Он сидел на полу в темном помещении сарая, согнувшись в три погибели, и ждал. Ждал смерти, потому что это был его последний час. Но в этот час не вся жизнь пролетела перед его взором, как один миг, а только последние два года - два года с того самого момента, как он познакомился с ней...
Она была тогда бедна и вульгарна: высокая, ненатуральная блондинка с пухлыми, всегда ярко накрашенными губами и круглыми голубыми глазами. Она одевалась вызывающе небрежно: в ситцевые короткие детские платьица, полушубки из искусственного меха и рокерские ботинки на тракторной подошве или старомодные туфли на шпильках. Она снимала с подругой какой-то угол за гроши, которые получала за работу стриптизерши. Она бросила школу в одиннадцатом классе, не доучившись пары месяцев до выпускных экзаменов, и едва ли не гордилась этим.
Они познакомились на дискотеке, и встреча их была напрочь лишена какой-либо романтики. Она была пьяной, а он случайно зашел в тот дешевый ночной клуб, разыскивая своего приятеля. Она не бросалась в глаза среди толпы таких же девиц вызывающей внешности, разве что своим развязанным поведением. В тот вечер она стала победительницей на конкурсе вокалисток, когда вылезла на сцену и низким, с хрипотцой голосом спела песню Таниты Тикарам "Twist In My Sobriety", активно применяя при этом свои навыки стриптизерши. Он никогда не заметил бы ее, если бы она чуть позже не свалилась ему прямо на руки из-за того, что не могла больше держаться на ногах. Его приятель тут же предложил отвезти девушку к нему домой и привести в чувство. Для того, конечно, чтобы развлечься с ней до утра. И тогда Бог знает что толкнуло его принять решение отвезти ее к себе домой и дать ей выспаться. Приятель долго потом плевался на его глупость и дурацкое благородство, ведь девочка-то была хороша. Но его это уже мало интересовало.
Когда в ту ночь они добрались до его дома и он уложил ее на диван, она уже пришла в себя, перестала лепетать бессвязную пьяную чушь и, широко открыв свои мутные голубые глаза с темными кругами размазавшейся косметики под ними, молча уставилась на него. Что подумала она тогда, впервые увидев невысокого, худощавого, сутулого парня, с заросшим щетиной лицом и усталыми глазами? Они долго не проронили ни слова, будто ничего не произошло. А потом она вдруг заплакала. Он был удивлен, почему-то сбит с толку, почти растроган и зол. Зол на себя, потому что он, будто благородный рыцарь, вдруг решил оказать бескорыстную помощь какой-то обычной уличной девке, и зол на нее, потому что теперь эта самая девка сидела у него на диване, сжавшись в комочек, словно замерзший бездомный котенок, и плакала не как пьяная шлюха, а как испуганная маленькая девочка. Просидев так всю ночь, тупо уставившись в темноту, она уснула только под утро, а потом, сказав только спасибо и больше ни слова, пряча глаза, будто от стыда, и почему-то удивленно поглядывая на него исподлобья, ушла, не оставив ему после себя ничего, кроме какой-то невнятной досады...
А теперь он боялся... Это был страх смерти. Может быть, впервые в жизни он был таким реальным, липким, будоражащим. Но точнее, не сама смерть так пугала его, а рука, от которой она наверняка последует. Это было странное, жуткое чувство: знать своего палача в лицо и видеть это лицо, даже заглядывая в себя... Он всегда думал, что не боится смерти, очень часто - что жаждет ее, но сейчас в глубине его души жил первобытный панический ужас. Он ничего не мог поделать с ним. Да, он не бог, он боится смерти...
