философией картина меняется. Здесь остается верным горькое замечание

Н. А. Носова: «Россия является глубочайшей провинцией мирового

сообщества» и «оказалась неконкурентоспособна». Такая оценка особенно

дорогого стоит на фоне наших привычных самоутешений и самовосхвалений.

Мне она близка и по собственному опыту общения с зарубежными коллегами,

показывающему, что в мировой философии нас фактически «в упор не видят».

Периферийность и провинциальность интеллектуальной жизни —

оборотная сторона стагнации, низкого профессионализма, следствие отсутствия

горячих принципиальных споров, внимания к тому, что делают коллеги, а

также «выученной беспомощности» относительно влияния философии на

жизнь вообще и на то, что происходит сейчас в стране, в частности.

 Сказать, что все плохо в нашей философии сегодня, —

недопустимое упрощение. Образ — сложный, и для меня он

включает следующие характеристики:

 ничтожная роль, практическая невидимость в мировой

философии;

 пугающий разрыв между уровнями философского творчества

в России;

 общая для социального и гуманитарного познания

поляризованность между «провинциалами» и «туземцами» от

философии;

 почти полное отмежевание философии от научного познания

при регулярном заигрывании с религией;схоластичность

текстов (за редкими исключениями);

 замкнутость идейных доменов при отсутствии единого поля

интеллектуального внимания;

 слабая преемственность, прерывистость, пренебрежение

достижениями предшественников либо начетничество без

критики и развития идей;

253




полная зависимость от государственных учреждений и

государственного финансирования69.

Российская философия и мировая:

только ли проповедовать свое или догонять чужое?

В главе 14 был показан разрыв между сферой интересов,

активности мировой философии (при всей широте и разнообразии

направлений) и острыми противоречиями, трудностями современного

турбулентного мира. В каждой области глобальных проблем

(международные отношения, межэтнические конфликты, терроризм,

войны, голод, истощение ресурсов, деградация среды, рост разрыва

в благосостоянии, негативные эффекты технологического прогресса и

проч.) требуются адекватные, выверенные социальные порядки и

системы правил в силу повсеместных противоречий, столкновений

ценностей, интересов, традиций, потребностей разных групп и

сообществ. Везде необходимы, но не достаточны научные

исследования и социальные проекты, социоинженерные разработки.

Встают вопросы общих ориентиров, принципов, оснований, которые

решаются только философскими средствами.

Разумеется, есть и должны развиваться фундаментальные

философские темы, не привязанные ни к каким проблемам

современности, но если вовсе не проводить мостики от этих

спекуляций к человеческому бытию в мире, то замкнутая в себе

схоластика неизбежно теряет привлекательность и сама собой угасает.

Кроме того, есть множество традиционных сфер соприкосновения

философии со сторонами жизни обществ помимо развития социальных

порядков: литература, искусство, музыка, историческая память,

воспитание, душевное и физическое здоровье, городская среда,

организация досуга и проч.

Мой тезис состоит не в том, что отвлеченные рассуждения и

философское осмысление указанных сфер не оправданы или теряют

значимость, а в том, что в период растущей турбулентности,

противоречий и конфликтов XXI в. особо важную роль обретает

именно производство адекватных социальных порядков с новыми

системами правил и особым вниманием к проведению обоснованных

границ в ситуациях ценностного конфликта. Обоснование же этих

порядков и правил остро нуждается в философии, которая пока, увы,

на этот запрос толком не отвечает.

За редкими исключениями современные философы и философские

центры либо сами чураются таких занятий, либо не способны к ним

в силу обретенных интеллектуальных образцов и ориентиров, либо не

69 Связанный с этими чертами список «Семи сме шных философских грехов»

представлен в Приложениях.

254


допускаются теми, кто захватил монополию в обновлении социальных

порядков (прежде всего, чиновниками и «экспертами»).

Такова ситуация в мировой философии. Что это означает для

философии отечественной? Пытаться встраиваться и «догонять» (путь

«провинциальной философии»)? Развивать только свою особую

традицию (путь «туземной философии»)?

Допустим, что верен тезис о приоритетности задач производства и

обоснования новых социальных порядков и систем правил, проведения

границ допустимого, оправданного в сферах конфликта интересов,

ценностей, традиций. Тогда перспективный ход состоит

в первопроходческом движении именно в этом направлении. Причем

при непременном использовании достижений как мировой философии,

так и отечественной традиции мысли. Готовы ли мы к этому?

Разнообразие позиций

В начале 2000-х гг. мне уже приходилось структурировать пестрое

разнообразие философских голосов, звучащих в современной России

[Розов, 2002, раздел 7.1]. Были выделены несколько позиций (ниже

перечислены по распространенности, примерно оцененной по частоте

встречаемости в журналах «Вопросы философии», «Философия и

общество», «Логос», «Философские науки», «Вестник РФО»). Сейчас

же пришлось сделать лишь небольшие уточнения.

Державно-лоялистская позиция (с примыкающими к ней

православной, «патриотической», националистической, имперской и

ностальгически-советской):

главным источником философских суждений должны быть традиционные ценности величия России,

православия, могучего государства, сильной власти

в противопоставление западным «ложным» ценностям.

Западническая позиция включает четыре основные, отчасти

пересекающиеся фракции. Историко-философская классика

охватывает всех адептов европейской традиции от древнегреческих

философов до Поппера и Сартра (американская философская классика

Джемса, Пирса, Дьюи так и не завоевала популярности, тогда как

редкие отечественные приверженцы современного аналитизма ближе к

научно-философской позиции). Для общелиберальной позиции

главным источником философских суждений являются европейские

(они же «общечеловеческие») ценности истины, свободы, прав

личности, законности, справедливости и т. д. Характер обоснования

должен быть рациональным, пусть и не столь логически строгим, как

в точных науках. Есть также элитистская фракция (обитающая почти

исключительно в столичных центрах), участники которой утверждают

свое достоинство «посвященных» через изучение и комментирование

малоизвестных в России, часто непереведенных, трудных для

понимания трудов западной  мысли, как правило, 255


иррационалистического толка (вне мейнстрима либеральной

демократии, стремления к ясности и логичности). Скептическая

фракция (она же постмодернистская, деконструктивистская и т. д.):

никаких устойчивых оснований для философских или любых иных

суждений нет и быть не может; общий характер обоснования также

устанавливать бессмысленно; все вокруг и тем более философия —

сплошные дискурсивные игры, симулякры и т. п.

Научно-философская позиция (она же ценностно-нейтральная,

позитивистская и сциентистская): главным источником философских

суждений являются достоверные научные истины. К ней примыкает

аналитическая традиция, опирающаяся не на научные данные, а на

логический анализ высказываний. Общим является характер

обоснования, который должен быть ясным и логически выверенным.

Диалогическая  позиция (она же мультикультурная,

полицентрическая, экуменическая): главным основанием философских

суждений должен стать факт наличия не сводимых друг к другу и

самоценных культур,  между которыми нужно налаживать

равноправный диалог. Характер обоснования проблематичен,

поскольку любые претензии его установить чреваты незаконным

подавлением нормами одной культуры реального разнообразия

мыслительных образцов других культур.

Верна ли такая типология или нет, читатель может убедиться,

пытаясь квалифицировать любые попадающиеся ему на глаза

философские тексты (в том числе и данный текст), помня, однако, о

наличии промежуточных случаев, а также остаточных от прошлых

эпох и импортированных позиций, которые обычно синкретично

примыкают к вышеуказанным.

Представители этих позиций общаются в своем кругу, пишут для

своих аудиторий. Спора между позициями практически нет, разве что

презрительные замечания относительно чужаков в качестве сигнала «я

— свой и тоже от них отмежевываюсь».

Можно ли и нужно ли способствовать общему разговору,

дискуссиям между позициями? Сомнительно, что следует начинать

спор ради спора. Нужна какая-то горячая тема, когда никто уже не

может «отсидеться», не попытавшись заявить свою позицию в ее

обсуждении. К вопросам общего философского спора, условиям его

возникновения вернемся позже. Посмотрим вначале, как современные

российские философы, явно из разных позиций и явно не худшие,

пытаются начать разговор о своем предназначении в текущее «скудное

время».


256


Растерянность, амбиции и ростки понимания

Любопытной и показательной является видеозапись Круглого стола

с темами «Зачем философ в скудное время?» 70 и «Зачем философ

современности?» 71 , организованного Европейским университетом

в Санкт-Петербурге и Открытым философским факультетом 19 марта

2016 г.

Каждый из множества участников вынужден был за считаные

минуты выразить свои мысли и чувства, а ведь это гораздо больше

говорит о людях и настроениях, чем пространные тексты,

подготовленные для публикации. Хаос и разноголосие, сбои

коммуникации нормальны для такого рода собраний, тем более, когда

люди собираются в первый раз. Пересказывать речи — неблагодарное

занятие.

Отмечу только два основных настроя, которые систематически сталкивались.

Первый включает растерянность, признание своего и общего

непонимания происходящего, призывы к «скромности», отказ от

«первичности» и слишком высоких претензий философии. Здесь

плачевное состояние философии вполне соответствует «скудному

времени»: «исчрепанность всего того, что вдохновляло», «философия

разжалована из царей», «философ — это только слушатель и

артикулятор», «непонятно: сейчас сумерки заката или сумерки

рассвета», «философия только подшита к поэзии», «у философии есть

конкуренты, и они успешны», «философия не дает понимания мира

исторической действительности», «нужен образ зомби, у которого нет

опыта сознания», «философ способен только сохранять верность

(непонятно чему — Н. Р.) и мотать головой»,

«институционализированная философия слепа» и т. д., и т. п.

Самуничижительным и упадочным настроениям, которые, в целом,

доминировали, противостояли весьма высокие амбиции, что

выражалось в таких словах: «начало философии — преодолеть хаос и

смуту», «философия должна решать судьбы человечества»,

«философия — истина в режиме откровения», «философ должен быть

смелым», «каждый философ должен написать трактат, как жить

каждому человеку», «философия должна заявить о своей нужности

наукам, чтобы возглавить и этот процесс; но как это сделать, я не

понимаю».

Иногда перепады от уничижения философии и философов до

возвеличивания совмещались в одном и том же выступлении, даже

в одной и той же фразе. Такой феномен вполне соответствует

синдрому «геокультурного невроза», характерному для российского


70 https://www.youtube.com/watch?v=0C1-xdCIU9Y

71 https://www.youtube.com/watch?v=s40decxEXMI

257


менталитета [Розов, 2011, гл. 12]. Если бы обсуждение этим и

ограничивалось, то не стоило бы здесь привлекать к нему внимание.

Однако прозвучала еще одна нота, в которой были выражены важные

и нетривиальные проблемы, стоящие перед сегодняшней философией.

«Мы живем в глобальном мире, и это мир миров», «нужно

преодолеть европоцентризм как картезианский колониализм», «чужой

мир становится объектом, но это неправильно», «нужно найти

в источнике всеобщности возможность разных разумов». Эти и

подобные им тезисы далеки от ясности, но все же показывают

достигнутое понимание того, что в современном глобальном мире уже

нельзя игнорировать полисубъектность, культурное и ценностное

разнообразие с закономерной и возобновляющейся конфликтностью.

С одной стороны, сама суть и природа философии, претендующей

на разработку всеобщих оснований суждений и действий, ставится под

вопрос при действительном признании этой «множественности

разумов». С другой стороны, потребность в сосуществовании,

в устойчивом разрешении конфликтов требует не только переговоров

и торга, но и общих оснований. Как их найти, не впадая в обычный

европоцентристсткий «колониализм», — большая принципиальная

задача, перекликающаяся с проведенными в главе 14 рассуждениями о

необходимости производства и обоснования новых социальных

порядков.

Сходные идеи, часто выраженные в понятиях «толерантности»,

«диалога» и «полилога», высказываются на страницах философских

журналов:

«Сегодня реальный диалог, скорее — соперничество, открытое или

скрытое навязывание ценностей Запада и Востока друг другу, их

столкновение на уровне диалектической борьбы и конфликта. Но диалог

не есть простое отстаивание и консервация своей позиции с

толерантностью к другой. Толерантность должна быть результативной,

способом прислушивания к позиции чужого, совершенствования своего

понимания и подхода. Результат диалога и полилога должен вылиться

в трансформацию обслуживающих глобализированные сферы

человеческого общежития ценностей, в первую очередь,

фундаментальных идеалов — свободы, прав индивида и социума,

целевой и ценностной рациональности, либеральной и консоциональной

демократии и др. Такой полилог познавательных культур продуктивен и

в дальнейшем развитии философии истины» [Билалов, 2016, с. 12].

Итак, некие ростки понимания перспективных задач философии

в новом столетии есть. Будут ли они развиваться или будут задавлены,

зависит не только от самих российских философов, но и от

окружающей институциональной и шире — социально-политической

— обстановки в стране. Именно в этом смысле надо понимать

классический марксистский тезис «общественное бытие определяет

258


общественное сознание». Пусть философское творчество как часть

общественного сознания обладает сравнительно большей автономией,

но уж точно не независимостью, особенно, когда практически все

философы получают заработную плату в государственных вузах и

НИИ (см. главу 7).

Ориентиры развития философского сообщества

1. Расцвет  творчества  высокого  уровня: международное

признание, долговременная интеллектуальная репутация, в идеале

— поворот в мышлении, открытие новых глубоких затруднений,

которые становятся центром внимания мировой философии

в следующих поколениях.

2. Преодоление сложившегося порядка изолированных институций

и сетей через формирование общего поля интеллектуального

внимания с принципиальными спорами, ведущими к разработке

глубоких оснований суждений, установление прямой связи между

качеством творчества и академической карьерой, формальным

признанием, возможностями передавать и развивать накопленный

интеллектуальный капитал.

3. Неуклонное продвижение к диверсификации и росту

материальных основ философского творчества, что обеспечит

независимость от ведомственных иерархий, даст возможности

появления новых творческих групп и центров, будет

способствовать установлению связей между философией,

научными и экспертными сообществами, а также социальными

слоями, группами, сферами, заинтересованными в результатах

междисциплинарных исследований и разработок.

Рассмотрим пути и стратегии продвижения к этим ориентирам.

Интеллектуальное внимание привлекают постановка и попытки

решения проблем большой общественной значимости со стороны

ведущих философов и философских центров. Тогда и следует ожидать

поток альтернативных идей и горячих споров с привлечением

различных подходов (стратегий, арсеналов средств) философского

обоснования.

Естественными организационными формами для этого являются

конкурсы творческих работ, связанных с социально и культурно

значимыми проблемами, публичные диспуты, дискуссии на страницах

журналов с непременными символическими и материальными

поощрениями победителей (бесплатные стажировки, гранты на

исследования или на публикацию книг, занятие значимой в

интеллектуальном мире должности и т. д.).

По разным проблемным областям необходимо налаживать

контакты и сотрудничество с разными научными и экспертными,

проектными сообществами, создавать общие площадки для

259


обсуждения и совместной работы, мотивационные стимулы: гранты,

журнальные рубрики, секции на форумах, формирование временных

междисциплинарных коллективов философских и научных исследований, практических разработок.

В перспективе потребуется создание нескольких базовых

лабораторий при сильнейших философских факультетах, а также

условий (системы грантов, стажировок, лекториев) для формирования

профессиональных сетей в каждой области. Параллельно нужно

проводить пошаговое смягчение формального оценивания

философского творчества (по публикациям, индексам цитируемости и

прочим количественным показателям) через переход к оцениванию

силами общенациональных профессиональных сообществ с международным участием.

Становится настоятельно необходимой диверсификация ученых

степеней через учет места защиты. Это достигается расширением

полномочий руководителей научных и образовательных структур

(деканов факультетов, заведующих кафедрами, лабораториями)

в принятии на должности и начисления окладов не только

в зависимости от степени, но и от места ее получения, качества и

количества публикаций, знаков признания со стороны национального

и международного профессионального сообщества.

К автономии организационных основ философии

При сохранении авторитарного режима и продолжении порочных

циклов в России настоящая ресурсная автономия отечественной

философии не представляется возможной, поскольку предполагает

существование самостоятельных богатых финансами центров вне

властной «вертикали», таких центров, которые были бы

заинтересованы в поддержании и развитии философского творчества.

Однако, даже в этих условиях попытки движения в сторону

автономии необходимы. Сюда, наряду с преподаванием, относится

участие в проектах развития города, региона, сотрудничество с

экспертными центрами и учеными-предметниками, решение

онтологических, методологических, ценностных проблем на стыке

наук и общественной практики, обеспечение междисциплинарного

синтеза в пограничных, многоаспектных областях общественной

практики (образование, экология и техника, биоэтика,

градостроительство, законодательное творчество), участие в создании

образовательных, интеллектуальных сайтов и порталов.

Диверсификация организационных основ философской деятельности — это

магистральный путь обеспечения интеллектуальной автономии.

Перспективными формами, дополнительными к

нынешним философским кафедрам и

академическим институтам, являются общественные научные фонды,

260


независимые исследовательские центры, которые создаются и

поддерживаются вне государственных структур и бюджетных денег.

Здесь сразу возникает целый сонм практических вопросов, требующих

отдельных обсуждений. Единственное, о чем можно говорить с

уверенностью: в одиночку философам с такой задачей не справиться.

Нужны коалиции с учеными разных специальностей, активистами,

социальными проектировщиками. Как участие в коалициях и

в разработке проектов совместить с требуемой интеллектуальной

автономией — также большой и сложный вопрос.

Необходимо обеспечить условия и механизмы, стимулирующие

коммуникацию между интеллектуальными центрами, побуждающие к

спорам через развитие и углубление философской аргументации. Для

развития мышления оптимальны споры локальные (например, между

основными позициями в рамках Москвы, Петербурга, ростовского,

уральского, сибирского философских сообществ), но с учетом

общенационального и глобального контекстов. Очевидные формы:

новые рубрики в журналах с публикацией дискуссионных материалов,

перекрестными ссылками, приглашение иногородних лекторов и

публичные дебаты, конкурсы творческих работ на актуальные

философские темы.

В перспективе понадобится также трансформация

организационных основ, порядка и правил принятия ресурсных и

кадровых решений (о замещении позиций, о выделении ставок и

финансирования, об учреждении межрегиональных центров, кафедр,

лабораторий и т. д.) с тем, чтобы в большей мере учитывались

процессы и результаты философских дискуссий, чтобы открывались

новые возможности для ярких авторов и творческих групп.

Спор как путь к интеграции

поля интеллектуального внимания

С одной стороны, ключ к преодолению разорванности, анклавного

характера очевиден: основательная полемика при сохранении идейной

преемственности. Действительно, разорванное поле философского

внимания интегрируется, когда представители разных

интеллектуальных течений и фракций сталкиваются в споре. Причем

спор этот должен быть не сугубо риторическим, а содержательным и

основательным — с солидной проработкой аргументации в объеме

публичных докладов и оппонирования, журнальных статей и

авторских монографий. Императив идейной преемственности здесь

означает использование в аргументации ранее накопленного

в отечественной сети потенциала способов и средств мышления.

С другой стороны, вопрос оказывается крайне трудным по той

причине, что данный «ключ» в настоящей российской ситуации

никому не нужен, хотя на словах многие могут согласиться с

261


полезностью такой аргументированной и преемственной полемики.

Моралистическими призывами здесь не поможешь. Принципиальным

решением является институциональная структура, которая связывала

бы участие и успех в такой полемике с репутацией и позицией

философа в его интеллектуальном окружении, которые подкреплены

материальным поощрением и лучшим доступом к формированию

своих школ мысли — продолжению линий преемственности.

Ключевую роль играют такие позиции, как заведующий

университетской кафедрой и заведующий сектором в НИИ, поскольку,

занимая данные должности, исследователь может вести подбор

учеников и сотрудников, выполнять самостоятельную исследовательскую программу. Сразу обнаруживаем, что, несмотря на

формальную «конкурсность» замещения этих должностей,

соответствующие вопросы практически никогда не решаются

публично — с открытым обсуждением результатов и достижений

претендентов на должность. Кадровые вопросы у нас традиционно

решаются келейно, мирно и «в своем кругу», иногда с интригами,

скандалами, жалобами начальству, что никак не меняет общей

картины.

Полезно присмотреться к опыту американских университетов, где

есть выраженный мотив администрации в привлечении «звезд»,

причем эти «звезды» как раз получают свой престиж яркими

выступлениями на конференциях, статьями в лучших специальных

журналах и широко обсуждаемыми книгами.

Разумеется, здесь есть множество подводных камней, начиная от

административных традиций, кончая объективной трудностью

переездов из города в город. Ограничимся здесь только указанием на

ориентир движения.


Как преодолевают периферийность

Периферийность российской философии вполне родственна

периферийности наших социальных наук, тогда как многие отрасли

математических и естественных наук все еще выдерживают планку

вхождения в состав мировых центров.

Наряду с осознанием причин периферийности следует систематически изучить «истории успеха» — случаи прорыва изначально

периферийных областей в центр, приобретение

одиночками или группами «провинциалов» столичной значимости.

Соколов и Титаев уже указали на казус прорыва социологии

Чикагского университета на мировой уровень (см. главу 17). Известны

имена российских экономистов, филологов, психологов, получивших

долговременную интеллектуальную репутацию мирового уровня.

Выборку вполне можно расширить за счет математики и

естествознания (Лобачевский, Менделеев, Павлов, Бехтерев, 262


Ухтомский, Ландау, Капица, Канторович, Мальцев, Перельман), а

также за счет стран Центральной и Восточной Европы, Скандинавии

(например, Венский кружок, львовско-варшавская и финская школы

в логике, в философии науки).

В российской философии при всем разнообразии позиций (см.

выше) сохраняются два крыла: «провинциальное» западническое и

«туземное» почвенническое. В движении между этими полюсами нет

преодоления периферийности: «туземцы», начавшие изучать западную

философию (хоть классическую, хоть современную), становятся более

«провинциальными», таким же образом «провинциалы», гордо

отказавшиеся от поклонения прежним иноземным кумирам и

обратившиеся к «родным корням», превращаются в «туземцев».

Если согласиться, что интеллектуальный конфликт — это стержень

и главный движитель развития мышления [Коллинз, 2002], то нет

ничего удивительного в том, что прорыв из периферийности к

центральности также осуществляется в полемике.

Речь должна идти о двух главных «площадках» дискуссий:

непростое включение в споры, ведущиеся в зарубежных философских

журналах, и отечественные дискуссии с включением представителей

мягких изводов «провинциализма» и «туземства». Покажем, что успех

в обоих случаях определяется тем, насколько удастся идейный багаж

одного поля использовать в другом.

Начнем с полемики в зарубежных, прежде всего

западноевропейских и американских, журналах. Почему вдруг

вмешавшегося российского философа будут «слушать» (начиная с

согласия публикации статьи)? Знакомство с существом самой

полемики, позициями участников, предшествующими стадиями спора

в той же западной традиции — фактор необходимый (иначе, полное

непонимание), но не достаточный.

Действительно, для «центра» провинция лишь как провинция не

интересна. Внимание может привлечь только необычный ход

в аргументации, а для этого нужно использовать особый, еще не

освоенный «центром» интеллектуальный ресурс. Для российских

философов таким ресурсом является как накопленный багаж

отечественной мысли, так и идейное содержание актуальных

философских споров в России.

В самой же внутрироссийской полемике настоящий накал и

продуктивность споров возможны лишь при участии и «провинциальной», и «туземной» ветвей. Споры внутри каждого

лагеря обычно вырождаются в пререкания начетчиков и комментаторов.

Беда в том, что содержательных столкновений между

представителями разных лагерей либо вовсе не происходит (из-за

разорванности поля внимания), либо такие встречи ограничиваются

263


выражением обвинений, демонстративного пренебрежения. Действительно, для продуктивного спора нужна некая минимальная

платформа согласия, хотя бы относительно критериев

аргументированности тезисов.

В классических дискуссиях между западниками и славянофилами

XIX в. такая платформа была. Потом она сокращалась вплоть до

полного исчезновения. Это касается не только философии, но и

обширного поля публицистики. Даже такие яркие и талантливые

представители тех же традиций, как А. Сахаров и А. Солженицын, не

спорили друг с другом, что не случайно.

Представим идеальную  модель продуктивного спора

в отечественной философии. Разумеется, «провинциалы» будут

использовать свои «козыри» — новомодные импортированные идеи и

термины. Для «туземцев» такими «козырями» являются либо

советский марксизм (в более или менее развитых версиях «диамата» и

«истмата»), либо концепции славянофильской, религиозной,

евразийской традиций 72 . Как было сказано выше, в споре могут

участвовать только «мягкие изводы» обоих направлений, готовые

слушать друг друга и находить друг у друга значимые мысли и

подходы.

В роли инициаторов спора должны выступать «провинциалы»,

знающие об актуальных проблемах, обсуждаемых в западной

философии, о противостоящих позициях, о содержательных

конфликтах и трудностях. Такие задачи представляются «туземцам»

в качестве интеллектуального вызова. При отметании актуальных

философских проблем как незначимых дальнейшее общение

перспектив не имеет. Если же вызов принимается, то «туземцы» берут

на себя нелегкое бремя найти в своих идейных закромах, вывести

наружу, оживить такие смысловые содержания и подходы, которые

позволяют если не решить поставленные задачи, то посмотреть на них

с новой, неожиданной точки зрения.

Работа «туземцев» с трудностями современной западной

философии надежно выводит их из «туземного» состояния.

«Провинциалы», занятые теперь не только привычным идейным

импортом, но также обсуждением всегда значимых для них

актуальных западных проблем посредством местного, не известного на

Западе идейного потенциала, получают, как минимум, шанс быть

«услышанными». А это уже возможность продвижения к паритетности.

Другая сторона необходимости полемики и включенности

в мировые дискуссии — политика философских журналов и

72 Становится доступным пестрое разнообразие философских работ до и вне

установления идеологической монополии в СССР (см. солидную книжную

серию «Философия России первой половины XX века»).

264


издательств, редакционных коллегий книжных серий. Не так уж

трудно включить в перечень критериев учет ранее высказанных

взглядов в ведущих мировых журналах,  оригинальность и

аргументированность заявленной позиции.


Философия, бросающая вызов

Теперь представим в качестве «идеального типа» ту периферийную

философию, которая хотя бы пытается реализовать сформулированные

требования. В ней есть черты «провинциальной» философии

(постоянное напряженное внимание к тому, что делается в «столицах»,

попытки быть там «услышанными») и «туземной» философии

(большие амбиции, смелое прокладывание собственного пути,

пестование своих национальных школ, изобретение собственных

методов, подходов, понятий, терминологии). Ясно, однако, что это

некий иной тип, требующий своего отдельного обозначения.

В геополитике державу, пытающуюся прорваться в круг великих

держав, традиционно называют challenger — державой-претендентом,

державой, бросающей вызов. Примерно понятно, что делать

национальной философии (в том числе, российской), бросающей вызов

«столицам», на основе сформулированных выше общих ориентиров и

рассуждений.

Первое — это, конечно же, направленность на обеспечение

максимально широкого доступа к текущей «столичной» периодике

(наличие западных журналов в местных научных библиотеках) и

доступа к электронным публикациям; установление собственных

внутренних высоких стандартов (не дожидаясь принудительных норм

со стороны ВАКа, Академии наук или Минобра) на знакомство с

литературой и на оригинальность собственного вклада в решение

«горячих» проблем, обсуждаемых в «столицах»; получение поддержки

от собственного начальства, например, в рамках кампании за места

институций в мировых рейтингах.

Второе — формирование исследовательских групп, прежде всего, с

вовлечением талантливой молодежи со знанием языков и амбициями,

регулярные семинары, по возможности, стажировки в «столицах»,

планирование и проведение исследований в связи с горячими

«столичными» проблемами, но на основе каких-то собственных

конкурентных преимуществ; упорные попытки публиковать результаты в западных журналах.

Третье — активный поиск авторитетных коллег в «столицах»,

которые могли бы заинтересоваться роводимыми

здесь исследованиями, обязательно личное знакомство с

ними (теоретические основания см. в книге [Коллинз, 2002]), создание

коалиций и выстраивание дальнейших стратегий преодоления

философской периферийности.

265


В отношениях «философия и власть» домостроевская метафора

(жена, зависящая от мужа-хозяина, см. главу 5) должна быть понята

как устаревшая схема, тесно спаянная с порочными циклами

российской истории, — и схему, и принудительность власти, и циклы

следует изживать. Вынужденная центрированность на отношениях с

властью должна быть заменена на обретение своего голоса в кругу

других национальных философий. Российская мысль обретет свое

лицо, интересное и привлекательное для других, когда зависимость от

власти сменится на другую модель — клуб пусть не равных, но

свободных и уважающих друг друга участников обсуждений и споров,

продолжающихся в веках.

266

## Глава 17. «Провинциализм», «туземство» и факторы интеллектуальной. «столичности» в социальном познании

Мировая иерархия в науке: кто кого слышит

Российское социальное познание, с одной стороны, издавна

испытывает мощное влияние европейской традиции (в рамках которой

оно, собственно, и появилось) и с недавних пор — влияние

американских исследований и идейных достижений. Таким образом,

прогресс западной науки и философии представляет собой

перманентный вызов для отечественных обществоведов, в том числе

социологов. Два противоположных ответа на этот вызов —

ученический и изоляционистский — формируют типы социальной

науки, которые М. Соколов и К. Титаев обозначили намеренно

провокационно как «провинциальная наука» и «туземная наука».

В метафоре научной коммуникации как разговора «провинциальная

наука» слышит только столицы (признанные мировые центры

исследований), которые редко и нехотя отвечают ей взаимностью. При

этом «туземная наука» говорит сама с собой, в лучшем случае

обсуждая стародавние учения, слышит только себя, больше никто ее

не видит и не слышит74.

Рассмотрим аспект интеллектуальной мобильности.

«Провинциальная наука» стремится приобщиться к столицам,

осуществляя «паломничество» (стажировки, конференции, попытки

закрепиться); те, кто возвращаются, стремятся опять попасть

в признанные и престижные центры. Основные процессы

в «провинциальной науке» — это восприятие новых и новых идей и

терминов из столиц, попытки их приложения к местному материалу.

«Туземная наука» находится вне процессов международной

интеллектуальной мобильности, она включает множество местечковых

групп со своими авторитетами. В лучшем случае поддерживаются

связи с национальными научными столицами (в России — с Москвой

и Санкт-Петербургом).

73 В основу главы положен текст одноименной статьи в журнале:

Социологический журнал. 2016. Т. 22, № 1. С. 8-25.

74 «Если круг тех, от кого зависишь, уже определен, остается существенно

меньше стимулов расточать подлежащие обмену ресурсы на тех, кто в этот

круг не входит» [Соколов, 2013, с. 222].

267


Что же представляет собой мировая столичная наука и

действительно ли она представляет собой лишь «разновидность

туземной» 75 ? Важнейшими признаками столичности являются

полицентричность и плотная сеть взаимодействий между центрами,

особенно внутри Северной Америки, внутри Западной Европы и

между ними. Также центры рассылают своих «миссионеров» (визит-

профессоров) в мировые интеллектуальные провинции, в роли

которых выступают главные научные центры — Китая, Индии,

Японии, Турции, Бразилии, в том числе и два российских центра — те

же Москва и Санкт-Петербург (редко «миссионеры» проникают

дальше). Именно из национальных центров мировой интеллектуальной

провинции идет основной поток «паломников» в центры мировой

столичной науки — ведущие университеты и исследовательские

лаборатории США, Великобритании, Франции и Германии.

В противовес столь популярной среди российского чиновничества

идее «попасть  в топ-100» необходимо поставить более

содержательную стратегическую цель: сделать российскую науку

столичной, создать условия для того, чтобы в России появились

интеллектуальные центры с высокой мировой репутацией,

привлекательные и для «паломников», и для представителей

признанных столиц.

Если в некоторых областях математики и естествознания эта

столичность поддерживается с советской эпохи (о чем свидетельствует

сохранение интереса западной науки к соответствующим журналам,

ученым, достижениям), то в социальном познании ситуация, скорее,

удручающая. Именно в этой сфере наиболее радикально разделение на

«провинциальность» и «туземство», которые препятствуют

продвижению в мировой интеллектуальной иерархии.


Привлекательность места и типы комфорта

Возьмем два простых признака столичной науки: 1) в ее центры

стремятся попасть ученые из других столичных центров и из

национальных провинций; 2) сообщения из столицы (новые идеи,

результаты исследований) слышат и обсуждают ученые опять же из

других центров и провинций.

В общей модели территориальной динамики люди мигрируют

в соответствии со сравнительной привлекательностью разных мест.


75 «…как мы представляем себе столичную науку. Наш собственный ответ,

когда мы писали эту статью, заключался в том, что мы видим в ней просто

разновидность туземной, отличной от всех прочих лишь тем, что она

окружена шлейфом провинциалов, согласных считать ее столичной»

[Соколов и Титаев 2013б, с. 226].

268


Переменная привлекательности включает три типа комфорта: комфорт

жизнеобеспечения, социальный комфорт и духовный комфорт.

Для ученых  комфорт жизнеобеспечения редко имеет

первостепенную важность. Как правило, потребности соответствуют

«среднему классу», что понимается как «достойный» уровень жизни

(наряду с оплатой труда сюда входят социальные пакеты, уровень

медицины, образования для детей, экология городской среды и т. п.).

Важнейшими же для ученых являются социальный и духовный

комфорт, причем каждый со своей спецификой.

Требуемый ученым социальный комфорт включает открытость

коммуникаций, значимые взаимодействия с коллегами; возможность

получения признания, репутации; доступ к литературе,

исследовательским средствам; финансирование самой научной работы.

Если политики — искатели легитимности, то ученые и философы —

искатели интеллектуальной репутации, в идеале — посмертной

[Коллинз, 2002].

«Туземная наука» и «провинциальная наука» — это выражение

разных научных стратегий именно в борьбе за признание.

«Провинциалы» получают признание друг от друга, соревнуются

между собой — в осведомленности о новейших идеях в столицах

(западных интеллектуальных центрах), а также в причастности к ним,

получении зарубежных грантов, участии в международных проектах и

т. д.

«Туземцы» получают признание друг от друга, соревнуются между

собой — в продолжении локальных традиций, комментировании идей

местных авторитетов, а также в связях с местной администрацией,

участии в разработке всевозможных концепций и программ развития

своих городов и областей.

Ни тот ни другой путь не ведет к росту столичности, поскольку не

происходит рост признания трудов «провинциалов» и «туземцев»

в других местах, а особенно в самих столицах. «Провинциалы» там не

особенно интересны из-за всегдашней вторичности своих идей, а

«туземцев» не слышат вообще и даже не подозревают об их

существовании.

Что обеспечивает признание в науке?

В метафоре беседы этот вопрос звучит так: почему, собственно, вас

вообще должны услышать?

Есть два главных качества

интеллектуального высказывания для его «слышимости»: новизна и

значимость [Коллинз, 2002].

Значимость высказывания определяется тем, насколько его

содержание близко к центру интеллектуального внимания, насколько

оно включает вопросы, проблемы, темы, которые обсуждаются, над

269


которыми работают, о которых спорят, прежде всего в «столичной

науке».

Новизну высказывания образуют идеи, подходы, задачи и решения,

касающиеся значимых тем, но не повторяющие прошлых

высказываний, а стимулирующие дальнейшие исследования и споры.

Новое относительно незначимого не будет понято и принято во

внимание. Значимое без новизны является скучным повтором

известного и также не будет услышано. Только комплект

«значимое + новое» имеет шансы на привлечение интеллектуального

внимания. Только такое высказывание услышат: прочтут статью,

переведут книгу, будут их критиковать или хвалить, на них ссылаться,

развивать или модифицировать заложенные в них идеи и подходы.

Хронический порок «провинциальной науки» заключается

в отсутствии новизны, поскольку в ней ученически воспроизводятся

понятия, концепции, терминология столиц. В лучшем случае на

работы «провинциалов» ссылаются представители столиц как на

случаи подтверждения их идей на «экзотическом» (например,

российском) материале.

В «туземной науке» вполне может появиться своя новизна, но эти

ученые остаются в стороне от переднего фронта проблем, не знают и

не хотят знать, что теперь актуально и значимо в центрах столичной

науки, поэтому любая их новизна не значима ни для кого, кроме них

самих. Достижения «туземцев» ни в стране, ни в мире не видят и не

слышат, поэтому они вынуждены довольствоваться сугубо местным

признанием.

Значимость и новизна являются не только факторами социального

признания, но они также дают ученым чувство прикосновения к

истине, чувство того, что они занимаются настоящим познанием, а это

уже ценности духовного комфорта.


Факторы духовного комфорта ученого

Духовный комфорт как раз и предполагает причастность к высшим

святыням, ценностям. Для ученых это означает уверенность в том, что

они участвуют в деле познания, постижения истины [Соколов, 2015],

причем значимость этого занятия и результатов выходит за рамки их

жизни.

Что же делает науку «настоящей»? Апелляция к «истине» и

«объективной реальности» стала бы соскальзыванием с метанаучного

уровня обсуждения, поэтому она не поможет решению поставленного

вопроса. Если же принять во внимание социальные и исторические

проявления «настоящего познания», то они обнаруживаются

достаточно просто: по прошествии поколений результаты таких

исследований (и их авторы) остаются в интеллектуальном дискурсе,

переиздаются, обсуждаются, попадают в справочники и учебники

270


[Коллинз, 2002].

Такой исторической чести удостаиваются

преимущественно работы и авторы из столичных центров, тогда как

немногие исключения (Спиноза и Кьеркегор в философии,

Лобачевский в математике, Бахтин в литературоведении, Кондратьев

в экономической истории и др.) только подтверждают правило: они

либо сами получали образование в столицах, сохраняли контакты с

ними, либо по тем или иным причинам оказывались в центре внимания

тех же столичных центров, поскольку выдавали новые перспективные

идеи относительно значимых, особо «горячих» тем.

Радость узнавания и разоблачение неадекватности

Что же происходит вместо этого в «провинциальной» и «туземной»

науках? Есть сходные ключевые элементы в работах обоих типов

исследователей: все те же «радость узнавания» и «разоблачение

неадекватности» (см. главу 8).

«Провинциалы» испытывают «радость узнавания», когда в местном

материале им удается обнаружить реалии, подходящие новым,

модным и активно обсуждаемым понятиям в западной — столичной —

науке. «Туземцы» также переживают «радость узнавания», когда на

новом материале находят подтверждения идеям своих местных

кумиров. Однако эти идеи почти всегда оказываются отзвуками

давнишних интеллектуальных влияний из столиц, что и делает

«туземную науку» перманентно и безнадежно устаревшей.

Второй типичный феномен — разоблачение неадекватности, т. е.

привычные сетования и «провинциалов», и «туземцев» на то, что

западные понятия, в том числе классические и широко используемые,

не имеют прямых или вообще каких-либо денотатов в российской

действительности.

«Провинциалы» упорно ищут и находят иные, более адекватные

понятия в той же столичной науке, например, разоблачая отсутствие

в России настоящих «граждан», «гражданского общества», «права»,

«парламентаризма», делая упор на «аномии», «тоталитаризме»,

«сословном обществе» и т. д. [Гудков, 2004; Кордонский, 2008].

«Туземцы» обычно фиксируют «неадекватность» западных

концепций, указывают на некую расплывчатую, но прекрасную

«особость» российских реалий (в почтенной традиции «умом Россию

не понять…»).

Ясно, что ни тот, ни другой подход не дает шансов на признание

в будущих поколениях. Чтобы преодолеть эту слабость, необходимо

разобраться с факторами такого признания.

Условия продвижения к интеллектуальной «столичности»

Итак, несколько метафизическое понятие «настоящей науки»

выводит нас на социальное признание, но уже в долговременном плане

271


диахронии: на признание в последующих поколениях исследователей.

Данная тема детально разработана Р. Коллинзом

[Коллинз, 2002, главы 2, 15], поэтому можно перечислить основные

социальные условия достижения такого успеха:



прямое общение с лидерами в данной области, попадание

в центры интеллектуальных сетей;

участие в интеллектуальных конфликтах, спорах,

привлекающих внимание коллег и околонаучной публики;

высокий уровень конкуренции и обмена идеями;

ритуалы признания, насыщенное интеллектуальное общение,

что дает высокие уровни эмоциональной энергии, связанные с

чувством своей правоты — моральной силы, по Дюркгейму.

К этим условиям следует добавить факторы, относящиеся уже к

содержательной части познания.

получение новых результатов в переднем, сдвигающемся

фронте проблем (здесь есть лучшие возможности у

«провинциалов»);

наличие особого культурного капитала, преимущественного

доступа к тем идеям, которые не известны другим участникам

конкуренции (в данном пункте лучшие шансы имеют

«туземцы»).

Как отмечалось выше, М. Соколов и К. Титаев считают столичную

науку лишь разновидностью «туземной», отличающейся наличием

почитающих ее «провинциалов». Однако наряду с множеством

удручающих примеров «туземной науки» есть только небольшое

число мест, ставших мировыми интеллектуальными столицами.

Опыт Чикагской школы — факторы блестящего успеха

Рассмотрим пример Чикагской социологической школы первой

половины XX в., тем более, что на него ссылались сами М. Соколов и

К. Титаев. «Туземство» чикагцев было подтверждено тем, что

созданный журнал и первые хрестоматии только в самом начале

содержали переводы европейской классики (причем почти

исключительно трудов Г. Зиммеля), а позже

заполнялись публикациями сугубо местного производства.

Рассмотрим главные характеристики и достижения Чикагской

школы и сформулируем структурные обобщения в надежде получить

подсказку: чему обязан ее успешный прорыв к столичности.

1. «Столичный» импульс для местных исследований. Основатели

школы учатся в столичных интеллектуальных центрах, в течение

нескольких лет переводят и комментируют труды «столичных»

классиков, но в скором времени начинают собственные масштабные

исследования, результаты которых, а не привнесенные извне идеи,

оказываются в центре внимания.

272


Основатель чикагской социологии Альбион Смолл способствовал

переводу важнейших статей Георга Зиммеля. Уильям Томас и Роберт

Парк учились социологии в Германии. Влияние европейской мысли

этим отнюдь не ограничивалось76. Однако в скором времени чикагская

школа становится вполне самодостаточной77 «…как мы представляем

себе столичную науку. Наш собственный ответ, когда мы писали эту

статью, заключался в том, что мы видим в ней просто разновидность

“туземной”, отличной от всех прочих лишь тем, что она окружена

шлейфом “провинциалов”, согласных считать ее столичной»

[Соколов, 2013, с. 226].

2. Богатая предметная область и широкий фронт эмпирических

исследований, включающих экзотические, ранее не исследованные, но

будоражащие общественное внимание темы.

Чикагские социологи изучали свой город, в котором поселились

множество иммигрантов из разных стран, социологи исследовали

жизнь множества этнических групп: поляков, японцев, чехов,

итальянцев, шведов, немцев, евреев, китайцев, эстонцев; а также

положение негров и отношение к ним, межнациональные браки и

разводы; а также семьи, богословские собрания, предрассудки, темы

молодежи и пола, женской мобильности, контроля над рождаемостью,

становления личности, социальной самоизоляции, пространственной

сегрегации. Изучались также различные девиации, социальные


76 А. Нехаев со ссылкой на книгу Козера пишет: «В числе тех, кто оказал это

влияние, оставив на социологии Чикагской школы “европейский” след,

можно обнаружить самые разнообразные имена. И это не только имена

социологов (Огюст Конт, Габриэль Тард, Герберт Спенсер, Фердинанд

Тённис и все тот же Георг Зиммель), здесь мы встречаем имена и

философов (Вильгельм Виндельбанд и Фридрих Паульсен), и психологов

(Вильгельм Вундт и Альфред Адлер), и языковедов (Мориц Лазарус и

Хейман Штейнталь)» [Нехаев, 2013, с. 104].

77 «Ни один из прочих европейских классиков (Дюркгейм, Вебер, Зомбарт) не

удостоился, однако, чести быть переведенным, хотя на книги Дюркгейма

Смолл писал рецензии. Но уже в 1920-х гг. чикагские аспиранты больше не

осуществляют паломничество в Европу, а на место европейской звезды,

близость к которой чикагцы прежде демонстрировали как символ своей

причастности к мировой науке, лидеры школы начинают смело ставить

самих себя. Во “Введении в науку социологии” (1921) Парка и Берджесса,

хрестоматии, состоящей из 268 небольших фрагментов, перу самого Парка

принадлежат 13, Зиммеля — 10, Смолла, Самнера и Дарвина — по 4,

Томаса, Дьюи и Бехтерева — по 3. Остальные появляются не чаще двух

раз, в частности, Дюркегйм, Хобхауз, Спенсер, Ле Бон и Робертсон

Смит — дважды, Теннис и Зомбарт — единожды» [Соколов

Титаев, 2013б, с. 217].

273


патологии, асоциальное поведение: преступность, проституция,

бродяжничество, попрошайничество, алкоголизм и проч.

3. Широкое применение формализованного систематического

сбора данных. Совместное использование качественных («мягких»,

этнографических)  и  количественных («жестких»)  методов,

установка на их взаимодополнительность.

Именно этот синтез является до сих пор «визитной карточкой»

методологии Чикагской социологической школы.

4. Смелые теоретические обобщения, предложение новых широких

категорий, концептов, которые не сводятся к местной специфике, но

претендуют на универсальность.

Краткий перечень лишь наиболее известных понятийных,

теоретических новшеств чикагской социологии включает: «установки»

(«аттитюды» Томаса и Знанецки), «обговариваемый порядок» (Стросс),

«социальные миры», «персона», «человеческая экология»,

«территориальность», «институт» (Парк, Вирт, Хьюз, Макензи, Куинн),

«взаимодействия через символы и жесты», «определение ситуации»,

«I» и «Me», «коллективное поведение» (Мид,

Блумер), «интерактивный ритуал», «фрейм» (Гофман) и др. Выдвигались

гипотезы в рамках единой программы с практической направленностью (например, той же «человеческой экологии» или

изучения «социальных миров») [Николаев, 2009].

5. Идейность социологии, ее связь с актуальными философскими и

социально-реформаторскими течениями, принципами, ценностями,

идеалами.

Чикагские социологи открыто поддерживали либеральную и

прагматистскую философию Джона Дьюи, были преисполнены идеями

и надеждами социального реформаторства, преобразования большого

города (Чикаго) и всего американского общества. Смолл, Винсент,

Томас, Хендерсон утверждали либерализм как идейную основу и

главную социально-философскую доктрину своей социологической

школы.

6.

Учреждение первых в стране или в мире важнейших

институтов для поддержки и развития дисциплины: факультета,

журнала, профессионального сообщества. Построение неформальной

сети исследователей.

Чикагские ученые создали первый в США социологический

факультет (1892), первый в мире социологический журнал (American

Journal of Sociology, 1895), первое в стране «Американское

социологическое общество», 1905 (впоследствии «Американская

социологическая ассоциация», АСА). До 1971г. большинство президентов АСА были сотрудниками или выпускниками Чикагского

университета. В самом Чикаго возникают специальные 274


исследовательские бюро, центры, институты, по образцу которых

затем формируются социологические центры в других городах США.

7. Соединение исследовательских программ с учебным процессом.

В исследованиях города студенты-социологи Чикагского

университета участвовали в качестве дешевой или вовсе бесплатной

рабочей силы. Многие практические курсы были основаны на опыте

прошлых и ведущихся исследований.

8. Составление и успешное распространение первых в стране

учебных пособий по дисциплине.

Смолл и Винсент написали и издали первый в США учебник по

социологии (1894). Парк и Берджес составили книгу-хрестоматию

« Введение в науку социологии» (1921), которая многие десятилетия

была основным учебником студентов-социологов в университетах

всей Америки, до сих пор переиздается.

9. Поддержание научных связей с выпускниками, совместные,

сравнительные исследования с их участием, формирование сети

неформальных связей, обсуждение общих проблем; выпускники

становятся «миссионерами», распространяющими идеи и подходы

своей школы.

Вокруг журнала и интеллектуальных лидеров Чикагской школы

образовалась сеть выпускников, функционирующая как в течение

десятилетий ведущийся неформальный теоретический семинар.

Институционализацию этой сети осуществил Парк, создав «Общество

социальных исследований» (1920).

10. Тесные контакты с крупными философами и представителями

смежных наук.

Создатель философии прагматизма Джон Дьюи как раз в начале

XX в. работал на философском факультете Чикагского университета.

На смежных кафедрах работали такие известные ученые, как Джордж

Герберт Мид (социальная психология) и Торстейн Веблен (экономика).

Все они тесно взаимодействовали с чикагскими социологами.

11. Популяризация дисциплины в стране, участие в создании новых

кафедр и факультетов в других городах.

Чикагские социологи много сделали для привлечения внимания

американского общества к социологии, к восприятию материалов

эмпирических исследований; пропагандировали возможности и

перспективы социологической науки. Во многом благодаря их

деятельности уже в первые десять—двадцать лет XXв. курс социологии преподавался более чем в 150 университетах и колледжах

США.

12. Острая конкуренция, споры и последующий обмен идеями с

вновь возникающими исследовательскими центрами.

При появлении новых факультетов и центров социологических

исследований в университетах Гарвардском (Бостон), Колумбийском

275

(Нью-Йорк), Джона Хопкинса (Балтимор), Беркли (Калифорния)

ученые Чикагской школы, с одной стороны, развивали, уточняли,

пропагандировали собственные подходы, противопоставляя их

главным альтернативам (например, парсонсианскому вполне

схоластическому теоретизированию), с другой

стороны, — заимствовали идеи; включались в интенсивный интеллектуальный

обмен, споры на конференциях АСА и на страницах

профессиональных журналов; формировали на новых факультетах

свое представительство.

13. Получение значительной финансовой и административной

поддержки от города, провинции и центрального правительства;

представительство  в общенациональных  структурах

власти. Совместные проекты и участие в реформах.

Чикагский университет был основан семейством Рокфеллеров, их

фонд, правительство штата и мэрия Чикаго поддерживали

социологические исследования. Большую роль сыграли

организационные способности У. Харпера. Один из лидеров

Чикагской школы У. Огборн занимал различные посты

в правительственных ведомствах, руководил Исследовательским

советом социальных наук, и во многом благодаря ему и его книге

« Социальные изменения» (1922) социология стала популярной и была

институционализирована в США на общенациональном уровне.

Ведущие правительственные ведомства заказывали социологам

целевые разработки — как самим чикагцам, так и выпускникам

Чикагского университета.

Была ли Чикагская школа социологии «туземной»?