Если бы тогда, два года назад, странная прихоть не овладела им, сейчас он, быть может, наслаждался бы жизнью... или уже лежал в могиле. Но эта самая прихоть заставила его вернуться на ту дискотеку следующей ночью, хотя он ненавидел подобные места. И он снова встретил ее там. Она подошла к нему и протянула бутылку пива. "Угощаю. Я вроде как должна тебе", - сказала она, улыбнувшись. Тот вечер они провели вместе. И ночь тоже. Рано утром она быстро оделась, собралась и перед тем, как уйти, поцеловала его в лоб, с отстраненной улыбкой кинозвезды произнеся: "Больше я тебе ничего не должна?" После этого он уже не злился, даже не бесился из-за этих слов, не произнес ни вслух, ни про себя ни одного грубого слова в ее адрес, но с того дня он не мог вырвать из своей головы издевательский голос, который не то спрашивал, не то утверждал: "Больше я тебе ничего не должна?" Он стал каждый вечер приходить в тот клуб, чтобы увидеть ее. Зачем? Он говорил себе, что это просто проявление некоего мазохизма. Через какое-то время она подошла к нему сама и, улыбаясь совершенно по-другому, искренне и добродушно, сказала, что он ей нравится. С того дня они стали встречаться, и вскоре она переехала в его квартиру...
Как загнанный зверь, в тупике, без сил к сопротивлению, он боялся встретиться лицом к лицу с убийцей. Увидеть это лицо, убедиться, что убийца - это действительно она... Это страшнее простой смерти от руки неизвестного наемника.
Сейчас не существовало ни денег, ни наркотиков, ни чьих-то преступлений, ни опасного и грязного пути к богатству и славе - ничего того, что связывало его с недавней жизнью. В его сиюминутном настоящем существовали только она и он.
Обреченность. Он знал, был уверен, чувствовал, что не ошибается. Это она. И она придет сюда, рано или поздно, она настигнет его, где бы он ни прятался. Бесполезно было запутывать следы, вилять, скрываться под чужими именами, убегать. Он не забыл долгие месяцы ссор, истерик и драк, слез и измен, но со смирением осужденного на смертную казнь он признавал, что она была единственным человеком на земле, который его знал и который был таким же, как он. Она разделяла с ним боль и успех, видения и фантазии, бред и кайф. Он мог обмануть безликого киллера, но ведь она была его второй сущностью, его продолжением, его началом и концом. В ней та же душа, его душа!
И тут он рассмеялся. Дурак! Это все равно что бегать от самого себя, от своей собственной тени!
Скоро она придет... А, может, она пройдет мимо этого сарая? Или приедет завтра? Или вообще не приедет сюда? Здесь, за закрытой дверью так темно и тихо, так хочется верить в безопасность. Забраться в постель и с головой накрыться одеялом, как в детстве, когда приходила мама, обнимала его, прижимала к себе и успокаивала, отгоняя страшный сон... Детство... Его детство закончилось навсегда, когда мать с отцом развелись. А, может, вообще его жизнь закончилась тогда? Но он пережил это... Когда же умерла мама, он оставил все и ушел в одинокую неизвестность и нищету. Жизнь, полная тепла, любви и уюта стала еще одним сном его прекрасного мирка.
Вдруг он ощутил тяжесть винтовки в своих руках. Что ж, он будет ждать. Терпеливо и спокойно. И когда увидит ее глаза, в тот же миг поймет: дать ей убить себя или бороться за жизнь до последнего.
Он не сразу понял, что она хочет убить его. И только сейчас он спросил себя, за что. Но в этом вопросе не было панического ужаса или растерянного негодования. Даже боли не было. Это было все равно, что спросить: а за что она любит меня. Так за что? За что?
Деньги? Ревность? Зависть? Соперничество? Нечто непонятное, расплывающееся, сочетающее в себе все, всю мыслимую грязь, превращалось и было лишь одним единственным - ненавистью. Он стал замечать это в ней давно: не в словах - лишь в тоне голоса, не в выражении лица - лишь в уголках ее губ, не в жестах даже - лишь в нервной дрожи пальцев... Замечал, что она ненавидит его, что он мешает ей жить, так, что она не может просто уйти от него. Они были одинаковые настолько, чтобы считать это величайшей милостью (или проклятьем?) судьбы. А что, если она вдруг почувствовала, что он - не такой, как она? Это могло стать самым жутким откровением ее жизни. За это можно возненавидеть... Но настолько ли, чтобы убить? Раньше, когда он замечал эту скрытую или неосознанную ненависть в ней, он говорил себе, что это - его паранойя. Он внутренне сжимался, прятался в себя, словно заползал в раковину, и бежал из дома. Иногда надолго, иногда на пару часов, но всегда возвращался обратно. И она встречала его с просветленным и страдающим взглядом, говорила, что не может жить без него ни минуты... И он верил ей. Но вот месяц назад он так же убежал прочь от нее и знал, что уже никогда не вернется назад. Месяц он жил без нее, зная, что она ищет его, будто идет по следу... Она была несколько раз совсем рядом, стоило только позвонить или поднять трубку телефона, стоило только выйти из соседней комнаты или открыть дверь - и он бы снова увидел ее глаза, снова почувствовал бы ее рядом с собой...
Он спрашивал себя, что чувствует к ней. Да, он любил ее когда-то, не зная, за что, значит - действительно любил. Она была такой же, как он: то нищей, то богатой, жестокой, развратной, одинокой и не верящей в счастье. А сейчас? Да ведь он просто-напросто увидел ее настоящее лицо. И это лицо было ужасней смерти. Он знал, что она придет, чтобы убить его... Но еще не верил...
Время потонуло в потоке его неясных мыслей и чувств. Но вдруг он услышал шаги. Шаги за дверью. Женские. Он услышал знакомый голос - ее голос. Она звала его по имени и приближалась к сараю.
Откуда-то взявшееся бешенство вспыхнуло в нем мгновенно. Оно придало ему храбрости. Страх отступил. Он откликнулся. Несколько грубых слов, окрик. Она подошла к двери снаружи и попросила его открыть.
Какая чушь! Ее голос был обычным. Как можно было подумать, что это она убийца!
Он открыл дверь. Она вошла. Тускло загорелась лампочка. В старых, выцветших голубых джинсах и полупрозрачной блузке, с разметавшимися по плечам платиновыми волосами, словно она пробежала не один километр, она все-таки показалась ему красивой... и чистой. Она стала разговаривать с ним. Ласково. Ее глаза лихорадочно блестели, будто, проделав длинный и изнуряющий путь, она наконец была близка к заветной цели. Но лицо ее было спокойно, и он не заметил в полумраке этого блеска ее глаз. Она отняла у него винтовку. Стала успокаивать. И он поверил. Поверил в последний раз.
Она отошла от него буквально на два шага. Подняла винтовку и направила на него. Дуло было в десяти сантиметрах от его головы.
Если бы можно было умереть в неведении! Даже убить себя! Лишь бы не видеть этого лица! О, если бы он не был таким ребенком, доверчивым, бездумным... Он сделал несколько шагов назад и - уперся спиной в деревянную стену сарая. Дальше некуда было идти... Он понял, что больше не может сделать ни шага.
Это был его приговор. Неважно, кто приводил его в исполнение. Ведь он с самого начала знал, кто и когда придет его убить. И если бы все сложилось иначе, он не был бы самим собой.
В последнее мгновение он уже не боялся смерти и своей убийцы. Она выстрелила. Но так и не поняла, что на курок нажимала не череда глупых промахов и ошибок со стороны этого щуплого и наивного идиота, а сама его рука...
8 июня 1998 г.
25 - 28 мая 1999 г.
Она гнала машину на полной скорости по загородной дороге, крепко вцепившись в руль оледеневшими от страха пальцами. Мрачное, свинцовое небо низко нависло над дорогой и давило своей тяжестью. Невдалеке темно-зеленой стеной упирался в это небо сосновый лес.
Еще немного, совсем немного и она освободится. Наконец освободится от этой пожирающей ее душу ненависти. О, она больше никогда не будет никого ненавидеть! Она будет наслаждаться жизнью и любить мир всей душой! Потому что в этой душе скоро воцарится покой. "Я сделаю это, чего бы мне это ни стоило. Сегодня. Я знаю, я чувствую, что найду его сегодня, что он там. Потерпи, потерпи еще немного! Собери все свои силы, сожми в кулак волю и нервы и держись", - уговаривала она себя. В жизни ей не раз приходилось выдерживать сильнейшие напряжения. Сильнейшие, но не такие, как сегодня... И все-таки она научилась бороться с ними. Не на жизнь, а на смерть.