Чтобы доказать свой парадоксальный тезис о столичности как

особой разновидности «туземства», М. Соколов и К. Титаев

предлагают следующий мысленный эксперимент: представить, что

некая современная социологическая школа на российском Урале

(аналог Среднего Запада в США) «ведет себя» подобно школе

чикагских социологов начала XX в.:

«Представьте себе, как квалифицировались бы российские социологи,

которые проделали бы следующую траекторию. Примерно в начале

1990-х гг. некоторое время они стажировались во Франкфуртском

университете (трудно найти аналог Зиммелю, но Хабермас по целому

ряду причин кажется наиболее удачным сравнением; кроме того, никто

из отечественных социологов, насколько нам известно, не стажировался

у Хабермаса, так что этот пример не будет похож на личный выпад).

Степень их близости к классику была весьма относительной, но,

вернувшись, они провозгласили себя его учениками и наследниками,

создав индустрию переводов его трудов и игнорируя всю остальную

европейскую социологию. На протяжении следующих двадцати лет

Хабермас занимал в их профессиональном сознании все меньше места, а

276


они сами все больше, пока, наконец, к 2013 г. они не сжились с

ощущением, что вся стоящая социология делается в России, причем

непосредственно вокруг них, скажем, в том же уральском городе (будем

считать Урал аналогом американского Mid-West). Они издавали

хрестоматии по “Современной социологии”, состоящие более чем

наполовину из отрывков из их собственных трудов, преподносимых как

безусловная классика, а также текстов психологов, антропологов и

биологов, работающих в том же уральском университете, что и они.

Попытки младшего поколения московских, петербургских и

новосибирских ученых указать, что в Европе и где-то еще за пределами

России делалось и даже продолжает делаться что-либо интересное

помимо Хабермаса, более не воспринимались ими всерьез. Вряд ли кто-

то затруднится квалифицировать эту группу в ее нынешнем состоянии

как гипертуземную, несмотря на ее безусловно провинциальное начало.

Возвращаясь к Чикагской школе: то, что нам кажется сегодня ее важным

вкладом в социологию, было сделано именно благодаря туземной, не

провинциальной, фазе динамики. Провинциальная фаза не оставила

ничего, кроме конспектов Зиммеля, вроде виртовского “Урбанизм как

образ жизни” — изящного, но безнадежно вторичного текста»

[Соколов, Титаев, 2013б, с. 217].

Процитированный текст оставляет впечатление крайней степени

лукавства. Знают ли м. Соколов и к. Титаев достижения и факторы

успеха чикагской школы, представленные выше в 13 пунктах?

В этом нет сомнений (вероятно, они знают об этом существенно

больше, чем автор этих строк). Но по каким-то причинам они

решили «вынести за скобки» все эти достоинства чикагцев и

сосредоточились только на аспекте быстрого перехода от

«провинциализма» к «туземству» (п. 1), закрепив его умозрительным

приложением к «уральской школе социологии».

Читатель теперь имеет прекрасную возможность самостоятельно

развить тот же мысленный эксперимент и представить, как

проявились бы пункты 2–13 (выделенные курсивом общие

формулировки, в которых, заметим, нет ни слова о чикаго) для

«уральской школы социологии», допустим, в екатеринбурге-

свердловске (или в любом другом крупном российском городе).

Разве могут возникнуть сомнения, что при полноценном выполнении

всех этих пунктов условная «уральская школа социологии» никем

бы уже не воспринималась как «туземная», а, напротив, стала бы

настоящим столичным центром — как минимум

в общенациональном масштабе!

Принято считать, что расцвет Чикагской школы закончился в связи

с отъездом Парка из Чикаго в Нэшвилл в 1936 г. Социология в Чикаго

остается и поныне одной из сильнейших в США и мире, но

безусловное первенство первых десятилетий XX в. было утеряно.

Более того, что-то случилось с энергией, импульсом, энтузиазмом,

которые были характерны для первых славных десятилетий. Не стало

277


меньше денег, талантливых студентов и преподавателей, интересных

предметных областей; даже книг и статей публикуется больше, чем

100 лет назад. Почему же иссяк источник прежней, бьющей через край

энергии поиска и жажды открытий?

Позволю себе смелую гипотезу, которую могу здесь подкрепить

только общими соображениями. Предположение состоит в том, что

Чикагская школа утратила свое былое значение, поскольку не встала

твердо на путь разработки, проверки и уточнения явных

социологических теорий.

Вероятно, здесь сыграли роль, с одной стороны, захватывающее

богатство эмпирического материала социологии города,

открывающиеся возможности его исследования, с другой стороны, —

отталкивание от набиравшего силу гарвардского мейнстрима,

возглавляемого П. Сорокиным, а затем Т. Парсонсом, где под видом

«теорий» строились возвышенные конструкции из отвлеченных

категорий. Иными словами, Чикаго и Гарвард в первую половину

XX столетия представляли собой две стороны антитеоретического

консенсуса.

Антитеоретический консенсус —

общая платформа «туземства» и «провинциализма»

Хорошо известно демонстративное презрение философов,

социальных исследователей и гуманитариев к «плоскому

позитивизму», «мифам объективного знания», «линейности

мышления», «абстрактным конструкциям», «кабинетной науке» и т. д.

Зачастую в потоке такой «критики» выбрасывается самое ценное

в науке — эмпирически подкрепленное теоретическое знание.

Соответствующая установка была названа антитеоретическим

консенсусом (см. главу 8). Как подтвердить значимость подхода,

который определяется направленностью на эмпирически

подкрепленные теории? Рассмотрим наиболее успешные и

продолжительные линии развития американской социологии и

смежных наук после взлета Чикагской школы в первой половине XX в.

В Чикаго и Мичиганском университете в Анн-Арборе работали

приехавшие из Германии Рудольф Карнап и члены Берлинской группы

философии науки (ответвления Венского кружка) Карл Гемпель и

Ганс Рейхенбах, которые затем преподавали в лучших университетах

Калифорнии и Восточного побережья США. Судя по всему, именно

этот идейный импульс сыграл столь большую роль в направленности

ведущих американских антропологов, социологов, политологов на

построение, проверку и уточнение теорий78..

78 Создатель авторитетной теории происхождения государства Роберт

Карнейро [Карнейро, 1970/2006] говорил мне, что своим подходом обязан

278


В Гарварде с 1950-х гг. получила начало славная линия

преемственности сравнительно-исторического и теоретического

исследования революций (Баррингтон Мур, его ученица Теда Скочпол

и ее ученик Джек Голдстоун).

Из Гарварда в Беркли для изучения социологии переместился

молодой Рэндалл Коллинз, создавший позже целый спектр теорий от

макро- (геополитика, интеллектуальные сети, динамика рынков) до

ультра-микро-уровня (теория интерактивных ритуалов)

[Коллинз, 2002, гл. 1; Collins 2004; см. также Приложение 1].

В тот же Беркли из Чикаго приехал Герберт Блумер, разработавший

на основе идей Джорджа Мида стройную теорию символического

интеракционизма, — пожалуй, наиболее знаменитую и авторитетную

по сию пору.

Там же в Беркли учился и вел исследования Артур Стинчкомб,

автор блестящей и не устаревающей методологической книги

«Конструируя социальные теории» [Stinchcombe, 1987].

Судя по всему, продолжающийся до сих пор «золотой век

исторической макросоциологии» [Коллинз, 2015, с. 23–50] обязан

успеху и процветанию именно тесной связи между эмпирическими

сравнениями и явными формулировками теоретических гипотез,

систематическими попытками их проверки.

Действительно, подкрепленная и уточненная теория — вот что дает

истинное качество в науке, а дальше уже можно бороться за признание

этого качества, в том числе международное. Именно обращение к

проверке, уточнению, разработке теорий с эмпирическим

подкреплением может вывести из стагнации и из обеих порочных

стратегий: «провинциализма» и «туземства».


Теоретические перспективы социального познания:

на пути к «машинерии быстрых открытий»

Прорвать антитеоретический консенсус нельзя методологической

полемикой, но можно — высоким престижем теоретических работ.

Чтобы такие работы были поняты и признаны на Западе, они должны

трактовать (развивать, обогащать, либо опровергать) признанные и

наиболее активно обсуждаемые западные же теории и модели.


лекциям Ганса Рейхенбаха. Когда же я спросил у Коллинза, почему он не

сослался на Карла Гемпеля [Гемпель, 2000], хотя в описании своей

методологии предсказания (распада «Советской империи» — Варшавского

блока и СССР) Коллинз явно воспроизводит гемпелевскую схему научного

объяснения через использование общей теории [Коллинз, 2015, гл. 2], он

ответил, что данная методология «охватывающих законов» (covering laws)

была просто общим местом в социологическом образовании в Беркли

1960-1970-х гг.

279


Рассмотрим методическую сторону работы с гипотезами и

законами в теоретическом социально-историческом познании.

Известна особая роль математической формализации и

манипулирования формулами для становления и развития «науки

быстрых открытий» в естествознании. Какой можно использовать

аналог для тех положений социальной теории, которые не

формализуются в виде алгебраических или иных формул?

Общая черта большинства теоретических положений — связь

между переменными. Однако переменные здесь почти никогда не

бывают абсолютными шкалами, а связи — линейными или иными

простыми алгебраическими зависимостями. Строгая математическая

экспликация и формализация, если и возможны, то в весьма узких

рамках. Вероятно, наиболее удобным, наглядным, простым средством

формализации социально-исторических закономерностей являются

тренд-структуры — графы, вершины которых означают переменные

(факторы, характеристики), а стрелки означают положительные или

отрицательные (или переключающиеся) связи между ними

[Stinchcombe, 1987, ch.5-6; Розов, 2009, с. 144-150].

Следующий принципиальный способ использования тренд-

структур в предполагаемой «машинерии быстрых открытий»

представлен в области социального и исторического познания

[Розов, 2009, часть 3].

Допустим, поставлена некая теоретическая проблема, в общем

случае относящаяся к объяснению некоторого класса явлений.

Фиксируется переменная-экспланандум (возможно, несколько

экспланандумов для сложных явлений). Если на тренд-структуре

представить экспланандум в виде вершины, то задача объяснения

состоит в выявлении окружающих вершин и связей, прямо или

опосредованно воздействующих на вершину-экспланандум. Как и

почему в этой ситуации должно быть выгодно использование ранее

полученного теоретического знания?

Первыми претендентами на переменные-экспланансы

(объясняющие факторы) должны стать те, что всегда или при

определенных условиях действуют на экспланандум, согласно ранее

выявленным законам. Если таковых найти не удается, то все равно

внимание должно быть сосредоточено на переменных, которые, с

одной стороны, явно взаимодействуют с экспланандумом, а с другой

стороны — испытывают закономерное воздействие переменных

следующего причинного слоя. Такая исследовательская стратегия

программирует высокий интерес к наличию и надежности ранее

выявленных закономерностей, способствует стремлению

к воспроизводству и проверке результатов, полученных

предшественниками.

280


Гарантирует ли такой прием возникновение «машинерии быстрых

открытий»? Нет, удобные средства использования прошлых

результатов являются необходимым, но отнюдь не достаточным

условием. Требуются еще, как минимум, два фактора:

1) совокупность известных большинству социальных теоретиков

переменных, снабженных операциональными и надежными

тестовыми методиками идентификации значений,

2) резкое изменение мотивации исследователей в направлении

построения объяснительных и предсказательных теорий.

Современная социология следующим образом трактует причины

резкого изменения мотивации: необходимо эмоциональное потрясение,

связанное с достижением особенно яркого успеха, присвоением

исключительно высокого статуса авторам и самому подходу

достижения такого рода результатов в сочетании с открытием ясных

перспектив и доступных методов и средств для повторения такого

успеха [Коллинз, 2002, гл. 1-3].

Наиболее яркий и убедительный успех в познании достигается при

удавшемся предсказании (здесь можно вспомнить эффект

предсказания появления кометы Эдмундом Галлеем). Соответственно,

прорыва в области социальных и исторических наук можно ожидать

только после ряда удавшихся предсказаний, полученных на основе

явно выраженных законов и надежных методов идентификации

начальных условий. Такой прорыв непременно повлечет за собой

радикальную трансформацию всего массива теоретических и

эмпирических результатов в данной сфере, неуклонное превращение

его в систему надстраивающихся друг над другом положительных

знаний, служащих основой для получения новых знаний. Какая же

требуется методология для этого интеллектуального прорыва?

Синтез методологий

В качестве методологической основы возьмем два наиболее

конструктивных результата, которые нам оставила в наследство линия

логического позитивизма: номологическую схему объяснения

исторических явлений Карла Гемпеля и концепцию научных

исследовательских программ Имре Лакатоса. Пользуясь тем, что

соответствующие тексты уже давно доступны отечественному

читателю [Лакатос, 1995; Гемпель, 2000], укажем только на те

моменты, которые будут важны для последующего изложения.

По Гемпелю, явления истории так же доступны научному

объяснению и предсказанию, как и явления других областей

эмпирической науки (астрономии, механики, химии, биологии и т. д.).

Корректное научное объяснение некого явления-следствия по

Гемпелю должно быть представлено как дедуцирование суждения о

классе таких явлений-следствий из формулировок релевантных

281


универсальных законов (или универсальных гипотез) и суждений о

наличных начальных условиях [Гемпель, 2000, с. 16].

Роберт Карнейро убедительно показал, что в реальной науке

объяснять и предсказывать следует не индивидуальные («уникальные

и неповторимые») события, а лишь классы явлений [Карнейро, 1997].

Нет ни смысла, ни возможности научно объяснить, в какой день и час,

кто именно, как и сколько нанес ножевые раны Цезарю, что именно и

как изображено на фресках Микеланджело. Речь должна идти в первом

случае об условиях государственных кризисов и попыток переворотов,

в том числе в форме убийства верховного правителя, а во втором

случае — об условиях развития художественного творчества, выбора

направления, стиля и тематики в связи с социальным заказом,

идейными и художественными течениями в формативный для автора и

текущий периоды.

Номологическое исследование (анализ) означает изучение

эмпирических явлений с целью их объяснения и/или предсказания на

основе законов (номос) — тех самых универсальных или

охватывающих законов (covering laws), по поводу которых столько

было поломано копий в период расцвета аналитической философии

истории в англоязычном мире 1950—1970-х гг. [Розов, 2009, гл. 2].

Модель развития науки Лакатоса органично сочетается с

номологической схемой Гемпеля. Каждое звено в цепочке сменяющих

друг друга теорий (стержне исследовательской программы) содержит

адекватное в определенных рамках номологическое объяснение,

причем формулировки гипотез или законов по Гемпелю тождественны

теоретическим суждениям (в том числе, аксиомам «ядра» программы

или следствиям из них) по Лакатосу. Логика исследовательской

программы позволяет эффективно работать с аномалиями —

противоречиями между эмпирическими гипотезами и релевантными

фактами, так что любые затруднения, с которыми сталкивается

программа, не разрушают ее, но, напротив, служат стимулами для ее

дальнейшего развития.

Построение и проверка теорий

в исторической макросоциологии

Для объяснения социальных и исторических явлений предложен

специальный метод, разработанный на основе синтеза методологий

Гемпеля и Лакатоса, а также на основе обобщения логической

структуры наиболее плодотворных исследований в области

исторической макросоциологии (охватывающей теоретический план

социальной антропологии, исторической социологии, геополитики)

последних десятилетий — прежде всего, работ Р. Карнейро,

Р. Коллинза, А. Стинчкомба и Т. Скочпол [Розов, 2002, гл. 6,

2009, часть 6].

282


Схемы Гемпеля и Лакатоса, пожалуй, с наибольшей

эффективностью используются в достаточно широком спектре

социальных наук, по сравнению с реальным применением других

разработок логики и методологии науки. Однако каждый раз речь идет

о частных линиях исследований, тем более, о частных науках и

дисциплинах.

В предлагаемой стратегии, названной номологическим синтезом, конструктивные подходы Гемпеля и

Лакатоса расширяются на всю область социально-исторического

познания. Что это означает?

В пестрой мешанине (чтобы не сказать — зыбкой трясине)

парадигм, концепций, моделей, подходов, комментариев и

комментариев на комментарии теперь высвечивается ясная и

твердая цель — получение достоверных теоретических

положений (научных законов), имеющих двоякое обоснование.

Во-первых, через цепь опосредований каждое такое

положение должно быть эмпирически подкреплено (принцип

корреспондентности), во-вторых, каждое такое положение не

должно противоречить ранее установленным теоретическим

положениям — законам, относящимся к тому же фрагменту

реальности, а желательно быть согласованным с ними (принцип

когерентности).

В данной перспективе появляется четкий критерий для

оценки всей накопленной совокупности философских и научных

представлений о социальной и исторической действительности:

что из них способствует и каким именно образом получению

сети достоверных теоретических законов, причинно

объясняющих явления этой действительности?

Заметим, что речь не шла ни о дисциплинарном, ни о

концептуальном, ни даже о предметном единстве. Хорошо

известно, что каждый фрагмент действительности (в

особенности, социально-исторической и культурной) имеет

разные грани — предметы, изучаемые разными дисциплинами с

помощью различных концептуальных и категориальных орудий.

Популярное предубеждение в духе Т. Куна о

несоизмеримости парадигм и теорий, о непереводимости

соответствующих кодов и т. п. имеет тот дурной эффект, что

плодотворнейшая работа по сближению между собой

достоверных результатов, полученных в разных традициях и

дисциплинах, уже долгое время почти не ведется. Исследователи

отделились друг от друга перегородками кафедр, лабораторий,

профессиональных ассоциаций и журналов. Дифференциация

интеллектуального труда достигла таких крайних степеней, что с

неизбежностью должен начаться широкий процесс синтеза.

283


Рассмотрим синтез, казалось бы, полярных интеллектуальных

традиций: исторической (всегда тяготеющей к идиографии) и

математической (как интеллектуальной основы номотетики-

номологии).

Разрыв в стилях мышления

Все, кто сталкивался с попытками применения математических

методов в истории, чувствовали в той или иной мере огромный разрыв

между математикой как наиболее абстрактной и рационализированной

наукой и историей как бастионом гуманитарного мышления. Проблема

же заключается не только и не столько в различии стиля мышления и

научных традиций (хотя отрицать данный фактор невозможно), но

в пагубности самой исходной методологической установки

применения математики прямо и непосредственно к задачам и

материалам традиционной, преимущественно эмпирической науки

истории.

Традиционная историческая наука направлена, прежде всего, на

установление фактов, выявление их взаимосвязи и превращение

в связное повествование (исторический нарратив). Может быть, при

решении такого рода задач математический подход может как-то

помочь, но сфера применения математики здесь представляется весьма

узкой и сугубо инструментальной. Фактически речь идет о статистике,

позволяющей превращать большой набор данных (мелких фактов)

в обобщающие положения (более крупные факты).

Совершенно иначе дело обстоит при подъеме на теоретический

уровень. Здесь появляются общие гипотезы, требующие проверки.

После дискредитации «исторических законов» (Брейзиг, Бокль и др.)

в сообществе профессиональных историков стало хорошим тоном

вовсе отвергать теоретический подход в истории. Несмотря на это,

в исторической социологии, экономической истории, военной истории,

политической истории исследователи стали выявлять законы и

закономерности (см. краткий перечень здесь: [Розов, 2002, гл. 8]), что

позволило такому авторитетному мыслителю как Р. Коллинз

определить наше время (примерно с 1970-х гг.) как «золотой век

исторической макросоциологии» [Коллинз, 2015, Введение].

Математические методы могут сыграть ключевую роль на обоих

главных этапах теоретико-исторического исследования: индуктивном

и дедуктивном.

На индуктивном этапе главной задачей является формулирование

общей гипотезы о причинах, механизмах, закономерностях динамики

интересующего исторического явления. При обилии однородных

численных данных статистический анализ, факторный анализ,

кластерный анализ и подобные математические техники позволяют

выделять общие паттерны, соответственно строить предположения о

скрытых глубинных сущностях и причинах, формулировать

284


соответствующие теоретические гипотезы [Турчин, 2007]. Если

данные имеют не численный, а структурный и качественный характер,

то используются методы и аппаратные средства логики и дискретной

математики, такие как булева алгебра [Розов, 2009, с. 204-229].

На дедуктивном этапе задача состоит в проверке и коррекции ранее

полученных теоретических гипотез. Именно здесь важную роль

получает математическое моделирование. Наиболее тонкий и сложный

момент в этой работе — формализация гипотезы, превращение ее в

математическую модель, например тренд-структуру

(ориентированный граф причинной динамической связи между

переменными), и соответствующую систему линейных или

дифференциальных уравнений.

Достоинство такого рода моделей состоит в том, что с помощью

заданных алгоритмов и, особенно, с применением компьютерных

программ можно получать дедуктивные следствия из утверждений

модели с почти безграничными возможностями варьирования условий,

связей и коэффициентов. При действии известного эффекта сдвига

цели на средство подвижники математической истории часто

полностью сосредотачивают внимание именно на таком

приспособлении математической модели к объясняемым данным. При

этом индуктивный и дедуктивный этапы смешиваются, слипаются, а

из исследования выхолащивается самое ценное — теоретический

взгляд на общие сущности и причины явлений.

Общий методологический тезис в данном пункте состоит

в следующем: необходимо теоретическое обоснование и теоретическая

направленность каждый раз, когда с помощью методов математики

пытаются выявить не отдельный факт, а нечто общее относительно

исторической динамики и социальной эволюции.


Политика интеллектуального успеха

как искусство возможного

Как мы видели, многое в успехе Чикагской школы было обязано месту,

времени и удаче. Не везде обитают фонды Рокфеллера, только

однажды можно учредить в стране первый социологический факультет,

первый социологический журнал, написать первый учебник и первую

хрестоматию по социологии. Прибавим к этому, что Америка получает

в середине XX в. гегемонию в ядре мировой экономики, становится

ведущей научной державой мира, в том числе и в социологии.

Поэтому лидеры американской науки почти автоматически становятся

лидерами мировой науки.

Тем не менее, практически все представленные выше пункты 1-13

(факторы продвижения к столичности) заслуживают внимания и

размышления о возможностях их использования в нынешних

конкретных условиях, пусть более скромных, чем те, в которых

285


посчастливилось работать основателям и продолжателям чикагской

социологии. Добавим сюда необходимость идти по перспективному

пути, ориентированному на теоретический подход в исследованиях.

Чтобы российские работы были поняты и признаны в «столичных

центрах», расположенных, как принято считать, пока только

в северной америке и западной европе, они должны трактовать

(развивать, обогащать либо опровергать) признанные и наиболее

активно обсуждаемые западные же теории и модели.

Известные факторы резкого повышения качества и признания

исследований известны сопоставим с 13 пунктами обобщения причин

расцвета Чикагской школы:



добавление серьезного эмпирического (или архиважного

теоретического) аргумента в ведущемся «горячем» споре; тот

лидер (научный лагерь, фракция, «банда»), чья позиция

усиливается, непременно ухватится за этот козырь, тогда как

оппонирующий ему лидер (лагерь) вынужден будет

преодолевать возражение по существу, а значит, «реплика»

будет услышана (пункты 4, 12);



предоставление удобного для использования подхода (средства,

модели, понятийной конструкции, группы терминов),

концептуализации эмпирического материала, позволяющего

более эффективно получать, осмысливать, представлять новые

результаты (пункты 3, 4);



постановка такой новой проблемы, которая, с одной стороны,

обещает ведущим столичным лидерам и фракциям успешное и

внушительное решение, соответственный подъем собственной

репутации, с другой стороны, — скрывает «подводные камни» и

быстро не решается, что ведет к спектру разнообразных попыток

и новым, ранее не видимым проблемам [Коллинз, 2002, гл. 15];



в идеале такая проблема может стать «глубоким затруднением»,

требующим больших и разнообразных усилий в течение

десятилетий или даже многих поколений исследователей (см.

исследование причин долговременной значимости философских

проблем [Розов, 2003]).

Действительно, прорыв к эмпирически подкрепленным теориям —

это борьба и за внимание, и за новизну, и за признание. Надежное

подтверждение теорий на различном материале с вниманием к

противоречиям (аномалиям) и их преодолением — лучшее

свидетельство истинности, что и дает чувство «настоящего познания»

в смысле М. Соколова [Соколов, 2015] и соответствующий духовный

комфорт.

Наука — социальное явление, поэтому для достижения

интеллектуальной столичности успехи в содержательном плане

должны сочетаться с известной организационной активностью.

286


В условиях уже существующих отдаленных столиц те, кто стремится к

признанию своих трудов, к повышению статуса своих центров, могут

принять во внимание следующие практические рекомендации:

Обучаться или стажироваться в столице, провести там первые

исследования, наладить связи с лучшими специалистами в своей

области, потом вернуться на родину (см. П. 1);

Широко развернуть научную работу по заимствованным образцам,

сообщать о ней в «столицы» («провинциальный» ход);

Проводить на родине регулярные семинары, где совмещается

систематический обзор новейших столичных идей и достижений с

непременным представлением местных исследований (п. 9),

сделанных в том же ключе, но не вторичных, а направленных на

прямую конкуренцию и новацию («провинция» бросает вызов

«столицам»);

Совмещать упорные попытки прорваться в «столичные» издания с

учреждением своих журналов и книжных серий (п. 6), в которых

совмещать переводы новейших работ и обзоры достижений из

«столиц» (п. 1) с результатами местных исследований, выполненных

по «столичным» стандартам и отвечающих как на горячо обсуждаемые

проблемы и темы, так и на новые собственные, обнаруженные в своих

исследованиях и спорах глубокие затруднения (вызов со стороны

просвещенного «туземства);

Накапливать собственный арсенал подходов, идей, понятий, теорий,

превращая его в конкурентное преимущество при решении, а затем и

постановке проблем передового фронта (пункты 2–4);

Освоив главные столичные достижения, смело браться за самые

трудные проблемы, заявлять о новых проблемных областях и

«глубоких затруднениях», тем самым вовлекая столичных коллег

в «игру на своем поле» (пункты 9, 12).

Здесь должна идти речь о широких программах стажировок

молодых отечественных ученых в ведущих мировых центрах, а также

об активном привлечении иностранных ученых, преподавателей,

стажеров, студентов в российские центры науки и образования,

поощрении совместных программ обучения и исследований. Такой

тезис может показаться странным («нам самим не хватает ресурсов,

тем более, в условиях текущей реформы академической науки»), но

речь здесь идет вовсе не о перераспределении дефицитных финансов, а

об императиве открытости и повышении привлекательности

отечественных интеллектуальных центров.

Вообще, здоровый современный национальный интеллектуальный

центр в идеале должен быть в значительной мере международным — с

большой долей меняющегося состава иностранных приглашенных

исследователей, заинтересованных стажеров. Это никак не подорвет

российские научные школы, а только увеличит их силы, престиж и

287


привлекательность. Дилемма между «провинциальной наукой» и

«туземной наукой» будет разрешена, если российское социальное

познание сумеет осознать и вести себя как наука, бросающая вызов.

288

## ПРИЛОЖЕНИЕ 1. «Социология философий» Рэндалла Коллинза — новый этап. самосознания интеллектуалов в мировой истории

«Социология философий: глобальная теория интеллектуального

изменения» — книга профессора социологии Пенсильванского

университета Рэндалла Коллинза — является крупным событием

мировой мысли на рубеже XX и XXI веков.

В первую очередь, это громадный компендиум по главным

мировым философским традициям на протяжении 25 столетий.

Детально проанализированы древнегреческая и эллинистическая,

древняя и средневековая китайская, древняя и средневековая

индийская,  средневековая японская, еврейская и арабская

философские традиции, европейская традиция периодов

Средневековья, Нового Времени, XIX века. XX век представлен

анализом неопозитивизма и Венского кружка, немецкой и

французской экзистенциальной философии, англо-американской ветви.

Кроме этого, развитие философского мышления представлено

в контексте смежных интеллектуальных традиций богословия,

естествознания, математики и логики, с особым вниманием на

структурные факторы внешнего социального контекста.

При всем этом главную ценность книги представляет не эта

экстраординарная широта охвата (которая не является редкостью

в энциклопедических изданиях по истории философии, особенно

в немецкой и английской традициях), но целостность и глубина

теоретического видения, социологическая проницательность, обилие

новых нетривиальных концептуальных моделей, причем

подкрепленных детальным сравнительно-историческим анализом.

Когда «Социология философий» Рэндалла Коллинза будет по-

настоящему освоена интеллектуальным сообществом, что-то очень

существенное изменится в характере философского мышления.

Произойдет своего рода социологическое взросление философов и

философии, так что прежние способы интеллектуального поведения

покажутся новым поколениям если не наивными, то, по крайней мере,

79 Вступительная статья к книге: Коллинз Р. Социология философий:

глобальная теория интеллектуального изменения. (Пер. с англ. Н. С. Розова

и Ю. Б. Вертгейм). Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002. (1280 с.)

С. 7-31.

289


принадлежащими

уже

прошедшей — «социологически

дорефлексивной» эпохе.

* * *

Рэндалл Коллинз (р. 1941 г.) вырос в семье американского

дипломата (в связи с этим в детстве провел несколько лет в Москве),

получил престижное образование в Гарвардском университете

(1959—1963 гг.), где как раз преподавали непосредственные ученики

Питирима Сорокина. Большое впечатление на Коллинза произвели

лекции Т. Парсонса, особенно о подходе Макса Вебера к анализу

мировых религий, о теории символов и социального членства у

Дюркгейма. Здесь же Коллинз изучает философию, знакомится с

Куайном, слушает лекции П. Тиллиха. В это время в Гарварде вел

сравнительно-исторические исследования аграрных революций

классик исторической социологии Баррингтон Мур. Среди

гарвардских психологов внимательно изучались труды

Л. С. Выготского, в том числе о культурно-исторической природе

человеческой психики, мышлении как интериоризированной речи

и т. д. Это влияние достаточно ощутимо чувствуется в трудах

Коллинза, в том числе и в «Социологии философий».

Докторскую степень Коллинз получал в Беркли (Калифорния), где

учился в 1964—1968 гг. В этом университете как раз в середине 1960-

х и начале 1970-х гг. происходил бурный расцвет социологической

науки. Здесь учителем Коллинза был приехавший из Чикаго Герберт

Блумер — один из сильнейших учеников Дж. Мида, фактический

создатель теории и школы символического интеракционизма.

Большое влияние на Коллинза также оказал работавший в то время

в Беркли Ирвинг Гофман, талантливейший микросоциолог, исследователь

ритуалов повседневного общения. Коллинз

ассистирует крупному теоретику-макросоциологу и специалисту по

Веберу Рейнхарду Бендиксу в исследованиях по сравнительной

политологии. Там же в Беркли старшим коллегой Коллинза был

Артур Стинчкомб — еще один блестящий современный социолог-

теоретик, к сожалению, у нас почти неизвестный.

После получения докторской степени Коллинз начинает

преподавать в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса

(UCLA), где знакомится с лидером школы этнометодологии

Гарольдом Гарфинкелем, занятым в то время разработкой новых

методов микросоциологии. Коллинз  получил возможности

стажировок в ведущих европейских интеллектуальных центрах, он,

в частности, работал в Парижской Высшей нормальной школе,

в Венском университете, в Лундском университетете (Швеция),

в нескольких немецких академических центрах, в Кембридже.

290


В начале 1970-х гг. Коллинз знакомится с Пьером Бурдье и они

вместе с Элвином Гоулднером основывают новый

журнал «Theory and Society». Триумвират в скором времени распался,

но Коллинз с тех пор поддерживает научное общение с Бурдье и

развивает свою теорию интеллектуальных сетей и культурного

капитала в соотнесении и противопоставлении параллельным

разработкам Бурдье. Дальнейшая академическая карьера Коллинза

(где главными этапами является работа в Калифорнийском

университете в Риверсайде, пригороде Лос-Анджелеса и

в Пенсильванском университете в Филадельфии — по на стоящее

время) отмечена тремя особенностями — необычайной

продуктивностью, широчайшим историко-социологическим

кругозором и блеском теоретического мышления.

Отнюдь не случайно столько внимания здесь посвящено научным

контактам Коллинза. Он сам представляет собой блестящий пример

верности одного из важнейших собственных тезисов: творчество

мыслителя является результатом его прошлых сетевых

взаимодействий. В связях Коллинза наиболее любопытными

являются тесные контакты с представителями как микро-, так и

макросоциологии, специалистами в абстрактной рафинированной

философии, политологами, историческими социологами и

психологами. В терминах модели интеллектуальных сетей Коллинз

находится всего лишь в двух сетевых шагах (через Куайна) от всех

членов Венского кружка, является также «сетевым внуком»

М. Вебера (через Парсонса) и Дж. Мида (через Блумера), прямым

учеником Р. Бендикса, Г. Гарфинкеля и И. Гофмана, причем это

далеко не все связи, а лишь указание на выгодную центральную

позицию в пересечении различных сетей. В творчестве Коллинза все

соответствующие ингредиенты представлены, причем не как

эклектическая смесь, а как единое стройное здание микро-, мезо- и

макросоциальных теорий.

Оставим в стороне сотни статей Коллинза и перечислим лишь его

основные книги и учебники: «Социология конфликта: по

направлению к объяснительной науке» (1975), «Общество дипломов:

историческая социология образования и стратификации» (1979),

«Социология с середины века» (1981), «Веберианская социологическая

теория» (1986), «Теоретическая  социология»  (1987), «Социологический инсайт» (1992). Наконец, завершив свой 25-летний

труд, Коллинз издает в 1998 г. свой монументальный труд

«Социология философий: глобальная теория интеллектуального

изменения», а уже через два года заканчивает новую книгу

«Макроистория: эссе по социологии длительных исторических

291


процессов» (2000)80. К научным книгам Коллинза нужно прибавить и

его детективный холмсианский роман (изданный от имени, как и

подобает, д-ра Дж. Ватсона) «Случай с кольцом философов» (1978),

где Шерлок Холмс встречается с Бертраном Расселом и другими

философами по поводу очередного спасения Западной цивилизации.

Для российского читателя нельзя не отметить такой пункт

в творческой биографии социолога, как теоретическое предсказание

распада «Советской империи» (т. е. Варшавского блока с

доминирующим СССР — всей территории, которая контролировалась

советскими войсками). Это предсказание, выведенное из общей

геополитической теории, было сделано и доложено в ведущих

американских университетах в 1980 г. и опубликовано в книге «Веберианская

социологическая теория» (1986).

Кардинальным отличием его от многих других предсказаний (Льва

Троцкого, Элен д’Анкосс, Андрея Амальрика и др.) является

корректная схема дедуктивного вывода из общей теории (полученной

из анализа совсем иных случаев — не России!) и начальных условий

для Варшавского блока и СССР в 1980-м г. В статье 1995 г. Коллинз

сделал основательный методологический анализ успеха и

ограничений своей работы; с переводом этой статьи можно

ознакомиться в первом выпуске альманаха «Время  мира» (Новосибирск, 2000)81.

* * *

Обратимся теперь к самой книге. Один из американских

рецензентов остроумно заметил, что книга Коллинза по отношению к

самому содержанию мировой философии напоминает грандиозный

труд по истории оперного искусства, имеющий лишь один недостаток,

автор этого труда — глухой. Действительно, те, кто попытается найти

в книге Коллинза обычный для истории философии пересказ и

детальный анализ идей прошлого, будут жестоко обмануты. Это

совсем не тот жанр.

Коллинз не является ни философом, ни историком философии;

сам он называет себя историческим социологом или

макросоциологом. Фактически он выстроил новую дисциплину,

название которой и вынес в титул книги: социология философий. Эта

дисциплина является дочерней по отношению к социологии науки.

Если последняя сосредоточена на современности и редко «нисходит»

80 Со времени публикации русского перевода «Социологии философий» (2002),

Коллинз опубликовал еще две большие книги: «Цепочки интерактивных

ритуалов» (2004) и «Насилие: микросоциологическая теория» (2009).

81 Тот же текст представлен как 2-я глава «Геополитическая основа

революции: предсказание Советского коллапса» в книге «Макроистория:

очерки социологии большой длительности» [Коллинз, 2015].

292


даже до XIX в., оставляя прошлое другой дисциплине — истории

науки, то социология философий по Коллинзу — это прежде всего

социология интеллектуального развития на протяжении большой

исторической длительности.

Главным предметом исследования являются не учения и не

философы, но сети личных связей между ними, как «вертикальные»

(учитель-ученик), так и «горизонтальные» (кружки

единомышленников, соперничающие между собой). На основе

изучения множества биографических источников Коллинз выстроил

несколько десятков «сетевых карт» — схем личных знакомств между

философами и учеными для всех рассмотренных им традиций. Этими

картами охвачено 2 670 мыслителей. Громадность эмпирического

материала не подавляет, поскольку он осмыслен в единой стройной

теоретической схеме.

Это единство социологической теории, применяемой для разных

эпох и культур, следует особенно подчеркнуть, поскольку оно

находится в прямом противоречии с до сих модным среди

отечественных ученых цивилизационным подходом, подразумевающим

уникальность, несравнимость, смысловую замкнутость каждой крупной культурной традиции (то, что Коллинз

называет «партикуляризмом»).

Автору книги удается пройти между Сциллой и Харибдой. С

одной стороны, везде с интеллектуалами происходит «одно и то же»:

идет кристаллизация групп ( фракций); мыслители и их группировки

ищут и используют организационные основы, спорят между собой,

что составляет основу интеллектуальных ритуалов с обменом

культурным капиталом и эмоциональной энергией, формулируют

интеллектуальные позиции, соперничают между собой за

пространство внимания, делятся или объединяются, заимствуют и

распространяют вовне свои идеи, комментируют классиков,

переживают периоды расцвета творчества и времена идейного застоя,

образуют соответствующие интеллектуальные сети (те самые связи

личных знакомств между мыслителями), завоевывают

долговременные интеллектуальные  репутации  при условии

непрерывности спора во многих поколениях, достигают все более

высоких уровней абстракции и рефлексии, развивая космологические,

метафизические, эпистемологические и другие последовательности.

С другой стороны, везде и во все времена это происходит по-

разному: уникальность отнюдь не игнорируется, но Коллинз

показывает, каким именно образом эти неповторимые конфигурации

складываются из принципиально общего состава «ингредиентов»

интеллектуального творчества.

293


Данный вызов нашим привычным установкам и ходам мысли

является лишь одним из множества содержащихся в книге. Почти

каждую крупную тему Коллинз начинает с «расчистки поля» —

устранения самых расхожих идейных клише, связанных с этой темой.

Это касается таких наших привычных представлений, как

«обусловленность творчества личной гениальностью автора»,

«непознаваемость истоков творчества, лежащих в глубине уникальной

и неповторимой личности», «смещение древнегреческой философии к

индивидуализму вследствие поглощенности полисов огромной

империей», «неподвижность китайской мыслительной традиции»,

«неспособность китайского стиля мышления к отвлеченным

абстракциям», «гармоничное единство индийской религиозно-

философской традиции», «вторичность и догматизм мусульманской

философии», «передаточная роль мусульманских и иудейских

философов от Греции к средневековой Европе», «догматический и

нетворческий характер средневековой схоластики», «угнетающее

влияние религиозного догматизма и благотворное влияние свободы

мысли на творчество», «секуляризация в Европе XVIII–XIX вв. как дух

времени», «немецкий классический идеализм как естественное

развитие интеллектуальной традиции Просвещения», «утрата былой

целостности философии при расщеплении ее на отдельные

направления мысли в XX в.», «индивидуализм экзистенциалистов»

и т. д. Избавление от иллюзий и мифов, постоянная встреча с новым

неожиданным поворотом мысли, который оказывается подкрепленным

вполне солидными сравнительно-историческими доводами, — вот

один из источников интеллектуального наслаждения от знакомства с

книгой Коллинза. Но и это еще не является ее главным достоинством.

В каких же понятиях ухватить основное значение этого

фундаментального труда? «Социология философий» являет собой плод

интеллектуального творчества, поэтому вполне законно применить к

этой работе понятия, модели, концепции, представленные в ней самой.

В книге есть достаточно материала для трактовки крупных

интеллектуальных свершений. Коллинз не склонен присоединяться к

общему привычному хору восхваления грандиозных творческих фигур,

будь это даже Платон, Аристотель, Декарт или Кант. Мысль автора

состоит в том, что такого рода мыслителям посчастливилось «пожать

плоды» признания той работы, которая в немалой части была

выполнена до них и рядом с ними — в интеллектуальных сетях,

накапливающих разнородный культурный капитал. При непременном

сочетании больших амбиции, достаточной эмоциональной энергии и

способности синтезировать разные идейные линии получается

феномен «великого мыслителя». Такая работа всегда связана также с

подъемом на новый уровень абстракции и рефлексии, открытием

294


благодаря этому новых концептуальных и проблемных областей,

крутым поворотом интеллектуальных траекторий в творчестве

последующих поколений.

Рассмотрим с этой точки зрения эмпирическую и теоретическую

стороны книги самого Коллинза. Специалисты по истории философии

уже высказывают претензии к «вторичности» подхода и

недостаточному знанию автором конкретного материала.

Действительно, по большей части Коллинз писал книгу не на основе

знакомства с оригинальными текстами индийской, китайской,

японской, греческой, арабской, философии, а лишь используя

англоязычные пересказы и комментарии, в некоторых случаях —

переводы. Для узкого специалиста по частной философской традиции

это скандал: вместо того, чтобы корпеть над изучением древних

языков, изучать оригиналы, рукописи и черновики, человек просто

берет и использует готовые результаты. В некотором смысле Коллинз

действительно «снял сливки», используя весьма солидный объем

накопленного за XX в. в западной традиции материала по истории

идей.

Зададимся таким вопросом: насколько знали и знают о результатах

работы друг друга специалисты, например, по китайской, французской,

иудейской, индуистской и арабской философским традициям? Можно

предположить, что сетевой анализ показал бы если не

изолированность, то существенную оторванность соответствующих

сетей специалистов друг от друга. В этом разрыве можно убедиться

достаточно просто, анализируя библиографии соответствующих работ:

арабисты ссылаются почти исключительно на арабистов, а японисты

— на японистов, исследователи греческой классики — на таких же

классицистов и т. д. Между историко-философскими традициями есть

невидимые, но все же очень жесткие и почти непроницаемые

перегородки (существует традиция сравнительной философии, но по

большей части работы здесь ограничиваются частными парными

сравнениями восточных и западных философских концепций, крупных

концептуальных прорывов на этом пути не отмечено).

Значение труда Коллинза не только и не столько в том, что он свел

эти традиции вместе, он еще и получил новый синтез. В свое время

«снимали сливки» с накопленных интеллектуальных традиций и

Платон, и Аристотель, и Шанкара, и ал-Газали, и Фома, и Декарт, и

Лейбниц, и Кант, и Гегель. Согласно Коллинзу, их имена стали

великими, поскольку полученный ими синтез был не только подъемом

на новый уровень абстракции и рефлексии, но каждый раз стал

символизировать тот или иной поворотный пункт в долговременных

траекториях мышления, открывающий новые пространства проблем.

295


Сумел ли сам Коллинз в своем синтезе подняться на новый уровень

абстракции-рефлексии? приведет ли появление его книги к резким

поворотам интеллектуальных траекторий в научном и философском

творчестве последующих поколений? открыл ли он сам новые

пространства проблем? — вот ключевые вопросы относительно

долговременной значимости «Социологии философий». Моя задача

здесь состоит только в том, чтобы ориентировать внимание тех

читателей, которых данные вопросы заинтересовали.

Что касается нового уровня абстракции-рефлексии, то важно само

выделение Коллинзом такой реальности, как пространство

интеллектуального внимания, в котором появляются и борются между

собой идейные позиции. Философская книга теперь выступает не как

«самореализация» личности автора и не как «отражение» конкретно-

исторического контекста, а как своего рода шахматный ход в борьбе

мыслителей за интеллектуальное внимание в конкретной расстановке

соперничающих идейных позиций. Насколько приложима эта весьма

абстрактная схема к философскому творчеству разных времен и

народов — вот вопрос для вдумчивого и критически настроенного

читателя.

Кардинальная роль личных контактов и «сетевой близости» с

выдающимися современными мыслителями для долговременной

значимости интеллектуального творчества — другая абстрактная тема

данной книги, распространенная на основные традиции мировой

философии. Сюда же относятся раскрытые механизмы, необходимые и

достаточные условия интеллектуального расцвета, причины

рутинизации, схоластизации, стагнации и т. д.

Еще более высокий уровень обобщения достигается Коллинзом

в его сравнительном анализе долговременных процессов развития

философии в разных регионах мира [Коллинз, 2002, гл. 15). Здесь идет

учет количества поколений в непрерывно существующем

интеллектуальном сообществе, схождения и расхождения крупных

идейных линий, взаимовлияния больших сетей и т. д. Нельзя сказать,

чтобы такие макропроцессы не рассматривались в истории идей

вообще и в истории философии в частности, но такого сочетания

жесткой каузальной логики, четкого сравнительно-исторического

анализа и широты охвата интеллектуальных традиций, пожалуй, до

сих пор еще не было.

Социолог Коллинз, после рассмотрения многих сотен концепций

философов, не избежал соблазна и самому выступить в роли философа.

В Эпилоге он представляет свою позицию, обозначенную как

«социологический реализм». Здесь не место обсуждать ее ценность,

истинность, обоснованность или новизну. Но нельзя не отметить, что

«болевые точки» для своего философского анализа Коллинз выбрал

296


предельно точно: это реальность объектов в современных

естественных, математических и социальных науках. Опять же

главным козырем автора является использование ранее накопленного

культурного капитала, в данном случае опыта обсуждения

проблематики «социальной конструктивности» знания в социологии

науки, этнометодологии, радикальной микросоциологии и т. д.

Соединение крайних «субъективистских» идей микросоциологии с

крайне «объективистскими» представлениями о разветвленных сетях и

долговременных линиях преемственности, связывающих

интеллектуалов, дает весьма нетривиальный синтез, во многом

спорный (особенно, в отношении «коммуникативной» природы

математических объектов)82, но очень любопытный и будящий мысль

результат. По крайней мере, мнение о том, что Коллинз «глух» к самой

философии (см. выше), оказывается попросту неверным.

Можно ли считать, что книга Коллинза откроет новые

познавательные пространства, и предполагать существенную

последующую смену траекторий научного и философского

мышления?

Что касается истории и исторической социологии мышления, то

сомнений в этом не возникает. После освоения «Социологии

философий» нынешним и следующим поколением полноценная работа

в области истории идей будет с необходимостью предполагать учет

сетевых факторов, анализ хода борьбы отдельных мыслителей и групп

за пространство внимания, изучение специфики и закономерностей

влияния разных организационных основ на соответствующие

перегруппировки интеллектуальных фракций, исследование

закономерностей расцвета и стагнации, идейных заимствований и

«идейного экспорта», рассмотрение контекста включенности

в долговременные интеллектуальные последовательности.

Здесь вполне резонно ожидать резкий поворот интереса

исследователей от «личной биографии» мыслителя и «исторического

контекста» к сетям, сообществам, структурам пространства внимания,

смещению его фокусировки, ритуалам, идеям и доктринам как

символам группового членства, системам покровительства, влиянию

политических и экономических событий на системы поддержки

интеллектуальной жизни (нечто подобное уже произошло в

литературоведении в смещении внимания от отдельного текста к

интертекстуальным связям, в миросистемном подходе к антропологии

и т. д.).


82 Представленная в 1-й главе настоящего издания концепция «упрямства»

математических объектов является онтологической (но не платонистской)

альтернативой радикальному социологизму Р. Коллинза в данной сфере.

297


Более трудный, но и более интригующий вопрос касается влияния

книги Коллинза на современное философское сообщество и на

развитие философии вообще. Здесь я вижу шесть основных сценариев.

Сценарий 1. Первый и самый простой вариант состоит

в игнорировании книги, если не везде, то, по крайней мере, во многих

национальных традициях. К такому «нулевому» развитию событий

есть немалые основания, главное из которых то, что книг хороших и

разных и так уже очень много, а добавление еще одной ничего,

в принципе, не меняет и изменить не может. Такого рода «приговор»

может стать и окончательным, но может стать характеристикой только

слабой восприимчивости ныне живущих поколений. Тогда уже нам, а

не книге Коллинза вынесут «приговор» будущие исследователи. Для

национальной философской традиции (например, российской) риск

еще больше, поскольку есть прямая опасность в очередной раз

остаться на обочине мирового интеллектуального развития. Но к этой

теме мы еще вернемся.

Сценарий 2. Резкое неприятие книги. Чего в книге хватает, так это

поводов для благородного негодования. Рассмотрим, например, такой

вопрос: что важнее для нас — философов и обществоведов —

стремление к истине или к утверждению собственной репутации?

Большая часть книги Коллинза посвящена демонстрации и

обоснованию второго ответа. Данный аспект книги, особенно вкупе с

присвоением рангов философам («первостепенные»,

«второстепенные» и «третьестепенные»), непременно вызовет волну

благонамеренного протеста, формулу которого можно представить

примерно так: «Этот Коллинз — типичный американский

интеллектуал, выросший в атмосфере вечной гонки за статус и

репутацию, меряет всю великую мировую философию на свой аршин.

Ему невдомек, что существует еще бескорыстное стремление к самой

истине».

Те, кто беспокоится прежде всего о чести своего мундира,

сохранении «высокого духовного престижа» профессии и

собственного спокойствия, вообще могут заменить чтение данной

книги повторением на разные лады вышеприведенной формулы. Те, у

кого хватит любопытства и терпения на внимательное изучение

аргументации Коллинза, с удивлением обнаружат, что траектории

«стремления к истине» выдающихся мыслителей прошлого с

удивительным постоянством следовали по руслам борьбы за внимание

и репутацию в наличной конфигурации противостоящих позиций. Это

не означает, что стремления к истине нет или что философам

протестовать против тезисов Коллинза не следует. Именно последнее

и требуется, но не на уровне поверхностного поношения книги как

«оскорбляющей философию», а посредством действительного анализа

298


обоснованности и глубины аргументов. Лучшей же критикой книги

Коллинза будет успешная попытка выскользнуть в своем мышлении и

творчестве за пределы и закономерности, заданные Коллинзом. Если

кто-то думает, что это легко, пусть попробует.

Сценарий 3. Он также традиционен, но касается уже «модных» и

«шумных» книг. Накатывают волны бурного восторга и неприятия,

терминология книги становится модным жаргоном, кругом начинают

искать и неизменно находить реалии, выделенные Коллинзом, подобно

тому, как везде находили «детские травмы» по Фрейду, «оппозиции»

по Леви-Строссу, «парадигмы» по Куну, «карнавальность» и

«полифоничность» по Бахтину. После спада волны популярности

появляются новые волны — внимание публики переключается на

новые идеи и книги. При этом идеи «Социологии философий» частью

сглаживаются и ассимилируются в расхожий «джентльменский набор»,

частью забываются. В принципе, все остается по-старому, как и

в первом случае, по крайней, мере, до тех пор, пока в следующих

поколениях кто-то книгу не откроет и не прочтет заново.