Сейчас же ее единственным всепоглощающим чувством была ненависть. Не та ненависть, которая вспыхивает мгновенно, как страсть, как ярость - ее ненависть росла и крепла долгие месяцы, она была холодна и сильна, как ничто другое в ее жизни. Но когда эта ненависть начала перерастать в безумие, она поняла, что пора уничтожить ее. А уничтожить ее - значит уничтожить его. Ее уже не пугала и не шокировала своей чудовищностью мысль об убийстве - она почти привыкла к ней. Постепенно она привыкла и к мысли, что убить его - это единственный способ спасти себя, а значит оправданный. Давно прошло то время, когда она не могла защитить себя. Она больше не маленькая, испуганно зажавшаяся в угол девочка, какой была когда-то...
Она неслась вперед по вечерней дороге и не думала о том, куда приведет ее эта дорога. Не о чем было думать - впереди она видела только смерть. Если она не найдет его сегодня, это будет конец, ее конец. Жить без него и знать, что он живет где-то рядом, пишет свои стихи, поет свои песни, дышит свободной жизнью и счастлив (о, да, счастлив! Ему ничего и никого не нужно в этой жизни, кроме свободы, стихов и музыки! Даже ее. Она тоже не нужна ему - ему необходим только мир, его мир, красивый и пахнущий детством, мир за семью морями-океанами, в который нет дороги ни одному человеку, кроме него самого) да еще, пожалуй, найдет себе какую-нибудь Музу с ангельскими глазами, которая будет любить, жалеть его, разделять все его мечты, отдавать ему всю себя и не просить ничего взамен. Не просить взамен его мира, чего не смогла сделать она. Да ведь это будет ад, ее ад! Нет, она никогда не сможет жить, зная, что все так. Что такое тогда будет она? Ноль. Пустое место. Шлюха без прошлого и будущего. Она сдохнет через пару месяцев от передозировки. Где-нибудь в грязном подвале... "Ну, и жуткую же картинку я нарисовала себе!" - мрачно заметила она и невольно бросила взгляд на сумку, лежащую на соседнем сидении.
Она притормозила у обочины дороги и заглушила мотор. Окружающая тишина и безлюдность поразили ее. Она не спеша взяла сумку, расстегнула ее и достала оттуда пистолет. Тяжелый и холодный, мерзкий, страшный предмет. Она стала успокаивать себя тем, что сам он не выстрелит. Никогда - только если она спустит курок...
Страшное воспоминание резко вспыхнуло в ее сознании и сокрушительно ударило по нервам... Отец в приступе животной ярости швыряющий в дочь все, что попадается под руку: книги, посуду, стулья... Она снова увидела магически запечатленный в ее памяти помятый оранжевый абажур, покачивающийся от удара из стороны в сторону... И мать - то бьющая, то ласкающая, то нападающая, то защищающая от отца...
- Мама, я хочу мороженного! Как у того мальчика! Пожалуйста, мамочка, купи мне мороженного!
- Перестань сейчас же! У меня нет денег. Они есть только у таких плохих, злых мальчиков! У них есть, а у нас - нет и никогда не будет! Пойдем и перестань крутиться!
Ее то жалели, то били... Мать то ругала ее и кричала, то заливалась слезами и зацеловывала до боли...
Но она за все простила ей, когда та умирала. В жуткой, голой, чужой, холодной и белой больнице. Медленно, мучительно, неспокойно, она судорожно хваталась за жизнь, не веря, что умирает, и затягивая в могилу свою дочь-подростка. Она ясно вспомнила тот ужас - внешний и внутренний, который ей пришлось видеть и чувствовать. Она тогда боялась смерти и страстно хотела жить, даже зная, что после смерти матери у нее не останется никого и ничего. Мать научила ее тому, что жизнь есть несправедливость и жестокость. Хорошо живется только чистеньким, обласканным мальчикам, которые едят мороженное... Позже она поняла сама, что эти самые мальчики вырастают не в мужчин, а в грязных свиней, у которых есть два оружия: деньги или сила. Больше ничего не нужно в жизни... Постепенно она уяснила три главные вещи: не бояться смерти, денег и силы. И она не боялась их.