Сценарий 4. Возможно утилитарное использование некоторых идей

Коллинза соперничающими между собой интеллектуалами и группами.

К известным философам выстроятся очереди честолюбивых юношей,

желающих прорваться в «центр сети», появится море новых попыток

«идейного синтеза» всего и вся, каждые три философа, собравшиеся

вместе, будут объявлять себя «творческим кружком» и «ядром

интеллектуальной сети», начнется более целенаправленная и жесткая

битва за старые «организационные основы» (политическое

покровительство, академические позиции, издательский рынок) и

новые (гранты). Переключение внимания с содержания философии на

социальную борьбу, разумеется, ударит по качеству мышления, но

вряд ли ситуация изменится кардинально. В указанных Коллинзом

направлениях деятельности возникнет «структурное давление»,

полезные ранее стратегии покажут в новых условиях гораздо меньшую

эффективность.

Непременно появятся «чистые философы», демонстрирующие презрение к социальным гонкам и претендующие

на интерес только к содержательным проблем; за это они в случае

успеха получат свою долю репутации и престижа, той же

материальной поддержки и т. д. Иными словами, утилитарное

использование «социальных технологий успеха», вычитанных у

Коллинза, сделает борьбу за внимание и поддержку более интенсивной

и жесткой, кардинально ситуацию не изменит, зато на какое-то время

дискредитирует саму концепцию Коллинза как «идеологию

интеллектуальных карьеристов». Но и это со временем будет

преодолено.

299


Сценарий 5. Результаты работы Коллинза могут использоваться

практически, но уже не в плане борьбы за репутацию отдельных

интеллектуалов, а в плане рациональной организации философской

жизни в целях создания оптимальных условий для расцвета

творчества; данный сценарий не противоречит остальным и может

осуществляться параллельно с каждым из них. Действительно, если

получено достоверное знание о необходимых и достаточных условиях

расцвета философии, то почему бы той или иной ассоциации

философов (например, «Российскому философскому обществу») или

исследовательским фондам (РГНФ, РФФИ, МИОН, ИОО, «Золотая

мысль» и др.) не провести серию мероприятий, направленных на

приближение именно к этим условиям. Например, требуется

обеспечить такие условия, как «обилие разнородных организационных

основ, поддерживающих оппозиционные фракции», «плотные сетевые

связи между фракциями» и «долговременное поддержание общего

фокуса интеллектуального внимания между фракциями». Прямо и

механически этих условий не обеспечить.

Здесь нужна самостоятельная теоретическая, программная, организационная,

возможно, даже правовая и экономическая работа. Гарантий

автоматического появления великих философских учений нет, но на

существенную интенсификацию и повышение качества философской

работы вполне можно рассчитывать. Даже провал такого рода усилий

будет небесполезен, поскольку позволит философам уточнить

положения исходной концепции и больше узнать о социальных

условиях и закономерностях собственного творчества.

Сценарий 6 практически не вероятен, но все же я его приведу для

полноты спектра. В качестве мыслительного эксперимента представим

себе ситуацию, что данная книга получила исключительно большую

популярность и стала оказывать доминирующее влияние

в современном российском интеллектуальном сообществе. В мировой

истории мысли так было неоднократно с учениями Платона,

Аристотеля и Канта, происходило с доктринами Плотина, Фомы

Аквинского, Лейбница, Гегеля, а также (в соответствующих

традициях) — с учениями Шанкары, братьев Чэн и Чжу Си, ал-Газали

и ал-Фараби. Не так давно сама русская философия находилась почти

в полном идейном подчинении у марксизма, причем этот факт нельзя

сводить к чисто политическому принуждению. Чем же грозит

догматизация «учения Коллинза»? Есть ли чего остерегаться?

Постоянный упор в самой доктрине на интеллектуальные конфликты,

споры и противостояния не позволит превратить ее в единую жесткую

идеологию. Скорее всего, быстро произойдет раскол, например, на

«философствующих» и «социологизирующих», на «субъективистских»

и «объективистских» толкователей учения. Непременно появится

300


мощная «антиколлинзовская» оппозиция. Вместе с тем, чтобы

уверенно отстаивать доводы против положений «социологии

философий», представители оппозиции вынуждены будут взять в руки

то же оружие — широкий историко-сравнительный анализ и

альтернативную социологическую теорию.

Борьба таких «тяжеловесов» вполне может стать весьма острой и плодотворной.

При равновесии сил и возникновении патовой ситуации, скорее всего,

появится скептицизм с лозунгом «чума на оба ваших дома» и/или

обобщающий синтез с последующим новым циклом расщепления

сильных позиций, слияния слабых позиций и т. д. Иными словами,

интеллектуальное развитие будет опять-таки продолжаться по модели

того же Коллинза, хоть его догматизированное учение и будет

раскритиковано. Опасность может представлять только такое

доминирование нового учения, которое принуждает отказываться от

прежних местных традиций, от собственных идейных культурных

корней (см. об этом ниже в обсуждении закономерностей «идейного

импорта»). С учетом этой поправки, серьезное принятие идей

Коллинза, вплоть до «подчинения» им, не остановит

интеллектуальную динамику, но лишь сообщит ей новый импульс и

глубину.

Сценарий 7. Тот вариант реакции философского сообщества на

книгу Коллинза, который представляется самым интригующим и

перспективным. Возможно ли, освоив богатое положительное

содержание книги Коллинза, сосредоточить внимание на том, чего

в ней нет, но указание на что можно в ней вычитать?

Прислушаемся к тому, что говорит сам автор книги о других

учениях:

«... несовершенства больших доктрин являются источником их вызова.

Но должно быть величие обеих сторон: великие доктрины и великие

несовершенства».

Для уточнения существа «великих несовершенств» у Коллинза есть

ключевой термин — глубокие затруднения. Это такие проблемы,

попытки решения которых ведут к многообещающим результатам, но

неизбежно приводят и к следующему слою проблем. Коллинз поставил

и решил очень много сложных задач в своей фундаментальной работе,

но все же главное ее достоинство носит как бы «апофатический

характер»: это то, на что он замахнулся, на что указал, о чем намекнул,

что можно у него вычитать, но решения чего в книге нет.

Укажем на самые очевидные примеры в сфере научных проблем.

Коллинз утверждает в первой, теоретической главе возможность

предсказывать содержание творчества, представляет для этого

резонные доводы, но в остальной части книги практически ничего так

и не предсказывает. Далее Коллинз обоснованно утверждает, что при

перегруппировках сильные позиции делятся, а слабые соединяются, но

301


какие позиции и при каких условиях окажутся сильными, а какие

слабыми, — до сих пор остается во мраке неизвестности. Коллинз

смелыми крупными мазками рисует соединения идейных

последовательностей в разных традициях мировой философии, где

скрещиваются космологическая, метафизическая, эпистемологическая,

оккультная, естественнонаучная, математическая последовательности,

но почему, при каких условиях это должно происходить так или иначе

— опять же неизвестно. Замах сделан, а броска нет. Для многих

критиков это будет поводом для злорадства и ехидных насмешек, но

рано или поздно найдутся смельчаки, которые осмелятся этот

интеллектуальный бросок совершить.

Область философских глубоких затруднений, открывающаяся

благодаря «Социологии философий», менее ясна, чем область научной

проблематики. Более или менее уверенно можно оказать на

следующие возможные направления мышления.

При всей законной гордости в достоинствах философской

рефлексии нам, философам, полезно признать, что весьма

основательную рефлексию над процессами и закономерностями

философского творчества на этот раз совершил отнюдь не философ, а

исторический социолог. Однако в книге Коллинза представлена

именно социологическая рефлексия, что оставляет обширное поле

возможностей для философской трактовки нового ценнейшего

материала. Действительно, философская рефлексия теперь уже не

может устраниться от  включения в свое рассмотрение

интеллектуальных сетей, интерактивных ритуалов между философами,

идей как символов группового членства, борьбы за внимание,

конъюнктуры меняющихся организационных основ и т. д. Все эти

реалии теперь должны быть как-то совмещены с нашим философским

видением сущности философского же творчества. Особенно

перспективными представляются проблемы онтологического статуса

выделенных Коллинзом реальностей, таких как: «пространство

интеллектуального внимания», «культурный капитал»,

«эмоциональная энергия», «иерархия уровней абстракции-рефлексии»

и т. д. Также намечается новый виток развития проблематики,

связанной с социальной обусловленностью познания вообще и

философского познания в особенности, но теперь уже не

в примитивных схемах «социального заказа» или «отражения

социального бытия», а при посредстве новых рафинированных

моделей макро-, мезо- и микросоциального обусловливания

философского творчества. Назовем эту первую выделенную

проблемную область философским осмыслением социальной и

макроисторической динамики интеллектуального творчества.

302


Второй самостоятельной сферой мышления становится отношение

между теми философскими проблемами, которые мы ставим и решаем

(хотя чаще ходим вокруг да около) и всей накопленной

сокровищницей мировой философской мысли. Раньше для западных (и

русских) философов основным идейным каркасом была европейская

традиция, идущая от древней Греции через средневековую схоластику

к философии Нового времени, XIX и XX вв. К остальной философии

интерес был скорее «этнографический» — как к далекой экзотике.

Идейные заимствования (например, у Шопенгауэра, Толстого или

Швейцера) носили частный и спорадический характер. При освоении

концептуального и сравнительно-исторического содержания

«Социологии философий» мы оказываемся в иной ситуации.

Философские идеи уже представляются как «единая субстанция» с

общими закономерностями развития; отмахнуться от этой реальности

значит, подобно страусу, зарыться головой в песок. Сам принцип

соотнесения сегодняшней работы отдельного философа с

накопленным идейным арсеналом и движением мировой философской

мысли становится проблемой. Позволю себе сослаться на личный опыт.

Решение о переводе книги Коллинза пришло ко мне в середине

выполнения проекта по написанию большой философско-

исторической и теоретико-исторической книги. Начиная работу над

переводом, я планировал после ее окончания вновь приняться за свой

начатый труд. Однако на середине перевода книги стало ясно, что

прежним способом писать собственную работу уже нельзя: не

учитывать сделанного Коллинзом — значит, не использовать новое

пространство рефлексии, новое обобщение развития разнородных

философских традиций и соответствующие идейные возможности.

При этом любые попытки полностью учитывать и детально

анализировать раскрытые Коллинзом реалии философского творчества

— от личных встреч с другими философами до анализа структуры

пространства внимания и динамики борьбы между окружающими

интеллектуальными фракциями — приводят к остановке самого

решения поставленных задач. Такое затруднение, когда перед каждым

шагом требуется сделать еще сорок вспомогательных шагов, может

быть полушутливо названо проблемой философской сороконожки.

Если бы это касалось только частных творческих затруднений

отдельного философа, не следовало бы здесь об этом говорить. Мой

тезис состоит в том, что «проблема философской сороконожки» имеет

более широкую общность и более высокий статус. Это то, что Коллинз

называет глубоким затруднением — проблемой, попытки решения

которой приводят к новым более глубоким проблемам. Действительно,

любое решение о способе и характере учета сетевых, микро-, мезо- и

макрореалий философского творчества в самом этом творчестве

303


(включая «нулевое» решение о полном игнорировании данного уровня

рефлексии) требует собственного обоснования. При этом ни из каких

научных данных такое обоснование вывести уже нельзя, оно должно

носить философский характер. Любые же серьезные попытки такого

обоснования открывают новые области философского творчества.

Третья крупная проблемная область, открывающаяся благодаря

книге Коллинза, касается сущности философии, особенностей ее

динамики и перспектив в будущем. Здесь я имею в виду, прежде всего,

противопоставление Коллинзом закономерности развития философии,

социальных наук, с одной стороны, и естествознания, математики, — с

другой. Если очень коротко, то в первой группе действует динамика

расколов и слияний фракций, закон малых чисел [Коллинз, 2002, гл. 2]

без достижения какого-либо уровня согласия, тогда как во второй

группе достигнутое согласие между исследователями по поводу

результатов наблюдений, экспериментов, доказанности теорем,

устанавливает общую платформу познавательного консенсуса и

фокусировку внимания на сдвигающемся едином фронте новых

проблем. Вопрос состоит в том, согласны ли философы и социальные

исследователи мириться с тем, что их дисциплины как бы навечно

обречены на «пробуксовку» — бесконечное движение на месте или

коловращение в калейдоскопе абстракций без поступательного и

кумулятивного движения, свойственного естествознанию и

математике.

«Нулевое» решение, состоящее в любых формах оправдания такого

«вечного возвращения», опять является самым очевидным, находится

в полном соответствии с видением Коллинза, но ни к чему не ведет.

Гораздо более обещающим (хоть и не гарантирующим успеха)

является протест против такой трактовки Коллинзом философии и

социальных наук. Что касается последних, то здесь уже имеются очень

серьезные основания надеяться на прорыв к достижению консенсуса

относительно достоверности многих эмпирических результатов и

некоторых объяснительно-предсказательных теорий, к

соответствующей поступательной динамике социально-научного

познания (здесь я имею в виду работы самого Коллинза по

предсказанию распада Варшавского пакта и СССР, а также

теоретические результаты Р. Карнейро, А. Стинчкомба, Т. Скочпол, К.

и М. Эмберов, М. Манна, Д. Литтла, К. Чейз-Данна, Т. Холла,

С. Сандерсона, А. В.Коротаева, Н. Н. Крадина и многих других,

см. выпуски альманаха «Время мира»).

С философией дело обстоит сложнее. Если определить ее

как мышление, направленное на предельное обоснование любых

суждений  и  построение  целостного  осмысленного образа

окружающего мира и места в нем разумных существ, то можно

304


усмотреть внутреннюю противоречивость и определенную

безнадежность в самом этом «проекте». Действительно, чем более

глубокие, специальные или достоверные основания мы изобретаем для

самых разных суждений, тем меньше шансов построить из этого

материала целостный осмысленный образ мира. И, напротив, чем

более целостен и концептуально строен такой образ, тем больше будет

сомнений относительно обоснованности соответствующих суждений,

причем от самых общих до самых конкретных, каcающихся мелких

фрагментов окружающего мира. Все сказанное только еще раз

подтверждает коллинзовское видение философии как

непрекращающегося движения «острия философской абстракции».

В противопоставлении с естествознанием и математикой становится

ясно, что это движения «в никуда», своего рода «бег на месте».

Теперь вопрос поставим так, можно ли, не теряя сущностных черт

философии — ее претензий на трактовку предельных оснований

любых суждений и целостное осмысление мироздания —

выскользнуть из паттерна «вечного возвращения» и встать на путь,

схожий с поступательным, кумулятивным развитием, основанным на

систематическом достижении познавательного консенсуса, который

характерен для математики и естествознания? Вопрос этот не является

абсолютно новым, к полной достоверности системы философии

(диалектики, логики, метафизики) стремились и Аристотель, и Прокл,

и Ибн Рушд, и Фома Аквинский, и Декарт, и Спиноза, и Лейбниц, и

Кант, и Фихте, и Гегель, и многие другие. В незападных традициях

также есть серьезные попытки построения стройных и завершенных

философских систем (Нагарджуна, Дигнага, Шанкара, Фацзан, Ибн

Сина, ал-Газали, Ибн Рушд, Маймонид и т. д.). В XX в. примерно

такая же задача ставилась Расселом и ранним Витгенштейном,

формулировалась Гуссерлем в построении «философии как строгой

науки», а проект «освобождения от метафизики» и создание

совершенного научного языка в Венском кружке был вдохновлен

примерно тем же интеллектуальным стремлением 83 . Новизна же

поставленного вопроса касается смещения внимания от частной

философской системы (которая уж точно не может быть абсолютной и

окончательной, что касается, между прочим, и

любых естественнонаучных теорий) к самому пути развития мировой

философии. Итак: как должно быть преобразовано философское

творчество, чтобы, не отказываясь от своих высоких претензий

(см. выше), встать на путь кумулятивного поступательного развития с

растущей платформой интеллектуального согласия? Метафорически


83 См. гл. 4 настоящего издания, показывающей, что превращение философии

в «точную науку» нередко подавалось как «отмена философии».

305


тот же вопрос можно поставить так: как спрыгнуть с «философской

карусели», но не перестать при этом быть философом?

Поставим тот же вопрос по-другому. Есть ли вообще философское

знание либо удел философии — всего лишь накапливающиеся

мнения? Возможны ли в философии настоящие открытия? Заметим,

что знания в сфере истории философии о взглядах философов

прошлого являются лишь эмпирическим научным, но никак не

философским знанием. Открытие нового философского манускрипта

или факта идейного влияния опять же будет научным, но не

философским открытием. Появление новых понятий, моделей, схем,

логических ходов аргументации — это важнейшие интеллектуальные

накопления, но не открытия в собственном смысле слова. Используя

социологическую трактовку Коллинзом революции в математике и

естествознании как появления «науки быстрых открытий»

[Коллинз, 2002, гл. 10], сформулируем следующий критерий.

Необходимыми характеристиками знания являются как достаточно

широкий уровень согласия среди профессионалов, так и их

способность разными способами и с надежным воспроизводимым

результатом подкрепить достоверность этого знания в ясной

последовательности познавательных процедур. Открытием при этом

следует считать прорыв к такому надежно подкрепляемому знанию.

Разумеется, философы, особенно иррациональной и

обскурантистской направленности, вольны приводить другие,

специфические характеристики философского знания per se. Однако

это не отменяет жесткого приговора, сделанного на основании

высокой планки эпистемологических требований «по гамбургскому

счету»: до сих пор в философии настоящих знаний нет.

Сам Коллинз прямо об этом не говорит. Напротив, книга полна

вежливыми реверансами социолога в сторону философов и философии.

Поэтому здесь я специально с особой жесткостью формулирую вывод,

прямо следующий из анализа Коллинзом различия философского и

научного познания. Ни знаний, ни открытий в философии нет; в ней

накапливаются только мнения, соответственно, в философии нет и

поступательного познавательного продвижения.

Последний тезис обескураживает, а у философов, «стремящихся к

самой истине» должен вызывать естественное желание его

опровергнуть. Легкий путь дискредитации самой книги и автора уже

рассматривался выше, в интеллектуальном отношении этот ход

предсказуем, тривиален и интеллектуально малопродуктивен. Гораздо

более смелым шагом было бы делом доказать обратное: показать, кто

и когда совершил философское открытие и получил настоящее,

достоверное философское знание, причем согласно вышеприведенному критерию. Есть возможность и еще более

306


амбициозная: стремиться к получению настоящих знаний и

совершению настоящих открытий. Такая

направленность подразумевает готовность к достижению согласия уже полученных

философских результатов и способность их использовать

в смещающемся фронте исследований. Представим на минуту, что

появилась такая долговременная традиция с наслаивающимися

достоверными результатами и достижением согласия среди философов

на каждом уровне. Согласимся, что рано или поздно кто-то не устоит

перед соблазном обрушить всю эту стройную башню, предложив

совсем иные критерии философского обоснования. Это и будет

следованием предсказанной Коллинзом конфликтной стратегии

в вечной круговерти — динамике философских противостояний

согласно «закону малых чисел». Заметим, что в науке также

существуют и плодятся защитники идеи «плоской Земли» и

ниспровергатели теории относительности. Разница в том, что никакого

признания среди профессионалов они не добиваются; караван

получения новых научных знаний идет своим путем. Вырвется ли

когда-нибудь философия из пространства мнений в пространство

знания? Возможно ли это вообще? Если да, то что для этого нужно?

Если нет, то на каком основании философию считать сферой познания,

а не, скажем, интеллектуализированного эстетического «дискурса»?

Так или иначе, наибольшую пользу философы и философия

извлекут из книги Коллинза, если воспримут ее как серьезнейший

вызов, ставящий под сомнение всю эту почтенную традицию. Именно

вследствие осознания такого рода глубоких интеллектуальных

кризисов и могут появиться новые значимые результаты, совершиться

прорыв к новым областям философского мышления.

«Социология философий» не только толкает на постановку такого

рода глобальных вопросов, но и предлагает богатейший материал для

размышления и использования. Поставим, например, вопрос

следующего шага: что может играть роль «твердой платформы» для

достижения согласия между философами, сходной с достоверностью

математических доказательств и воспроизводимостью

естественнонаучных экспериментов? У Коллинза сразу можно найти,

как минимум, следующие относительно твердые и надежные основы,

которые не могут игнорироваться современной философией:

а) логика аргументации, отточенная математическими методами,

само поступательное развитие математики как науки об

абстрактных структурах (гл. 13, Эпилог);

б) достигнутые естественнонаучные знания и сам факт

поступательного развития естественных наук (гл. 10, 15);

развитие материальных технологий, превращающих 307


интеллектуальные конструкты в реалии повседневности

(гл. 10, Эпилог);

в) общая история философии, структурированная либо великими

творческими фигурами (гл. 2), либо периодами расцвета и застоя

(гл. 6–10), либо интеллектуальными сетями и линиями идейной

преемственности (материал глав 3-14), либо сдвигами

материальных основ интеллектуальной жизни (гл. 12, 14), либо

«глубокими затруднениями» и последовательностями уровней

абстракции-рефлексии (гл. 15);

г) сама возможность появления общего пространства внимания —

той «реальности», которая может быть общей для участников

дискуссии (интеллектуального ритуала), даже когда встречаются

идейные оппоненты.

Достаточно ни этих ингредиентов, какие нужны еще, реализуема ли

вообще или является изначально утопической идея превращения

философии в поступательный процесс, основанный на накоплении

общего согласия, — вопрос самостоятельного исследования и

отдельного изложения. Здесь важно лишь зафиксировать, что

историко-социологический труд Коллинза наталкивает мышление на

новые вполне философские проблемы или новые подходы к ключевым

проблемам философии. «Проблема философской карусели» —

показательный, но далеко не единственный пример.

Четвертое проблемное направление относится к этической

традиции. В связи с книгой Коллинза новое звучание получает

почтенный этический вопрос о предназначении «мудреца»,

«совершенного мужа», философа. Акцент с индивида смещается даже

не на социальный слой («интеллигенцию»), а на все долговременное

интеллектуальное сообщество, исчисляющее десятки поколений на

протяжении двух с половиной тысяч лет.

Упорное противопоставление Коллинзом интеллектуальных и

«мирских» забот неизбежно внушает образ интеллектуального мира

как единого огромного монашеского ордена, общего для всех стран и

континентов, проходящего сквозь многие десятки поколений. Именно

самосознание этой глобальной общности интеллектуалов всей

мировой истории, достижению которого явно послужит «Социология

философий», порождает новый пласт этических проблем.

Достаточно ли для философа обычного комфорта принадлежности

к группе, тем более столь древней, престижной и могучей? Есть ли

настоящие основания для такой гордости? Не напоминаем ли мы

порою римских перемигивающихся авгуров — гадателей по

внутренностям птиц? Что означает для жизни философа и для его

профессиональной работы осознание себя частью большого

исторического целого — «глобального ордена интеллектуалов»? У

308


трезво мыслящего социолога Коллинза такого рода вопросы не

возникают, по крайней мере, в книге они не формулируются, но после

знакомства с нею эта проблемная область высвечивается. Не сказанное

оказывается не менее (а то и более) важно, чем сказанное.

Нам, российским философам, следует воспользоваться тем, что сам

Запад, прежде всего США и Западная Европа, еще далеко не освоили

этот монументальный труд. (В присланном мне шутливом «отчете» о

том, как происходило обсуждение «Социологии философий» в одном

из известных и респектабельных американских университетов сказано

следующее: «Высказывания разделились на две категории: «Ну, да-а-а,

крупно, весьма крупно, э-э-э» и «М-да-а, крупно, но я не уверен, что

убежден во всем, н-да-а, не убежден». Другие варианты мычания: «А

как это вообще можно измерить?» и «Ну, это совершенно мужской

подход».)

По каким-то причинам самой динамичной в интеллектуальном

освоении книги оказалась Канада, где уже прошел посвященный «Социологии философий» симпозиум с участием самого

Коллинза и таких видных фигур, как Марио Бунге. Летом 2000 г.

вышел целый номер журнала «Philosophy of Social

Science», посвященный только этой книге. Освоение культурного

капитала, заложенного в « Социологии философий», ставит любого

современного интеллектуала (философа, социолога, историка)

в весьма выгодную позицию: он может обратить представленное в ней

информационное богатство западной историко-философской традиции

и теоретическую глубину мысли автора книги в свой собственный

арсенал интеллектуального творчества. Если русская философская

мысль настолько хороша и сильна, как мы хотели бы думать, то ее

достоинств должно быть вполне достаточно, чтобы обретенный

культурный капитал сделать из чужого своим. Так, например,

поступали схоласты с Аристотелем, гуманисты — с Платоном,

английские эмпирицисты — с Декартом, немецкие идеалисты — со

Спинозой и Юмом, французские экзистенциалисты — с Гуссерлем и

Хайдеггером, американские социологи — с Вебером и Дюркгеймом.

(Между прочим, советские философы сделали такой «идейный

импорт», как учение Маркса, своим культурным капиталом, причем он

до сих пор остается краеугольным камнем в отечественной

философской традиции, а забвение философии марксизма было бы

непозволительным обеднением современной российской мысли.)

В конце статьи хочу вернуться к обсуждению масштаба значимости

«Социологии философий» Рэндалла Коллинза для глобального

самосознания интеллектуалов и для теоретического осмысления

истории идей. Лучший способ оценки здесь — соотнесение с уже

известными работами, сопоставимыми по тематике и широте охвата.

309


Признаюсь: работ такого теоретического уровня, посвященных

философско-богословскому и научному творчеству с единством

взгляда на традиции разных мировых регионов, мне не известно. Что

касается анализа только западной традиции философии, то и здесь

можно поставить рядом только знаменитые историко-философские

труды Гегеля и Б. Рассела, возможно, исследования по логике и

истории науки Т. Куна, К. Поппера и И. Лакатоса (кстати, у Коллинза

есть неявные идейные переклички со всеми этими авторами). Верна

или нет столь высокая оценка «Социологии философий» покажет время,

но именно такова высота планки для оценки интеллектуальной

значимости этого фундаментального труда.

Масштаб значимости данного труда, в точном соответствии с

моделью самого Коллинза, будет адекватно оценен лишь по

прошествии трех-четырех и более поколений. Современность — это

«густой туман», но даже в нем просматриваются контуры той

интеллектуальной громады, которую предоставляет нам Коллинз.

Позвольте выразить надежду, что читатель « Социологии

философий» почувствует соприкосновение с мощью теоретического

мышления автора, блеском его таланта и эрудиции, ощущение

присутствия при грандиозном прорыве в понимании социальных основ

и закономерностей конфликтного развития интеллектуального

творчества, в понимании самой сущности философии.

310

## ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Семь смешных философских грехов

На Философском конгрессе в Новосибирске (25-28 августа 2009 г.)

я часто и много смеялся. Кто-то ругал организацию конгресса,

руководство, пленарные заседания, отдельных или всех участников,

кто-то возводил глаза к небу, а мне, моим ближайшим друзьям и

коллегам было очень смешно.

Потом я попытался осознать, в чем суть этого веселья. Сразу после

окончания конгресса обсудил происшедшее с философской

молодежью из разных городов, посмеялись уже вместе. В результате

появилось понимание, что это реакция на радикальное

несоответствие между высоким статусом мероприятия, серьезностью

заявленных тем и секций, наконец, прокламируемой связью с давними

великими традициями (от Сократа и Лао Цзы) и уровнем подготовки,

мышления немалой части участников конгресса.

Чтобы как-то структурировать это данное в ощущениях

несоответствие, я воспользовался классической формой «семи грехов».

Во время первых обсуждений этих соображений (в Новосибирске,

затем в Ростове-на-Дону, в Лиманчике и в Москве) коллеги-философы

толкали меня на объявление этих грехов смертными, но в силу своего

неискоренимого гуманизма и в память о своей изначальной

эмоциональной реакции я решил назвать их сме шными. В конце

концов, только смех и поможет нам от этих грехов по мере сил

избавляться.

Сразу замечу, что, расписывая далее философские грехи, автор

отнюдь не объявляет себя безгрешным (причем грешен почти по всем

пунктам, надеюсь, кроме 2-го). Вообще философу полезно смеяться

над собой, и для очищения своей мятущейся души от грехов, и для

восстановления нередко слабеющей связи с другими людьми и самой

жизнью. Поэтому читателю рекомендуется не только с удовольствием

находить грехи у коллег-философов, что всегда заманчиво и приятно,

но и попробовать применить к себе любимому, что трудно, но

несравненно более душеполезно (поэтому описание некоторых грехов

дается от первого лица). А уж если удастся посмеяться над самим

собой, то катарсис обеспечен.

1. Грех невежественной и доморощенной «гениальности». «Я не

такой, как другие мелкие людишки, хоть часто и вынужден это

84 Опубликовано в журнале: Вестник Российского философского общества.

2009. № 3. С. 58-63.

311


скрывать. Я намного умнее, глубже, талантливее. В прошлом, конечно,

были могучие мыслители, но я уже освоил и, честно говоря, превзошел

их достижения. А сейчас мне и сравниться не с кем. Читать жалкие

писания современников — пустая трата времени. Что они могут?

Почти никто даже не способен оценить величие моих идей. Как же

трудно донести до них всю глубину сделанных мною эпохальных

открытий! И ведь упираются, пытаются опровергнуть, смеются — все

от зависти и скудоумия. Как тяжело жить гению среди глупцов,

гиганту мысли среди лилипутов!»85

Распознать такой грех у выступающего несложно, достаточно

спросить, какие ему известны отечественные и зарубежные

современные работы по его теме, чьи недавние достижения (кроме

своих) он считает наиболее значимыми. Если интереса к таковым нет

вообще — плохой признак. Если же наблюдается готовность

ознакомиться с чужими результатами, соотнести с ними свои

изыскания, отказаться от привычного самолюбования — отрадно, грех

может быть изжит.

2. Грех сервилизма у философов прост, типичен и общеизвестен,

как взяточничество, распилы и откаты у чиновников. «Чего

изволите’с?» — вот руководящий принцип для соответствующего

«творчества» (точнее, «креатива»). Восхвалять и оправдывать в любых

ситуациях тех, из чьих рук кормишься, придумывать для них новые

словосочетания, легитимирующие их власть и режим — то, что еще

Маркс презрительно называл «идеологией» как проплаченным

сознательным или бессознательным обманом, манипуляцией


85 Не могу не поделиться восторгом от общения с одним из участников

конгресса. На одном из обсуждений был поставлен вопрос о том, кто, где и

когда сделал в философии настоящее открытие — многократно и разными

способами проверенное, получившее общее признание, закрывшее споры,

вошедшее в качестве непреложной истины в учебники и справочники,

ставшее основой для дальнейших исследований (см. об этом мою статью в

Вопр. филос., 2008, № 3). Ничтоже сумняшеся, этот уважаемый коллега

встал и объявил, что именно он сделал такое открытие, суть которого в том,

что «Гегель — предтеча генетики и истинный создатель диалектического

материализма». В своем же докладе он обогатил слушателей новым

методом познания, для которого я даже придумал имя —

палеоинтроспекция. Звучало это примерно так: «Как объяснить весь ход

мировой истории? Надо понять изначальный акт. Я сел и стал представлять

себе, как я дикий и голый в пещере стою над оленьей тушей и хочу

завладеть красивой молодой самкой. У меня в руке камень, а у врага –

палка. Я так ясно все это представил, что сердце застучало, кровь хлынула

к голове, я покрылся испариной и тут же раскрыл первоначальный акт, и

передо мною открылся весь ход и смысл человеческой истории!»

312


сознанием. Такие криэйторы-идеологи длятся на «допущенных» и «не

допущенных к столу» (Ф. Искандер).

В постсоветскую эпоху имеется лишь абсолютное меньшинство

«допущенных», которые кучкуются вокруг финансируемых властью

бумажных и интернет-изданий, многочисленных «палат», «фондов»,

«комиссий», «клубов» и «институтов». В кулуарах они обычно

бравируют цинизмом и с важным видом намекают на свою вхожесть

в высокие кабинеты.

Крайне любопытен антропологический тип идеолога (обычно

невежественного, невнятного и вымороченного догматика, см. ниже),

который «к столу не допущен», а таких — подавляющее большинство,

особенно в провинции. В своих речах и текстах этот «идеологический

планктон» умудряется сочетать вдохновенную апологетику всего

«нашенского» (от духовности-соборности до коммунизма, Сталина и

ГУЛАГа), поношение всего чуждого, западного, от «прав человека» до

«дерьмократии», с еле скрываемой обидой на «оккупационную власть»,

которая, в сущности, виновна лишь в том, что отлучила этот

многочисленный слой от привычной советской кормушки.

Случаи впадения в грех сервилизма известны, а случаи

освобождения от него — нет. Любые дебаты с такими идеологами

бесполезны и небезопасны. Отходим в сторону.

3. Грех перманентного соскальзывания. «Расскажу-ка я им это…, а

потом то…, а теперь вот еще случай вспомню…, но ведь есть совсем

другие подходы!..., а в книжке недавно прочитал такую мысль…, а

в газете такой-то вот о чем пишут…, как-то раз мне говорит один

министр…, тут на днях я был на одном заседании…, если же

рассмотреть вопрос с другой стороны… ну вот, опять время кончается,

и почему всегда кто-то недоволен? Опять этот зануда требует

сформулировать какой-то вывод. Ладно, придется рассказать еще

несколько баек…».

Философ с таким грехом не имеет плана изложения, не может

сформулировать свои главные тезисы, не способен фокусировать свое

и чужое внимание на одной проблеме. Он с «легкостью мысли

необыкновенной» (Гоголь) перескакивает с темы на тему, обожает

рассказывать случаи из жизни, вспоминать про встречи с «великими»,

читать нравоучения, воспроизводить чужие мысли. С ним невозможно

и не нужно спорить, уцепиться не за что.

Можно попробовать помочь такому философу освободиться от

греха: попросить его сформулировать один—два главных тезиса и

привести их обоснования, затем при последующих попытках

соскальзывания каждый раз возвращать его к этой просьбе. Ответный

гнев обеспечен, а успех предприятия отнюдь не гарантирован. Зато

становится ясно, насколько данный случай (не)излечим.

313


4. Грех невнятности бывает трех типов: «косноязычие», «темная

речь» и «птичий язык». При косноязычии мысль если даже

присутствует, то никак не может быть донесена до слушателей,

поскольку говорящий не владеет нужными понятиями, схемами,

категориями, не умеет построить ясные синтаксические конструкции,

связанные между собою логически. Темную речь с извилистым

синтаксисом, красивостями, метафорами, отсылками к классике или

экзотическим источникам обычно используют для сокрытия скудости

мысли и отсутствия обоснованности суждений. Птичий язык

выполняет функцию статусной сегрегации, позволяет «посвященным»

чувствовать себя возвышающимися и отделенными от толпы профанов

— всех тех, кто такой терминологией не владеет.

Нельзя утверждать априорно, что за косноязычием, темной речью и

птичьим языком всегда скрывается полная пустота. Но даже если там

кроется свежая и сильная мысль, неспособность ее донести до

большинства присутствующих остается философским грехом —

невнятицей.

Терапия возможна только при наличии действительного настроя

самого философа научиться говорить и писать ясно. Первые

простейшие рекомендации: строить короткие предложения с

подлежащим и сказуемым, следить за логическими связками между

суждениями, по возможности, заменять все иностранные слова

русскими синонимами, выделять в каждом разделе только одну

главную мысль, точно ее формулировать, а затем обеспечивать

несколькими обоснованиями и примерами.

5. Грех догматизма. «Ничего нового и значимого нет, и уже не

может появиться. Все есть в трудах классиков. Тщетны любые потуги

их опровергнуть, превзойти или “развить”. Попробуйте-ка высказать

мне какую-то новую идею! Я тут же покажу, что она либо уже

содержалась в другой форме в текстах классиков, либо была ими

полностью опровергнута, либо вовсе не стоит внимания».86


86 Вот яркий пример столкновения с догматизмом и доморощенным

невежеством на конгрессе в Новосибирске:

- Вы судите о политэкономии, а какие современные направления и авторы в

отечественной и мировой науке Вам известны?

- А разве такие есть?

- Да и немало, сейчас весьма интенсивно развиваются исследования на стыке

экономики, политической науки, социологии, антропологии и психологии.

- Так ведь это все буржуазные теории!

- Пожалуй, да, уж точно они не пролетарские.

- Так ведь Маркс уже давно раз и навсегда опроверг все буржуазные теории!

Зачем же мне их знать?!

314


Распознать грех догматизма легко по неприятию всего нового и

навязчивым отсылкам к «священным именам». А вот освободить от

греха крайне трудно, если вообще возможно. Философские догматики

обычно агрессивны и непробиваемы. После провала нескольких

попыток убедить контрдоводами, примерами новых идей, лучше

отойти в сторону и оставить чрезмерно верных адептов наедине со

своими кумирами.

6. Грех вымороченности (пустой схоластики). Философ с таким

грехом говорит и мыслит пустыми словами, за которыми нет

предметного, а часто и смыслового содержания. В сочетании с

птичьим языком и догматизмом грех вымороченности дает почти

массовое заболевание среди философов, как отечественных, так и

зарубежных. Моды на слова и направления меняются. В России после

гегельянства и шеллингианства, концепций общинного социализма и

народничества, эмпириокритицизма и неокантианства приходят

пролетарский психоанализ, педология, затем материалистическая

диалектика, формационный подход и научный коммунизм. Потом

наступает черед кибернетики, системного анализа, культурологии и

цивилизационного подхода, постмодернизма, диалога культур,

аналитизма, феноменологии, информациологии, синергетики, транзитологии,

виртуалистики, дискурс-анализа, исследований глобализации и теперь уже кризисологии. Нельзя сказать, что любое из

этих и подобных направлений изначально и фатально пусто и

бессодержательно. Речь идет о том, что на одного мыслителя,

умеющего связывать соответствующие абстрактные понятия с

историческим и жизненным опытом, с научными фактами и

концепциями, приходится десять (если не сто или тысяча) тех, кто

просто повторяет те же слова в разных сочетаниях, пользуясь лишь

давно заезженными «примерами».87

87 Как известно, средневековую схоластику реабилитировали, а сугубо

абстрактные рассуждения Платона (например, в «Пармениде») и «первая

философия» Аристотеля (например, в «Метафизике») по праву считаются

вершинами чистого философствования. Почему же в XX и XXI вв. стало

неприемлемым то, что задало тон всей европейской философии

столетиями раньше? Пожалуй, главная разделительная черта определятся

появлением новых, постгалилеевских наук с эмпирическими основаниями

и общими теориями с объяснительной и предсказательной силой. В этой

принципиально новой ситуации, строго говоря, любая «первая

философия» (метафизика, онтология или гносеология) оправдана лишь в

той мере, в которой она прямо или косвенно помогает создавать новые

эмпирически обоснованные теории в той или иной области. Если же

современный философ пытается подражать древним авторитетам и

презрительно отвергает требования связи его рассуждений с опытом,

315


Грех вымороченности распознается через просьбы привести

примеры, проинтерпретировать конкретные ситуации, через вопросы о

связи рассуждений с достижениями современных наук

в соответствующей области. Жесткий отказ свидетельствует о

закоснелости в грехе, возможно, неизлечимости. Готовность

применять свои схемы к новым и новым реальным ситуациям,

готовность изучать чужие научные результаты, изменять и дополнять

свои схемы, понимание необходимости операционализации и

проверки, тем более, наличие направленности на верификацию и

фальсификацию своих тезисов — хорошие признаки. Такой философ

либо грешит схоластикой в рамках допустимого, либо вообще должен

быть признан безгрешным в данном отношении.

7. Грех аутизма (эзотеризм, «слоновокостность») — пожалуй,

самый легкий из перечисленных, во многом противоположный самым

тяжким первым двум грехам. «Какое мне дело до политики, власти,

общества, национальных, тем более глобальных, проблем? Знать

имена текущих правителей — уже неприлично для настоящего

мыслителя. Есть вечные великие книги, высокие идеи, есть солидная

традиция, есть сообщество таких же, как я, пусть небольшое,

замкнутое, но это люди, занимающиеся истинной чистой философией.

Пусть профаны называют это бесполезной “игрой в бисер” и никому

не нужной “башней из слоновой кости”. Философия жива такими, как

мы, а все остальные — невежи и бездари — с их житейскими,

политическими и глобальными проблемами пусть катятся ко всем

чертям!»

Вероятно, без некоторой доли греха аутизма (способности

отвлекаться от насущных забот, горестей и проблем окружения)

настоящих философов и настоящей философии действительно не

бывает. Однако чрезмерный аутизм выталкивает философию из жизни,

делает ее неактуальной, никому не нужной и не интересной,

выхолощенной, не привлекающей новые поколения. Как же отличить

допустимую долю философского аутизма от чрезмерной? Пожалуй, на

этот вопрос я отвечать не буду и оставлю его для дискуссии.


окружающей реальностью, научным знанием, то неминуемо впадает в грех

вымороченности — в пустую и бесплодную схоластику.

316


## ПРИЛОЖЕНИЕ 3.  Интервью о состоянии философии в России

А. С. Нилогов: Достаточно ли у современной философии

интеллектуальных сил для влияния на умы элит?

Н. С. Розов: После 1960-х гг. мировая философия находится

в глубоком упадке. Последние славные и действительно значительные

имена — это Жан-Поль Сартр и Карл Поппер.

Постмодернизм, скорее, выжигает способности к творческому

мышлению. За 30-40 лет его доминирования ничего, кроме

«деконструкций» и «симулякров», не появилось. Хуже того, то

позорище, которое творится как в массовой культуре, так и в политике,

в общественной жизни теперь как бы «легитимировано» несложными

постмодернистскими установками типа того, что «все равно все вокруг

— сплошные симулякры».

Надежды сторонников серьезной и честной философии на

аналитическую традицию (преимущественно англо-американскую и

финскую) также не оправдались. Фиксация не на бытии, мире, сути

вещей, сущности человека, общества, истории, а лишь на нюансах

словоупотребления и логики высказываний способна бесконечно

порождать рафинированные тексты по все более узким и

специализированным темам, но никакого значимого продвижения

в философском мышлении не дает.

А что с остальными направлениями? Здесь уже парадокс совсем

печальный. Философских направлений, обществ, журналов, книг —

пруд пруди. Казалось бы, расцветают все — от платоников и томистов,

гегельянцев, кантианцев и марксистов до феноменологов,

экзистенциалистов и теософов. Однако нет ни центра внимания, ни

принципиальных дискуссий, ни ярких идей и книг с долговременной

значимостью, ни новых славных имен.

Отсюда следует однозначно отрицательный ответ на поставленный

вопрос. Я не помню, чтобы общественные и политические лидеры

в последние десятилетия апеллировали к философии, особенно к

идеям современных философов. Но даже если когда такое и случилось,

скорее, это был сиюминутный риторический прием, поскольку в ином


88 Опубликовано в книге: Кто сегодня делает философию в России. Том III

(сост. А. С. Нилогов). М., 2015. С. 148-161.

317


случае направление с выросшей общественной значимостью

поднималось бы, расцветало, получало авторитет и известность. А

этого нет и в помине.

Ситуация усугубляется тем, что в XX веке мощное развитие

получили социальные науки, особенно такие, как социология,

экономика, политология. Соответствующие эксперты полностью

вытеснили философов с позиций «влияющих на умы элиты», причем

приходится с грустью признать, что во многом это заслуженно. От

знающего эмпирический материал и владеющего теорией социолога и

политолога мы вполне можем ожидать услышать что-то новое,

полезное, значимое, меняющее наш взгляд на те или иные вещи. А

теперь допустим: появляется философ на кафедре или на телеэкране.

Положа руку на сердце — ожидаем ли мы услышать что-то помимо

давно стершихся, захватанных и замусоленных высокопарных слов и

мыслей?

Можно ли считать русскую философию избыточным продуктом

русской литературы?

Один из потоков русской философии действительно рождался и

жил в более широком потоке русской литературы и литературной

критики. Главными фигурами здесь являются Достоевский и Толстой.

Но к тому же ряду принадлежат и Погодин, Писарев, Белинский,

Добролюбов, Герцен, Чернышевский, Мережковский, Розанов, Бахтин,

Пастернак, Солженицын, несмотря на огромные различия в идейной

направленности, масштабе дарований и т. п. Конечно же, дело здесь не

в «избыточности», а в слабости и полузапрещенности философской

деятельности, вплоть до откровенных репрессий по отношению к

свободной мысли как в царское, так и в советское время. В этих

условиях литература была главным каналом разговора с публикой об

общественных, нравственных, мировоззренческих вопросах.

Наряду с этим, развивалась, но со своими остановками и провалами,

академическая «профессорская» философия. До сих пор самой яркой

фигурой здесь остается Владимир Соловьев. Он был не чужд

литературе, писал стихи, но здесь, скорее, поэтическое творчество как

бы выплескивалось из его мощной и добротной философии (притом,

что я почти по всем пунктам с ним не согласен). Несмотря на

репрессивность и удушающий режим советской эпохи,

в академической традиции появлялись такие крупные фигуры, как

Лосев, Асмус, Копнин, Ильенков, Мамардашвили. Никакой

включенности в литературный процесс здесь уже не было.

318


Как следует относиться к такому феномену, как популяризация

философии в рамках массовой культуры?

Вопрос непростой. С одной стороны, у каждого профессионального

философа не может не вызывать раздражение жонглирование

сакральными для нас именами мыслителей, фамильярное

бравирование упоминанием дорогих для нас понятий и категорий.

Вообще говоря, такова типичная, ожидаемая и социологически хорошо

объясняемая реакция сидящих в своей «башне из слоновой кости»

представителей абстрактного и «высоколобого» рода занятий на то,

что «башню» эту вдруг стали ломать, а редкие и бережно хранимые

священные реликвии пустили в расход на рекламу, пиар и дешевое

позерство, хоть на телеэкране, хоть в личном блоге.

С другой стороны, «дух веет где хочет». Мировоззренческие,

нравственные, экзистенциальные проблемы никуда не пропали, они

волнуют, пусть по-новому, каждое приходящее поколение. Кто-то

пропустит мимо ушей отвлеченные идеи и незнакомые имена, а кто-то

залезет в «Википедию», потом, глядишь, возьмется за серьезную

статью, книгу, поступит на философский факультет. Не нужно

исключать опять же действия социальных закономерностей: массовая

культура всегда рождает и контрдвижение — против всего расхожего,

низкопробного, против «попсы» и проч. В соответствующих

сообществах, кружках молодежи символом престижа и членства

нередко становится чтение необычных, малоизвестных книг, в том

числе и философских. А бывает и так, что взявшись за книгу вначале

ради личного самоутверждения, молодой человек втягивается и уже

начинает всерьез интересоваться философией.

Поэтому, коротко, ответ таков. Массовая культура захватывает,

перемалывает и выплевывает все без исключения. Никакие запреты

(помимо значащихся в законах о печати и СМИ) здесь и не возможны

и не нужны. Относиться к такой «популяризации» философии следует

снисходительно, без раздражения. Просто самим делать свое дело

честно и всерьез.

Довольны ли вы реакцией российских интеллектуалов на выход

вашей книги "Колея и перевал: макросоциологические основания

стратегий России в XXI веке" ?

Скажу так: уровень моего довольства средний, но с

оптимистическим взглядом на судьбу книги в будущем. Большим

громким событием в интеллектуальной жизни России книга не стала

— никаких иллюзий по этому поводу быть не может.

При этом в ведущих интеллектуальных центрах Москвы о книге, о

результатах исследования российских циклов, о стратегиях

преодоления этой «колеи» я рассказывал: в Институте философии

319


РАН, в Высшей школе экономики (в Фонде «Либеральная миссия», на

семинаре посравнительному анализу развития постсоциалистических

обществ и на Социологическом факультете), на философском

факультете МГУ, в ИНИОНе, Шанинке, РГГУ. Также были лекции,

доклады, диспуты на Полит.Ру (в «Билингве» и в кафе «ПирОГИ» на

Сретенке), в Школе культурной политики, в Библиоглобусе, в Клубе

политических блогеров им. И. Канта, на Радио «Свобода»,

в Независимом информационном центре, в московском бюро РосБалта

и др.

В Санкт-Петербурге я выступал с докладами по результатам книги

в Институте социологии, в Леонтьевском центре, в Географическом

обществе, на Днях философии в ЛГУ (на секции геополитики), на

местном телевидении, в тамошнем РосБалте. Также было несколько

выступлений в Институте истории и археологии Екатеринбурга,

в университетах Красноярска, Омска, Новосибирска, Горноалтайска.

В обсуждениях участвовали, в том числе в качестве оппонентов,

такие известные интеллектуалы как:

 философы И. А. Гобозов, А. А. Гусейнов, В. Н. Карпович

(Новосибирск), В. И. Кудашов (Красноярск), А. И. Липкин,

В. В. Миронов, К. Х. Момджян, В. И. Разумов (Омск), В. Г. Федотова, С. А. Шаракшанэ, П. Г. Щедровицкий;

 историки Л. С. Васильев, Э. С. Кульпин, Б. Н. Миронов (Спб);

 социологи Г. М. Дерлугьян (Чикаго), И. М. Клямкин, С. Г. Кордонский, О. И. Шкаратан, В. А. Ядов;

 политологи, экономисты, культурологи М. Н. Афанасьев, Р. В. Вишневский, С. Н. Гавров, Д. В. Драгунский, М. В. Ильин,

А. Кузьмин, В. В. Лапкин, С. А. Магарил, В. Э. Матизен, Г. О. Павловский, В. И. Пантин, А. А. Пионтковский,

С. С. Сулакшин, В. Л. Шейнис, И. Г. Яковенко;  специалисты  по клиодинамике (теоретической

и математической истории) Л. Е. Гринин (Волгоград),

А. В. Коротаев, С. Ю. Малков, С. Н. Нефедов (Екатеринбург),

П. В. Турчин (Коннектикут—Москва), С. В. Цирель (СПб),

и многие другие (прошу прощения у тех, кого не назвал).

Многим хорошим и умным людям я книгу выслал или передал

через друзей и коллег, но они по разным причинам в обсуждении не

приняли участие — от историка А. Л. Янова (уже в летах и живет

в Нью-Йорке) до бизнесмена М. Б. Ходорковского (сидит в тюрьме).

Все обсуждения без исключения были живые, яркие. Разумеется,

многие были не согласны с моими идеями, иногда даже запальчиво

спорили, но было видно, что никто не оставался равнодушным. Книга

320


явно заинтересовала. А это уже большая радость для автора — годы

работы потрачены не зря.