"Что я делаю? - вдруг спросила она себя. - Зачем я еду туда? Зачем я лихорадочно преследую его и ищу повсюду? Ведь вот он, конец! Вот я и вот мой ледяной друг. Все так просто: не надо никуда бежать, никого догонять... Убить эту ненависть в себе, одним движением руки... Все кончено. Ведь я, наверное, никогда не смогу спокойно жить, убив его..." Что-то восстало в ней против этой мысли. "А ведь смогу, пожалуй! Самое-то, может быть, страшное в том и есть, что смогу! И буду жить!" - она почти злорадно улыбнулась. Засунув оружие обратно в сумку, она завела мотор и рванула вперед.
Вскоре она приблизилась к месту. Оставив машину в стороне от людских глаз, она направилась к домику. Внутри не было света. В воздухе ей чувствовалось звенящее напряжение - она знала, что он где-то рядом. Но она зашла внутрь и проверила все помещение. Не обнаружив его в доме, она двинулась к сараю. Ей казалось, что в вечерней, почти ночной тишине ее шаги по гравиевой дорожке рассыпались слишком громким хрустом. Она позвала его по имени и поразилась тому, что голос ее прозвучал спокойно и обыденно. И он откликнулся - его слова глухо раздались из-за деревянной двери, которая спустя минуту открылась. "Идиот! Какой же он идиот! Сам отдается мне в руки... Всегда так было..," - мелькнуло у нее в голове. Она крепко сжала сумку, висевшую у нее на плече, и шагнула в темный проем двери.
Тускло выступили из темноты внутренности длинного сарая и он, стоявший в нескольких шагах от двери. Она скользнула взглядом по его фигуре - невысокой, худой, почти дрожащей. Но от вида винтовки в его бессильно опущенных руках она вздрогнула. "Мальчишка! Наивный мальчишка! Если бы ты знал, какое ты чудовище! Жестокое, беспощадное чудовище! Но тебе не справится со мной! Ты больше не будешь мучить меня! И кушать свое мороженное ты тоже больше не будешь!" Он смотрел на нее чуть настороженно и умоляюще, будто просил ее не делать чего-то. От этой немой мольбы могло дрогнуть любой сердце - ей же это только добавило ненависти и жестокости. Это же помогло ей казаться хладнокровной - все в ней собралось в один комок стальных нервов. Она назвала его милым, стала успокаивать, говорить ласковые и разумные слова, улыбалась. Протянула к нему руки и уговорила отдать оружие.
Почувствовав в своих руках тяжесть винтовки, она отошла на несколько шагов и направила дуло в его сторону.
- Милый, я люблю тебя!
Она выстрелила не целясь. Раздавшийся звук оглушил ее, и она поняла, что его услышала вся земля. И вся земля знала, что она сейчас убила человека.
Винтовка рухнула на землю.
Ее затрясло так, что сделав шаг, она чуть не упала на пороге. Вырвавшись наружу, она едва доползла до машины, села за руль и откинулась назад. Когда дрожь прошла, она посмотрела на свои руки: кожа, тонкие синие вены - мертвые! Ее обуял ужас. Они были мертвые! Ее руки! Судорожные звуки-стоны вырвались из ее горла. Она пыталась вдохнуть воздух - и не смогла. Вокруг стало темно как в могиле. Неподъемная тяжесть навалилась на нее - воздух не мог быть таким тяжелым, только земля, метры и метры черной сырой земли... Она засмеялась - дико, безумно, жутко. Она оказалась втиснутой в узкую, душную могилу, из которой никогда не выбраться - здесь ей суждено истлеть. Смех ее становился все сильнее...
"Да ведь я себя убила! Себя! Себя! Себя! Себя! Себя... "
8 июня - 4 июля 1999 г.