Дальше книга будет жить своей жизнью. У меня есть серьезные

основания ожидать роста ее значимости, неуклонного расширения

интереса к ней. Все дело в том, что российские циклы отнюдь не

закончились. При каждом последующем витке эта цикличность будет

все больше и больше волновать исследователей. Непременно будут

вестись поиски, исследования внутреннего механизма циклов. А где

эти вопросы были рассмотрены наиболее систематично, на

фундаменте социальной онтологии и наиболее конструктивных

моделей исторической динамики? Именно в книге «Колея и перевал».

Разумеется, с книгой будут спорить, результаты будут опровергать

— без этого никак нельзя. Но обращаться к ней будут непременно, а

может быть, и изучать в университетах. Впрочем, в нескольких местах

этот процесс уже начался. Так что, несмотря на негромкое вхождение

книги в современное интеллектуальное пространство России, на ее

будущую судьбу я смотрю с оптимизмом.

Читайте о книге «Колея и перевал» на моем сайте:

www.nsu.ru/filf/rozov/publ/kol-per.htm, основные идеи и результаты

представлены в открытом доступе:

www.nsu.ru/filf/rozov/publ/preodolenie.htm. Ну а заказать ее можно во

множестве интернет-магазинов, достаточно в любом поисковике

набрать мою фамилию и название книги.

Что вы можете сказать о современной русской философии?

Какие имена бы назвали?

Современная философия в России переживает тот же затяжной

упадок, провальный период, что и мировая философия, но еще со

многими отягощениями: не изжиты последствия советской эпохи,

когда «единственно верная» философия принудительно вдалбливалась

во всех школах и вузах. Марксисты-ленинцы почти повсеместно

«перековались» в православных патриотов-державников,

в «политологов» и «культурологов», что уже дискредитировало

в общественном сознании как патриотизм, так и соответствующие

дисциплины.

Спрашивать философа о значимых современниках — всегда было,

есть и будет делом неблагодарным. Как известно, по-настоящему мы

чтим только мертвых коллег.

Чтобы уйти от всегда сомнительного субъективизма в раздаче

репутационных «слонов», попробую применить операциональный

критерий. К идеям и книгам какого моего российского коллеги я

обращался для прояснения каких-то философских вопросов и чью

321


книгу я всерьез рекомендовал ученикам, готовящим магистерские,

кандидатские, докторские диссертации?

Увы, возникает только одно имя, и я его с удовольствием называю:

Вячеслав Семенович Степин, академик РАН, бывший директор

Института философии РАН. Буквально на днях я рекомендовал моему

магистранту его книгу « Теоретическое знание».

Сразу вспоминаю, что именно со Степиным почти в каждый мой

приезд в Москву у нас были продолжительные философские

дискуссии. Когда я приезжал в институт, он запирал свой

директорский кабинет, мы подолгу беседовали. Оказывается, он читал

все мои последние книги. Мы редко с ним соглашались, но его

искренний интерес к существу дела, солидность философской базы

рассуждений вызывают огромное уважение.

Когда я привозил в Москву Рэндалла Коллинза, Степин

председательствовал на обсуждении книги «Социология философий»,

просидел с нами целый день, потом уже в его кабинете мы с ним и

Коллинзом просидели допоздна и, взбадриваемые крепкими

напитками, продолжали дискуссию.

Многим известно, насколько высоко я ставлю Коллинза, неизменно

восхищающего силой, свежестью и конструктивностью творческого

мышления, но в тот день беседа велась на «поле» Степина. Речь шла о

движущих силах развития экспериментов в естествознании. Главным

движителем развития экспериментальной практики в физике было

либо самостоятельное развитие лабораторного оборудования (тезис

Коллинза), либо автономное развитие физического теоретического

мышления (тезис Степина). Интересно и поучительно было наблюдать,

как Степин, опираясь на свою бесспорную эрудицию в истории

физики, одолевал своими аргументами Коллинза. Это была

интеллектуальная дуэль на самом высоком уровне, и я испытал вполне

патриотическую гордость, видя как наш отечественный философ,

пусть и на своем «поле», опрокидывает фактической и логической

аргументацией возражения звезды американского интеллектуального

мира — Коллинза, который ведь во многом использует стратегию

«собирателя сливок» и иногда поддается авторитету своих источников.

Как вам кажется, правомерно ли применять коллинзовскую

методологию оценки интеллектуальных достижений той или иной

нации к русской философии? Или для каждой национальной

философии требуется аутентичная ей методология исследования и

оценки?

Вопрос странный. Если внимательно прочесть «Социологию

философий» Р. Коллинза, то можно легко убедиться: данная

методология прекрасно работает как для интеллектуалов Древней

322


Греции и Китая, для немецких идеалистов, французских просветителей

и экзистенциалистов, так и для таких экзотических для нас

философских традиций, как японская, арабская и еврейская.

С чего бы это вдруг для России она перестала работать? Может

быть, для российских философов не имеют значения эмоционально

насыщенные ритуалы (дискуссии)? Связи личных знакомств?

Разделение на фракции? Стремления к достижению высокой

репутации? Связи учитель—ученик? Перестройки интеллектуальных

сетей? Сдвиги в организационной основе философского творчества

(кто, где и за что получает заработную плату)? Обнаружение глубоких

затруднений?

Все это, бесспорно, имеет место быть и в наших палестинах, а

значит, и подход Коллинза вполне релевантен. Попытки его применить

уже делались, но, к сожалению, пока без достаточной систематичности

и основательности.

Возможно ли, на ваш взгляд, провести точный водораздел между

свободой воли, свободой мысли и свободой слова на законодательном

уровне (случай 282-й статьи УК РФ)?

Сразу оговорюсь, что не являюсь экспертом в правовых вопросах.

Содержание преступного деяния описывается в данной статье

таким образом: «Действия, направленные на возбуждение ненависти

либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы

лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения,

отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо

социальной группе, совершенные публично или с использованием

средств массовой информации».

Известны неоднократные злоупотребления этой статьей, когда под

нее подводили общественную критику (как правило, справедливую, но

ведь это здесь неважно!) начальников, чиновников, милиционеров-

полицейских, прокуроров, судей, ФСБ-шников и т. п. Очевидна

необходимость четкого закрепления в законе отличий критики (всегда

законной и необходимой) от «возбуждения ненависти либо вражды, а

также унижения достоинства человека». Есть ситуации, когда не

только критика, но и гневные негодующие высказывания, даже

ругательства никак не могут быть основанием для применения такой

статьи. Вот, допустим, ОМОНовцы бьют дубинками по головам

мирных демонстрантов, ломают им руки, топчут упавшую женщину.

Видя это, нормальный человек вполне может воскликнуть что-нибудь

типа: «Негодяи! Гады! Не смейте трогать! и т. п.». И что теперь —

тащить такого человека в кутузку, давать ему срок за то, что он

«унизил достоинство» или «возбудил ненависть» к этим ОМОНовцам

как «социальной группе»?

323


Вот такого рода вопросы точно нуждаются в нормальной

правовой проработке, тогда как вопрос о различении между

«свободой воли, свободой мысли и свободой слова»

представляется мне сейчас пустой и устаревшей схоластикой.

Как сегодня проявляется противостояние столичной и

провинциальной философии в России? Как вы в целом оцениваете

уровень так называемой вузовской философии, занятой по

преимуществу воспроизводством самой себя?

В провинции уровень преподавания философии и

философского творчества представляется весьма низким. На

философских конгрессах доля невежд и чудаков, мнящих себя

светочами мысли, скандально велика. После

Конгресса в Новосибирске (август 2009 г.) я написал про это в «Вестнике

РФО» полушутливую заметку «Семь смешных философских

грехов». В Москве и Санкт-Петербурге, отчасти и в крупных

университетских центрах провинции (Новосибирск, Томск,

Екатеринбург, Ростов-на-Дону) уровень, разумеется, выше, но

остается чрезмерной зависимость от новых волн

интеллектуальной моды, поступающих из Европы и США. И дело

здесь не во вреде идейного импорта (я сам активно принимаю

в нем участие переводными альманахами и книгами), а в том, что,

не успев освоить один пласт идей, связать его с традицией,

поставить и решить соответствующие проблемы, наша

интеллектуальная публика перескакивает на новую свежедоставленную

моду, углубляя тем самым колею провинциализма. Причем

в этом  смысле провинциализм москвичей, гордящихся своей принадлежностью к эзотерике

феноменологизма или последних писков постмодернизма, еще

более удручает, чем честная провинциальная отсталость

православных державников из российской глубинки.

Как для столичных, так и для провинциальных философов, а

шире — гуманитариев, характерно также отчуждение от теории,

деградация теоретического мышления, о чем я написал в статье

«(Не)мыслящая Россия: антитеоретический консенсус как

фактор интеллектуальной  стагнации»

(www.nsu.ru/filf/rozov/publ/nonthinking.htm)89.

Анализу кризиса современной российской философии и путям

его преодоления посвящен целый раздел книги « Философия и

теория истории» (http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/fti/fti7-1.htm).

89 См. главы 7-9 настоящего издания.

324


Коротко, перспективные векторы развития философии состоят

в следующем:



Перестать отмежевываться от наук, напротив, максимально

сотрудничать с учеными-предметниками, ставить и решать

трудные онтологические и методологические проблемы на

стыке наук;

на ближайшие десятилетия наиболее

перспективным для философского осмысления является

обширный круг социальных, гуманитарных, психологических и

исторических наук;

Перестать зависеть от единственной организационной основы

(жалования в вузе или нии), автономия философии достигается

только через множественность организационных основ;

Преодолевать «направленческую местечковость», эзотеризм и

схоластику; поднимать смелые философские дискуссии, прямо

касающиеся актуальных общественных и политических

проблем, вовлекать в них философов и ученых самых разных

направлений мысли;

Преодолевать провинциализм как изоляционистского толка

(«особнячество» патриотов-державников из «глубинки»), так и

покорного следования каждой новой западной моде

(«низкопоклонство» столичных космополитов); требуемой

альтернативой является включение в разработку корпуса

актуальных проблем мировой философии, но на основе как

накопленной отечественной традиции, так и всех ранее

заимствованных интеллектуальных достижений; активные

публикации в лучших зарубежных философских журналах —

вот что приведет к новому расцвету отечественной философии;



Выйти из оборонительной позиции («не обижайте нас,

философов, оставьте нам хоть какое-то местечко») и занять

наступательную позицию, взяв качестве образцов хоть сократа,

платона и аристотеля, хоть декарта и бэкона, хоть немецких

идеалистов, хоть венский кружок, хоть французских

экзистенциалистов, хоть наших чаадаева, соловьева и бердяева.

Философия теперь, как и раньше, способна ставить и решать

проблемы, не доступные никаким другим направлениям мышления.

Теперь остается малое: показать, умеем ли мы это делать.

## Литература

Аблажей А. М. Неолиберальный контекст постсоветской науки //

Вестник НГУ. Сер. Философия и право. 2012. Т. 10, № 3. С. 55-60.


Абрамов А. И.,Коваленко А. В. Историко-философская преемственность в русской философской мысли XVIII века //

Философская и социологическая мысль. Киев, 1989. № 6.С. 49-61.


Анатомия кризисов. М.: Наука, 1999.


Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН; Кучково поле,

2001.


Апресян Р. Г. О праве лгать // Логосю 2008ю № 5. С. 4-18.


Атманских А. С. Философия в России: диалог двух традиций // Философия и общество. 2008. № 1(49). С. 159-175.


Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. От прошлого к будущему. Новосибирск: Сибирский Хронограф,

1997.


Беляева А. А. Анализ роли интеллектуалов в артикуляции протестных

настроений в России с конца 2011 г. по настоящее время. М.: ГУ ВШЭ, 2014.

URL: https://www.hse.ru/data/2014/05/22/1321838238/вкр-Беляева.docx.


Бжезинский Зб. Великая шахматная доска (Господство Америки и его

геостратегические императивы). М.: Международные отношения, 1998.


Билалов М. И. Философия истины в коммуникативном пространстве

познавательных культур // Вестник РФО. 2016. № 1. С. 10-12.


Блур Д. Сильная программа в социологии знания // Логос. 2002. № 5-

6. С. 162-185.


Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV—

XVIII вв. Т. 3. Время мира. М.: Прогресс, 1992.


Валлерстайн И. Изобретения реальностей Времени-Пространства: к

пониманию наших исторических систем // Структуры истории.

Альманах «Время мира». Вып. 2. Новосибирск: Сибирский

Хронограф, 2001. С. 73-89.


Вертгеймер М. Продуктивное мышление. М.: Прогресс, 1987.


Вишневский А. Г. Пять вызовов нового века // Мир России. 2004.

Т. XIII, № 2. С. 3-23.


Вишневский Р. В. Модернизационные циклы в истории России / Теория предвидения и будущее России. Материалы V

Кондратьевских чтений. М.: Международный фонд Н. Д. Кондратьева, 1997. С. 167–173.


326


Владимиров В. Русская трагедия. Советские люди на стороне Третьего Рейха, 1941-1945 //АПН.

13.03.2013. http://www.apn.ru/special/article23951.htm.


Волков А. Е., Ливанов Д. В., Фурсенко А. А. Высшее образование: повестка 2008—2016 / Российское образование: тенденции и

вызовы: сб. ст. и аналитических докл. М.: Изд-во «Дело» АНХ, 2009. С. 11-18.


Власенко К. И. Концепции истории русской философии: конец XIX—начало XX в. // Вестник МГУ. Сер. Философия. 1988. № 5.

С. 16-23.


Война и геополитика. Альманах «Время мира». Вып. 3. Новосибирск: НГУ, 2003.


Воробьева Л. М. Прибалтика  на разломах международного соперничества. От нашествия крестоносцев до Тартуского

мира 1920 г. М.: ФИВ, 2013.


Время мира. Вып. 1. Историческая макросоциология в XX веке. Новосибирск: НГУ, 2000.


Гельман В. Я. Выбор интеллектуала: эмиграция или самоцензура? //Слон. 03.06.2013.


Гельман В.Я. Модернизация, институты и «порочный круг» постсоветского неопатримониализма. Спб.: Изд-во Европейского ун-та в СПб., 2015. (Препринт, М-41/15).


Гемпель К. Функция общих законов в истории // Время мира. Вып. 1. Историческая макросоциология в XX веке. Новосибирск: НГУ,

2000. С.13-26.


Голдстоун Дж. К теории революции четвертого поколения // Логос. 2006. № 5. С. 139-187.


Гольцов А. Г. Трансформации геополитического порядка на постсоветском пространстве // Полития. 2016. № 1 (80). С. 54-72.


Грудзинский О. А. Университет как предпринимательская организация (структура) / Социология образования перед новыми

проблемами. М., Омск, 2003. С. 212-229.


Гудков Л. Д. Негативная идентичность. Статьи 1997–2002 годов. М.: Новое литературное обозрение, «ВЦИОМ-А», 2004.


Гуриев С. М. Наше самое высшее образование / Российское образование: тенденции и вызовы: сб. ст. и аналитических

докл. М.: Изд-во «Дело» АНХ, 2009. С. 63-70.


Гуриев С. М. Три источника — три составные части экономического империализма // Общественные науки и современность. 2008.

№ 3. С. 134-141.


Даймонд Дж. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают. М.: АСТ, 2008.


327


Диксон П. Фабрики мысли. М.: Прогресс, 1976.


Донских О. А. Несколько замечаний о «гуманитарной составляющей» образования // Высшее образование в России. 2009. № 4. С. 90-

93.


Дубовцев В. А., Розов Н. С. Природа «русской власти»: от метафор — к концепции // Полис. 2007. № 3. С. 8-23.


Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М.: Канон, [1893]1996.


Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд. СПб: Союз, [1897] 1998.


Жарков В. Фейк геополитики. Еще раз о том, как геополитические интересы мешают нам жить // Новая газета. 22.11.2014.


Зубов А. Тщета геополитики: вызов геополитики и ответ новой Европы // Новая газета. 13.01.2016.


Иванов В. Блицкригом по науке // Независимая газета. 16.06.2015. https://www.ras.ru/digest/showdnews.aspx?id=c6b41850-ffa2-

43a2-9291-cdde8dd89591.


Иванчик К. Наукой должны управлять ученые // Полит.Ру. 26.03.2016. http://polit.ru/article/2016/03/26/ivanchik_speech/.


Иноземцев В. Л. Хорошее образование в России — миф // Ведомости. 03.10.2011.


Кант И. О мнимом праве лгать из человеколюбия / Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, [1797] 1980. С. 232-237.


Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане / Кант И. Собр. cоч. в 8 тт., М.: Изд-во «Чоро». Т. 8. [1784] 1994.

С. 12-28.


Карнейро Р. Л. Теория происхождения государства / Раннее государство, его альтернативы и аналоги: Сб. статей.

Волгоград: Учитель, [1970] 2006. С. 55-70.


Карнейро Р. Культурный процесс / Антология исследований культуры. Т. 1. СПб.: Университетская книга, 1997. С.421-438.


Касавин И. Т. Мегапроекты и глобальные проекты: наука между утопией и технократией // Вопросы философии. 2015. № 9.

С. 41-56.


Клейн Л. Судьба Академии и судьба страны // Троицкий вариант. 13.08.2014.


Коллинз Р. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002.


Коллинз Р. Макроистория. Очерки социологии большой длительности. М.: УРСС, 2015.


Кордонский С. Сословная структура постсоветской России. М.: Институт фонда «Общественное мнение», 2008.


328


Коротаев А. В. Социальная эволюция: факторы, закономерности, тенденции. М.: Восточная литература, 2006.


Кочеров С. Есть ли будущее у философии? // Credo New. 2015. № 4. С. 51-63.


Красиков В. И. Русская философия today. М.: Водолей Publishers, 2008.


Кребер А. Стиль и цивилизации. Конфигурации развития культуры // Антология исследований культуры. Т. 1. М.: Университетская

книга, 1997. С. 465-498.


Кувакин В. А. Религиозная философия в России: начало ХХ века. М.: Мысль, 1980.


Кугель С. А., Ащеулова Н. А. Мотивация и направления профессиональной мобильности ученых в условиях перехода к рыночным отношениям / Годичная научная конференция 1998. М.: ИИЕТ РАН, 1999. С. 192-194.


Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1977.


Куш М. Социология философского знания: конкретное исследование и защита // Логос. 2002. № 5-6. С. 104-134.


Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М.: Медиум, 1995.


Лекторский В. А. Рациональность как ценность культуры // Вопросы философии. 2012, № 5. С.26-34.


Летаров А. ФАНО и принципы целеполагания в науке // Троицкий вариант. 05.05.2015. С. 6-7. http://trv-science.ru/2015/05/05/fano-

i-principy-celepolaganiya-v-nauke/.


Лосев А. Ф. Основные особенности русской философии. / Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М.: Политиздат, 1991.

С. 509-514.


Лэйси Х. Свободна ли наука от ценностей? Ценности и научное понимание. М.: Логос, 2001.


Макродинамика: закономерности геополитических, социальных и культурных изменений (Теоретическая история

и макросоциология, вып. 2). Новосибирск: Наука, 2002.


Медведев С. Соблазн геополитики // Новая газета. 03.10.2014.


Межуев Б. Геополитика / Мыслящая Россия. Картография современных интеллектуальных направлений. М.: Фонд

«Наследие Евразии». 2006. С. 284-298.


Методические рекомендации по распределению субсидий, предоставляемых федеральным государственным

учреждениям, выполняющим государственные работы в сфере научной (научно-исследовательской) и научно-технической

деятельности / Минобрнауки России. 2015.

https://www.ras.ru/FStorage/Download.aspx%3Fid%3D60e0ada3-07f4-4ce5-b1c3-15393219c0ce.


329


Митина Д. Шпаргалка академика Полтеровича — сжато и исчерпывающе о реформе РАН // Русский обозреватель,

01.09.2013. http://www.rus-obr.ru/blog/26165.


Мыслящая Россия. Картография современных интеллектуальных направлений. М.: Фонд «Наследие Евразии», 2006.


Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Екатеринбург: Изд-во УрГУ,

2005.


Нехаев А. On the Origin of Academic Species: формирование идейных ниш и μίμησις среди научных форм жизни //

Антропологический форум. 2013. № 19. С. 94-106.


Николаев В. Г. Многомерные и редукционистские стратегии в чикагской социологии: случай человеческой экологии //

Социологический журнал. 2009. № 2. С. 21–33.


Новиков А. Г. Актуальные философские проблемы XXI века // Вестник Ярославского гос. ун-та. 2009. Т. 6. № 1. С. 138-140.

http://cyberleninka.ru/article/n/aktualnye-filosofskie-problemy-xxi-veka.


Огурцов А. П. Поражение философии // Vox/Голос. 2013. Вып. 15. http://www.intelros.ru/readroom/vox/15-2013/22706-porazhenie-

filosofii.html.


Олейник А. Н. Расширенная версия теоремы Коуза и пределы экономического империализма // Общественные науки и

современность. 2008. № 4. С. 147-162.


Омельченко Н. В. О значении мечты. http://cyberleninka.ru/article/n/o-znachenii-mechty.


Охоцимский А. Философия мечты. 2013. http://proza.ru/2013/03/19/139.


Пантин В. И., Лапкин В. В. Политическая модернизация России: Циклы, особенности, закономерности. М.: Русское слово,

2007.


Пивоваров Ю. С. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М.: РОССПЭН, 2006.


Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. М.: Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992.


Поппер К. Логика и рост научного знания. М.: Прогресс, 1983.


Проблемы и задачи 3-й конференции научных работников // Троицкий вариант. 19.05.2015. http://trv-science.ru/2015/05/19/problemy-i-

zadachi-3-konferencii-nauchnykh-rabotnikov/.


Прокофьев А. В. Принцип согласия и применение силы // Вопросы философии. 2014. № 12. С. 35-44.


330


Пуанкаре А. О науке. М.: Наука, 1990.


Пшеничнов И. Вернемся к нашим… муравьям // Троицкий вариант. 02.06.2015. http://trv-science.ru/2015/06/02/vernemsya-k-nashim-

muravyam/.


Радаев В. В. Экономические империалисты наступают! Что делать социологам // Общественные науки и современность. 2008.

№ 6. С. 116-123.


Разработка и апробация метода теоретической истории (Теоретическая история и макросоциология. Вып. 1). Новосибирск: Наука,

2001.


Резолюция Ученого совета Института философии РАН от 12.05.2015.

http://iph.ras.ru/12_05_2015.htm.


Реформа науки: алгоритм успеха // Scientific.ru. 2005. http://www.courier-edu.ru/cour0505/5200.htm.


Родный А. М. Институциональные и когнитивные барьеры профессиональной мобильности ученых // Социология науки и

технологий. 2014. Т. 5. № 5. С. 46-60.


Розанов В. В. Природа и история. СПб.: Изд. П. П. Перцова , 1903.


Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск: НГУ, 1995.


Розов Н.С. Структура цивилизации и тенденции мирового развития. Новосибирск: НГУ, 1992.


Розов Н. С. Философия гуманитарного образования: Ценностные основания и концепция базового гуманитарного образования

в высшей школе. М.: Исслед. центр проблем подготовки специалистов, 1993.


Розов Н. С. Национальная идея как императив разума: Эскиз геоэкономической и социокультурной стратегии России для

XXI века // Вопросы философии. 1997. № 10. С. 13–28. http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/national-idea.htm.


Розов Н. С. Ценности в проблемном мире: философские основания и социальные приложения конструктивной

аксиологии. Новосибирск: НГУ, 1998. http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/val/.


Розов Н. С. Философия и теория истории. Кн. 1. Пролегомены. М.: Логос, 2002. http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/fti/.


Розов Н. С. Причины долговременной значимости философских проблем (Что делает философскую проблему великой?)

Вестник НГУ. Сер. Философия и право. Т. 1. № 1. 2003. С. 5-21.


Розов Н. С. Историческая макросоциология: методология и методы. Новосибирск: НГУ, 2009.


Розов Н. С. Колея и перевал. Макросоциологические основания стратегий России в XXI веке. М.: РОССПЭН, 2011.


331


Розов Н. С. Неопатримониальные режимы: разнообразие, динамика и перспективы демократизации // Полис. Политические

исследования. 2016. № 1. С. 139-156.


Рорти Р. Философия и будущее // Вопросы философии. 1994. № 6. С. 29-34.


Рорти Р. Справедливость как более широкая лояльность // Логос. 2007. № 5. С. 54-69.


Российское образование — 2020: модель образования для экономики, основанной на знаниях. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.


Сартр Ж.-П. Экзистенциализм — это гуманизм. М.: Изд-во иностр. лит., 1953.


Смирнов А. В. Философия и вызовы XXI века. Выступление на Российской научной конференции «История философии:

вызовы XXI века». М.: Институт философии РАН, 15-16 ноября 2012 г. http://iph.ras.ru/page21538024.htm.


Соколов М. Реформируем ли Соцфак МГУ? // Полит.Ру. 25.05.2007. http://www.polit.ru/article/2007/05/25/socfak/.


Соколов М. Фреймы и территории: несколько заключительных соображений по поводу дискуссии в «Антропологическом

форуме» // Антропологический форум. 2013. № 19. С. 218–232.


Соколов М. Социология как чудо // Социология власти. 2015. Т. 27. № 3. С. 13-57.


Соколов М., Титаев К. Провинциальная и туземная наука // Антропологический форум. 2013а. № 19. С. 239-275.


Соколов М., Титаев К. Ответ критикам // Антропологический форум. 2013б. № 19. С. 215–218.


Солонин М. 22 июня, или когда началась Великая Отечественная война? М.: Яуза, Эксмо, 2006.


Степин В. В. Теоретическое знание. Структура и историческая эволюция. М.: Прогресс-Традиция, 2003.


Стинчкомб А. Геополитические понятия и военная уязвимость // Война и геополитика. Альманах «Время мира». Вып. 3.

Новосибирск: НГУ, 2003. С. 288-300.


Структуры истории. Альманах «Время мира». Вып. 2. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.


Тамбовцев В. Л. Перспективы экономического империализма // Общественные науки и современность. 2008. № 5. С. 129-136.


Тамбовцев В. Л. Правила как основа институтов // Общественные науки и современность. 2014. № 3. С. 130-139.


Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства, 990—1992 гг. М.: Территория будущего, 2009.


Турчин П. В. Историческая динамика. На пути к теоретической истории. М.: ЛКИ/УРСС, 2007.


332

Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе ХIХ в. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2002.


Утюжников С. В. Моделирование распространения загрязнений над большим пожаром в атмосфере // Соросовский

образовательный журнал. 2001. № 4. С. 122-127.


Фельдман Д. М. О правилах мировой политики // Вопросы философии. 2012. № 5. С. 35-46.


Фисун А. А. К переосмыслению постсоветской политики: неопатримониальная интерпретация // Политическая

концептология. 2010. № 4. С. 158-187.


Фрадков А. Бюрократизация как способ разгрома науки и удушения ученых // Троицкий

вариант. 02.06.2015. http://trv-science.ru/2015/06/02/byurokratizaciya-kak-sposob-razgroma-nauki/.


Хинтикка Я. Философские исследования: проблемы и перспективы // Вопросы философии. 2011. № 7. С. 3–17.


Хоружий С. С. Философский процесс в России как встреча философии и православия // Вопросы философии. 1991. № 5. С. 25-57.


Хоцей А. С. Проблема смысла истории с точки зрения логики // Философия и общество. 2005. № 3. С. 26-69.


Целищев В. В. Философский переписчик: переводы и размышления. Новосибирск: ОмегаПресс, 2014.


Цымбурский В. Л. Геополитика как мировидение и род занятий // Полис. 1999. № 4. С. 7-28.


Шкредов И. Математика: невозможность планирования, принуждения и контроля // Троицкий вариант. 02.06.2015.


Эрн В. Ф. Логос русской философии / Эрн В. Ф. Сочинения. М.: Правда, 1991.


Юм Д. Трактат о человеческой природе / Юм Д. Собр. соч. в 2-х т. М.: Философское наследие, [1739]1965.


Янов А. Л. Тень Грозного царя. Загадки русской истории. М.: КРУК, 1997.


Яновский К. Э. Несколько примеров методологии, или «Экономистам не в чем каяться!» // Общественные науки и современность.

2009. № 2. С. 125-137.

Badash L. A. Nuclear Winter’s Tale. Cambridge (Mass.): MIT Press, 2009.

Baldridge J. Power and Conflict in the University. Research in sociology of Complex Organizations. N. Y.: John Wiley and Sons, 1971.

Bendix R. Kings or People: Power and Mandate in Rule. Berkeley: Univ. of California Press, 1978.

Bottomore T. B. Some Reflections on the Sociology of Knowledge // British J. of Sociology. Vol. 7, no.1, 1956. P. 52-58.

333

Castoriadis C. The Imaginary Institution of Society. Cambridge (Mass.): MIT Press, 1998.

Carneiro R. The Circumscription Theory: Challenge and Response // American Behavioral Scientist. 1988. Vol. 31. P. 497-511.

Collins R. Conflict Sociology. N.Y.: Academic Press, 1975.

Collins R. Socially Unrecognized Cumulation // The American Sociologist. 1999. Vol. 30, no 2. P. 41-61.

Collins R. Interaction Ritual Chains. Princeton, Oxford: Princeton University Press, 2004.

Davidson D. Actions, Reasons, and Causes / Davidson D. Essays on Actions and Events. Oxford: Clarendon Press, 1984. P. 3-20.

Downing B. The Military Revolution and Political-Change: Origins of Democracy and Autocracy in Early Modern Europe. Princeton

(N. J.): Princeton Univ. Press, 1993.

Eklund M. Trends in philosophy // Philosophical eye. 2011. November. https://thephilosopherseye.com/2011/11/22/the-future-of-

philosophy-trends-in-philosophy%E2%80%A8-by-matti-eklund/.

Frances B. The Golden Age of Philosophy. 2016. http://bryanfrances.weebly.com/blog/golden-age-of-philosophy.

Fuchs S. Against Essentialism. A Theory of Culture and Society. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press. 2001.

The Future for Philosophy (Ed. by Brian Leiter). Oxford: Oxford Univ. Press, 2006.

Hellie R. The Structure of Russian Imperial History // History and Theory. Studies in the Philosophy of History. 2005. Vol. 44, no 4. P. 88-112.

Hughes A. L. The Folly of Scientism // The New Atlantis. The J. of Technology and Society. 2012. Fall. P. 32-50.

Kar A. Classifying Dreams! // Food for Thought http://anirbankar.com/category/philosophy-of-dreams/

Kripke S. Naming and Necessity. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1980.

Lachs J. The Future of Philosophy // Proceedings and Addresses of the American Philosophical Association. 2004. Vol. 78, no 2. P. 5-14.

Mann M. The Sources of Social Power. Vol. 1. N. Y., Cambridge (Mass.): Cambridge Univ. Press, 1986.

Mann M. The Sources of Social Power. Vol. 2. N. Y., Cambridge (Mass.): Cambridge Univ. Press, 1993.

McNeill W. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society since AD 1000. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1982.

Millet J. The Academic Community. An Organizational Essay. N. Y.: McGraw-Hill, 1962.

334

Moore B. Social Origins of Dictatorship and Democracy. Boston: Beacon Press, 1966.

Mulgan T. The Future of Philosophy // The Philosophers’s Eye, 2011. November. https://thephilosopherseye.com/2011/11/21/the-future-

of-philosophy-by-tim-mulgan/.

Parker G. The Military Revolution: Military Innovation and the Rise the West. N. Y.: Cambridge Univ. Press, 1988.

Quine W. Structure and Nature // The J. of Philosophy. 1992. Vol. 89. P. 5-9.

Ryle G. The Concept of Mind. L.: Hutchison, 1949.

Sanderson S. Social Transformations: A General Theory of Historical Development. Oxford: Blackwell, 1995.

Schlick M. The Future of Philosophy // College of the Pacific Publications in Philosophy. 1932. Vol. 1. P. 45-62.

Searle J. R. The Construction of Social Reality. N. Y.: Free Press, 1995.

Searle J. R. The future of philosophy // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. 1999. Vol. 354. P. 2069-2080.

Skocpol Th. States and Social Revolutions. N. Y.: Cambridge Univ. Press, 1979.

Skocpol Th. Social Revolutions in the Modern World. N. Y.: Cambridge Univ. Press, 1994.

Snooks G. The Dynamic Society: Exploring the Sources of Global Change. L.-N. Y.: Routledge, 1996.

Stern R. F. Whither philosophy? // Metaphilosophy. 2013. Vol. 44, no.(3-4). P. 443-462.

Stinchcombe A. Constructing Social Theories. Chicago, L. The Univ. of Chicago Press. 1987.

Stroup H. H. Bureaucracy in Higher Education. N. Y.: Free Press, 1966.

Tainter J. The Collapse of Complex Societies. Cambridge, N.Y.: Cambridge Univ. Press, 1988.

Taylor Ch. Modern Social Imaginaries. Durham, L.: Duke Univ. Press, 2004.

Tilly Ch. Popular Contention in Great Britain, 1758-1834. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1995.

Tönnies F. On Sociology: Pure, Applied, and Empirical. Selected Writings. Chicago: Univ. of Chicago Press. [1887] 1971.

Van Brakel J. Natural Kinds and Manifest Forms of Life // Dialectica. 1992. Vol. 46. P. 243-259.

Wuthnow R. Communities of Discourse: Ideology and Social Structure the Reformation, the Enlightenment and European Socialism.

Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1989.

335

## АНАЛИТИЧЕСКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Часть I. ОНТОЛОГИЯ МЫСЛИ И АКСИОЛОГИЯ ИСТОРИИ

Глава 1. Онтология научного знания: Можно ли пройти между

Сциллой платонизма и Харибдой социологизма? — 6

Исходное противоречие — 6. Аргументы социологизма — 7. Аргументы

платонизма — 9. Обобщение и преодоление предпосылок — 10. Задача о

пропавшем долларе — 12. Четырехчастная онтология — 13. Определение и

обоснование чистых онтологических сфер — 14. Понятие гибридных

онтологических сфер — 18. Арифметика как концептуальная онтология — 19.

Какова природа «онтологического упрямства» научных истин? — 23.

Значимость и онтологический статус идеальных объектов — 26.

Глава 2. Роль идей в социально-историческом развитии:

онтология и аксиология механизмов модернизации — 30

Social imaginary — новая ипостась «роли идей в истории» — 30.

Четырехчастная онтология и природа социальной воображаемости — 31.

Модернизация — конструктивная трактовка — 32. Бюрократизация: от

вельможных хозяйств к государственным ведомствам — 33. Секуляризация:

от духовного доминирования церкви к светскому образованию, литературе,

искусству и масс-медиа — 35. Капиталистическая индустриализация: от

ремесленных цехов и ярмарок — к фабрикам и фондовым рынкам — 37.

Демократизация: от единой и наследственной власти знатных — к

разделенной и сменяемой власти избранных — 39. Взаимоусиление процессов

модернизации, связь идей и структурных условий — 40. Творческое

социальное воображение: механизмы активации и институционального

воплощения — 41.

Глава 3. Эволюция интеллектуальных институтов и причины

стагнации философской мысли— 43

Базовые понятия — 43. Интеллектуальная динамика и институты мышления

— 44. История философии как эволюция конфликта — 46.

Институциональные причины стагнации философской мысли — 48.

Глава 4. Социологическая «отмена философии» — новый этап

давней традиции — 51

Два пути преодоления философии — 51. Интеллектуалистская отмена

философии: пунктирный обзор — 52. Социологизация философии — неявный

вызов философскому сообществу — 54. Сравнительная социология

наблюдателей — 57. Отношения и вариации вместо сущностей и

принципиальных дилемм — 58. «Как социологизировать молотом» — 60.

Направления контрудара — 62. Смысл истории: пример оправдания

336

неразрешимой философской проблемы — 64.Предельные основания суждений

и осмысленный образ мира — 66.

Глава 5. Философия мечты — 69

Трудность вопроса - 69. Феноменология мечты: главные типы мечтаний - 71.

Определение мечты - 72. Онтология мечты: ее природа и роль в человеческих

испытаниях — 73. .Аксиология мечты: критерии оправданности — 76. .

Гносеология мечты: вопросы об условиях осуществимости — 77. Этика

мечты: смысл жизни индивида и идеал семьи — 78. Организационная

философия мечты: идеальный институт — 82. Урбанистическая философия

мечты: идеал города — 82. Политическая философия мечты: национальная

идея — 83. Приоритет права и судов в мировом сообществе — глобальная

мечта — 85. Вечная жизнь человечества? Историософия мечты и космос — 87.

Часть II. ФИЛОСОФИЯ, НАУКА И ОБРАЗОВАНИЕ В РОССИИ:

ТРАЕКТОРИИ КРИЗИСНОГО РАЗВИТИЯ

Глава 6. Философия и политика в России: драма отношений

в контексте циклической динамики — 90

Структурная специфика российской философии — 90. Философия и

государственная власть в России: напряженная драма отношений — 91.

Двушаговый механизм социальной причинности — 92. Философия и циклы

социально-политической динамики — 94. Объяснение особенностей

российской философии — 98.

Глава 7. Основания поступков интеллектуала в период

«заморозков» — 103

Что происходит? — 103. Положение философии в колее российских циклов —

104. Конфликтующие идентичности интеллектуалов — 106. Ригоризм и

компромиссы — 108. Недопустимость лжи — обоснование на основе

принципа достоинства — 110. Поведение интеллектуала в конфликте:

полярные паттерны и императив — 112. Философия и подготовка к

«перевалу» — 114. Роль интеллектуалов в каузальной атрибуции кризиса —

116.

Глава 8. (Не)мыслящая Россия: антитеоретический консенсус как

фактор интеллектуальной стагнации — 120

Интеллигенты и интеллектуалы — 120. Дефицит творческого научного

мышления — 121. Причины интеллектуальной стагнации — 124.

Антитеоретический консенсус — апология лености мысли — 126. Заменители:

«радость узнавания» и «разоблачение неадекватности» — 127. Метафора не

заменяет теорию — 128. Успешная теоретизация как счастливое сочетание

обстоятельств и практик — 130. Почему требуемые ингредиенты отсутствуют

— 131.

337

Глава 9. Российская геополитика как наука: отменить нельзя

развивать — 136

Насколько оправдана дискредитация геополитики? — 136. Смешение

значений — 138.  Могущество на территориях — неизбывная и меняющаяся реальность — 139. Разделение значений и

упорядочение имен — 140. . Геополитика как реальность — 141. Геополитика

как учение и как идеология — 142. Геополитика как чистая (фундаментальная)

наука — 142. Геополитика (геостратегия) как прикладная наука и технология

— 144. Главная дилемма геостратегии: гегемония или лидерство? — 144.

Геополитика в контексте макросоциологии — 146. Что делать с «провалами»

геополитики — 147. Геополитика и российский контекст — 150. Теория

геополитической динамики как основа анализа — 151. Мудрость геополитики

— эффективность геостратегии — 154.

Глава 10. Критика реформы РАН учеными и базовые ценности

российской науки — 157

Ученые против бюрократизации — 157. Научное творчество не терпит

принуждения — 159. Критика постулирования «приоритетов» — 160.

«Структуризация» и «конкурсность» как прикрытие «оптимизации» — 161.

Альтернативные предложения: дебютный радикализм — 162. Меры борьбы с

бюрократизацией и отношение к конкурсам — 163. Как проводить реформы —

164. Кто вообще должен управлять наукой? — 165. Лейтмотивы отношения к

реформам — 166. Базовые ценности и предназначение науки — 166.

Идеальный образ национальной науки как проблема социального

проектирования — 169. Тактика и стратегия научного сообщества в условиях

реформирования — 172.

Глава 11. Судьба университетов  в эпоху  глобальной  турбулентности — 174

Ведомственный гнет «стандартов» и отчетности — 174. Аспекты анализа —

175. Базовые ценности образования и меняющийся контекст — 176.

Образование и колея российских циклов — 179. Альтернативные модели

университетов — 179. Актуальная роль и оптимальная модель университетов

— 181. Фатальна ли консервативность университетских профессоров? — 182.

Польза внутренней конкуренции — 183. Кадровое обеспечение

образовательных новаций — 184. Вечная проблема (недо)финансирования —

184. Кому ранжировать вузы — 185. Образование и политэкономия:

направления коэволюции — 187. Факторы успеха и новые формы интеграции

образования и науки — 187. Университеты как движители социальных реформ

— 189.

338


Часть III. БУДУЩЕЕ МЫШЛЕНИЯ

КАК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ВЫЗОВ

Глава 12. От дисциплинарного империализма — к  Обществознанию Без Границ — 192

Очень краткая история дисциплинарных «империализмов» — 192.

Дисциплинарная экспансия в науке — от метафоры к геополитической модели

— 194. Корень профессиональной ревности — вопрос контроля над ресурсами

— 196. В чем сила экономического империализма — 198. Уязвимость

«прогрессорства» — 200. Геокультурная экспансия как соблазн качеством —

202. Стирание перегородок — шенгенский принцип в обществознании — 203.

Пример преодоления междисциплинарной несоизмеримости — 204.

Насколько утопично Обществознание Без Границ? — 206.

Глава 13. Альтернативный подход к преподаванию отечественной

истории — 208

Актуальность альтернатив — 208. Порывы модернизации и их последствия —

208. Циклическая динамика государственного успеха и свободы граждан —

209. Ряд самоиспытаний в социально-эволюционном контексте — 210. Связь

парадигм модернизаций, цикличности и исторических испытаний — 212.

Какая история служит воспитанию гражданина? — 212. Макросоциальные

процессы и личные истории — 214. Разные учебники при единстве базовых

требований — 215.

Глава 14. Будущее мировойфилософии: дальнейшая

маргинализация или новый золотой век? — 217

Историческая динамика успеха и престижа философии — 217. Кризис,

стагнация или расцвет? — 218. Признаки затянувшейся стагнации — 218.

Новый философский золотой век? — 221. Взаимосвязь содержания философии

и ее роли в обществе — 223. Эпоха турбулентности — 224. Возможности

науки — 228. Возможности религии и идеологии — 229. Возможности

философии — 230. Направления философского прорыва — 232. Новые

требования к философскому образованию — 234. Миссия философии — 234.

Глава 15. Смысл истории как испытание человеческого рода:

философский взгляд — 235

Подход к проблеме смысла истории — 235. Поиск понятийной формы — 236.

Будущее открыто, но только отчасти — 237. Процессы «естественного»

складывания — 238. Процессы «искусственного» конструирования — 238.

Испытания — третья фундаментальная сфера жизни и человеческого бытия —

239. Действительный конец истории как мысленный эксперимент — 241.

Проблема оценки результатов испытаний — 245. Проблема гуманистического

критерия успешности испытаний в истории — 246. Свобода как

универсальная ценность — 247. Компоненты счастья и благополучия — 248.

Политические ценности как социальные условия полноценной жизни — 249.

Ближние и дальние условия — 250.

339

Глава 16. Российская философия: вырваться из интеллектуальной

периферии— 253

Философия в современной России: сложный образ — 253. Российская

философия и мировая: только ли проповедовать свое или догонять чужое? —

254. Разнообразие позиций — 255. Растерянность, амбиции и ростки

понимания — 257. Ориентиры развития философского сообщества — 259. К

автономии организационных основ философии — 260. Спор как путь к

интеграции поля интеллектуального внимания — 261. Как преодолевают

периферийность — 262. Философия, бросающая вызов — 265.

Глава 17. «Провинциализм», «туземство» и факторы  интеллектуальной  «столичности»  в социальном

познании — 267

Мировая иерархия в науке: кто кого слышит — 267. Привлекательность места

и типы комфорта — 268. Что обеспечивает признание в науке? — 269.

Факторы духовного комфорта ученого — 270. Радость узнавания и

разоблачение неадекватности — 271. Условия продвижения к

интеллектуальной «столичности» — ?. Опыт Чикагской школы — факторы

блестящего успеха — 272. Была ли Чикагская школа социологии «туземной»?

— 276. Антитеоретический консенсус — общая платформа «туземства» и

«провинциализма» — 278. Теоретические перспективы социального познания:

на пути к «машинерии быстрых открытий» — 279. Синтез методологий — 281.

Построения и проверки теорий в исторической макросоциологии — 282.

Разрыв в стилях мышления — 284. Политика интеллектуального успеха. как

искусство возможного — 285.

ПРИЛОЖЕНИЯ

1. «Социология философий» Рэндалла Коллинза — новый

этап самосознания интеллектуалов в мировой истории—

289.

2. Семь смешных философских грехов — 311

1. Грех невежественной и доморощенной «гениальности»

— 311.

2. Грех сервилизма — 312.

3. Грех перманентного соскальзывания — 313.

4. Грех невнятности — 314.

5. Грех догматизма — 314.

6. Грех вымороченности (пустой схоластики) — 315.

7. Грех аутизма (эзотеризм, «слоновокостность») — 316.

3. Интервью о состоянии философии в России— 317.

ЛИТЕРАТУРА— 326.

Аналитическое содержание

О книге Коллинз Р. Макроистория (2015)

О книге Розов Н.С. Колея и перевал (2011)


## О книге: Коллинз, Рэндалл. Макроистория (2015)

длительности. Пер. с англ. Н.С.Розова. М.: УРСС, 2015.

Книга является блестящим образцом теоретического и динамического

подхода в исторической макросоциологии («макроистории»). Автор отчасти «собирает сливки» лучших

достижений в этом бурно развивающемся направлении, представляя и

умело соединяя концепции наиболее глубоких и основательных

исторических социологов и историков. При этом, основная часть

книги Р.Коллинза посвящена изложению его собственных

оригинальных теорий в области долговременной социальной и

исторической динамики.

Эти динамические теории посвящены центральным темам

исторической макросоциологии. Через особые сочетания условий

объясняются расширения и упадки империй, процессы

бюрократизации и секуляризации, революции и государственные

распады, в том числе, в книге дан детальный анализ известного,

сделанного автором в 1980 г., геополитического предсказания распада

Варшавского блока и СССР. Представлены оригинальные, также

основанные на геополитике, теории демократизации, объединения и

разделения этнических групп, концепция развития и кризисов

рыночной экономики, причем не только на Западе, но также в

средневековых Китае и Японии.

Автор, с одной стороны, опирается на могучую классическую

традицию социально-исторической мысли, с другой стороны,

выстраивает четкие конструкции динамического взаимодействия

переменных, проверяет и уточняет их на обширном историческом

материале. Это позволяет ему каждый раз развеивать ходовые мифы и

мыслительные шаблоны, распространенные не только в обыденном, но

и в научном дискурсе. Р.Коллинз предлагает вместо них смелые,

нетривиальные, иногда будоражащие, но солидно обоснованные идеи.

Книга предназначена для социологов, политологов, этнологов,

социальных философов, специалистов по военной, экономической и

культурной истории, для всех, кому интересны современные

достижения мировой науки в объяснении исторической динамики —

социальных кризисов и переходов, подъемов и упадков, процессов и

трендов большой длительности.


ЗАКАЗ КНИГИ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ:

Сайт urss.ru, набрать в поиске: Коллинз Макроистория

341

## О книге: Розов Н.С. Колея и перевал (2011)

основания стратегий России в XXI веке. М.: РОССПЭН,

2011. 735 с.

ПОСЛЕДНИЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ КНИГИ!

Книга проф. Н. С. Розова — это опыт систематического

приложения классических и современных концепций исторической

макросоциологии (гл. 1-6) к объяснению известной цикличности

истории России (гл.7-10), к осознанию причин нынешнего положения

страны (гл.13-14) и к задачам разработки ориентиров, приоритетов,

стратегий гражданской самоорганизации, институциональных

преобразований, внутренней и внешней политики.

Историческая динамика в стране отнюдь не угасла. Вместе с тем,

движение идет по прежней колее циклов. Все еще действуют контуры

деградации (гл.13), продолжается такт «Стагнация и разложение» все

сильнее тенденции «Авторитарного отката».

Богатый и разнообразный арсенал концепций и моделей

исторической динамики, представленный в книге, поможет читателю

в осмыслении начавшегося драматического периода в истории страны,

в определении возможностей, перспектив и способов коллективного

действия.

В книге показан общий путь гражданской самоорганизации как

достижение перевала — выхода страны из колеи порочных циклов к

новой логике исторического развития (15-17 главы), а также новые

направления в геоэкономике, геополитике и геокультуре (18-21 главы).

Обзор и детальное содержание книги:

www.nsu.ru/filf/rozov/publ/kol-per.htm

Заказ книги в издательстве: http://www.rosspen.su/ru/catalog/

Оглавление

Введение

Часть I

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ И ПОНЯТИЙНЫЙ КАРКАС

Глава 1. Историческая макросоциология: становление и обзор направлений

Глава 2. Универсальная модель исторической динамики

Глава 3. Динамические взаимосвязи микро-мезо-макро: базовые понятия и конструкции

Глава 4. Проблема свободы воли и условия адекватности ответов общества на вызовы

Глава 5. Закономерности динамики общества и ментальности

Глава 6. Экосоциальная динамика и внешние влияния

Часть II

КОЛЕЯ «РУССКОЙ ВЛАСТИ»: ИНЕРЦИЯ ЦИКЛИЧЕСКОЙ ДИНАМИКИ

Глава 7. Российские циклы: феноменология и особенности исторической динамики

Глава 8. Природа «русской власти»: от метафор — к концепции

Глава 9. Российские реалии: менталитет, институты и особенности динамики

Глава 10. Механизмы и закономерности кольцевой динамики

Глава 11. Роль военно-технологического состязания и геополитики

Глава 12. Воздействие экосоциальной динамики, геоэкономики и геокультуры

Часть III

ОТ АВТОРИТАРИЗМА К ДЕМОКРАТИИ — ПЕРЕВАЛ КАК СМЕНА ЛОГИКИ ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

Глава 13. Современная стагнация России: деградация, коррупция и риски под прикрытием «Стабильности»

Глава 14. Сущность демократии и структурные условия демократизации

Глава 15. Трудный подъем на перевал: концептуальное снаряжение

Глава 16. Стратегии национального развития и механизмы трансформации менталитета

Глава 17. Гражданская самоорганизация и институциональная революция

Часть IV

ГЕОЭКОНОМИКА И ГЕОПОЛИТИКА РОССИИ: ПРИОРИТЕТЫ И СТРАТЕГИИ

Глава 18. Подход к анализу и преодолению экономических кризисов: синтез концепций

Глава 19. Миросистемный подъем страны как фактор геокультурного престижа

Глава 20. Приоритеты безопасности — геополитические альтернативы неоимперству

Глава 21. Образ будущего миропорядка и российские внешнеполитические ориентиры

Заключение. Колея, перевал и будущее

Приложения

Литература

Аналитическое содержание

Научные статьи, книги

проф. Н. С. Розова в открытом доступе:

www.nsu.ru/filf/rozov/publ/