АЛЕКСАНДР СОЗИНОВ (ГФ)
Персональная выставка. Живопись. Музей НГУ, апрель-май 2003 г.

„Альтернативный Прометей“.
Это переработанная мной легенда, переработанная когда-то Эсхилом со всем известным сюжетом. Вообще, миф о Прометее — древнейшая индоевропейская легенда о богоборце и я думаю, она вдохновляла, и будет вдохновлять многих. Почему-то я вижу этот образ именно так. Гордый грек из советского мультфильма, напоминающий героев революции свергающих старый порядок, мне почему-то кажется совсем не подходящим.

„Добровольные изгнанники“.
Я просто изобразил закат и приближение гибели одного из миров. Я не знаю точно, во множестве деталей, каким он был и мог быть, я, однако, чувствую несколько суровый и сумрачный дух его и его обитателей в своей душе. Картина началась для меня с центрального лица, которое все более оживало в моем сознании и составило центр изображения.

„Сон домохозяйки“.
Я представил себе, что какая-нибудь пожилая, брутальная женщина, все страсти которой давно ограничиваются ужином и сплетнями о родственниках, является все же в душе неземным созданием. Вообще-то, я рисовал совсем не человеческое существо. Я даже пытался придумать ему имя, но передумал и очень удивился, когда случайно в „Бестиарии“ Борхеса нашел аналог, и его вымышленное имя было удивительно созвучно тому, что вертелось у меня в сознании. Это была „Еврих“ — мистическая крылатая девушка, живущая на острове в Северном Море.

„Уголок Лимонии“.
Однажды, в канун своего восемнадцатого дня рождения я вдруг нарисовал несерьезную картинку, но, по-моему, очень светлую. Людям, которые заходят на сайт, где она помещена, отмечают ее как лучшую. Что на ней изображено? Думаю, далекая и прекрасная юго-восточная страна, давно канувшая в лету, но сохранившая в заливных полях или джунглях руины-останки ее красоты и величия. Такие, например, как Ангкорвоат — город храмов и дворцов в Камбодже…

„Утланд“.
На картину меня вдохновила морская битва в ходе первой мировой войны и странный летний вечер, наполненный атмосферным электричеством, которое то там, то там без дождя сверкало в небе. Еще полагаю, что получилось изобразить психологическую подоплеку любой войны — кипящую внизу психологическую массу, подогревающую страсти межнациональной борьбы и вырастающие вверху в надстроечные явления — войну, непосредственно. Это противостояние символизирует приближающееся подобие тайфуна.

„Воздушный змей“.
Драконы, воюющие между собой, материализующие в истории свою борьбу в форме войн и конфликтов людей — именно это, видимо, я пытался сознательно или нет изобразить. На меня, как на историка, военные перипетии существования многочисленных вождеств, племенных союзов, государств и империй производят впечатление бесконечной борьбы подобных монстров. Каждый из них совершенно одинок и способен заключить союз с другим лишь против врага, с которым не способен справиться сам. Всякий из них существует лишь за счет превосходства в силе, как только он ослабевает, его пожирают другие. Все они недолговечны и их смена в истории не кажется чехардой только из-за краткости жизни одного человека. Особенно жизни тех, что служат их воле.

„Вулкан на пенсии“.
Несмотря на то, что это — пейзаж, картина очень мало реалистична. Видимо, в этом проявляется глубокое влияние на мое сознание Николая Рериха, картины которого я бы подчас назвал изображением неземных ландшафтов. Думаю, если бы были изобретены приборы, позволяющие не только извлекать „из ничего“, т.е. из каких-то других миров, жалкие атомы так называемой антиматерии, но, вообще, — переходить человеку в иные мироздания то мы увидели бы там немало знакомого нам по его холстам. Развился бы специфический туризм в другие миры, доступный сейчас только суфиям, джайнам, некоторым йогам и другим духовидцам на Востоке, а так же единицам на Западе (визионерам).

„Явление великого источника“.
Я меньше всего понимаю из своих картин именно эту. Она совершенно неожиданно „пришла“ ко мне одним вечером, я быстро ее нарисовал и почти сразу подарил одному человеку. Это тот случай, когда то, что ты вроде бы сделал сам ведет себя совершенно самостоятельно. По этому поводу есть одно стихотворение поэта 19 века Соловьева, дословно я его не помню, но смысл заключается в том, что художник не является демиургом своих произведений. Я соглашусь, но с оговоркой — речь идет только об определенной группе творений, в моем случае это лишь мимолетное ощущение, но великие творения я бы отнес именно к этой группе. Шедевры мировой культуры, вроде „Фауста“, „Божественной Комедии“, „Мастера и Маргариты“, „Кольца Нибелунгов“ вынашивались годами и даже десятилетиями их создателями, но что послужило причиной „зачатия“?

„Яйцо“.
Задумкой было изобразить некое замкнутое и небольшое, но представляющее свой особый мир пространство.

„Завтрак“.
Прочитав в книге одного духовидца (Д. Андреева) о том, что Луна была когда-то, небольшим и цветущим мирком, населенным насекомоподобными гуманойдами я был под некоторым впечатлением. Этот „лубок“ изображает завтрак научного сотрудника гипотетической станции наблюдения Земли. На которой в те времена, если верить Андрееву, предки человека еще бегали с примитивными каменными орудиями.

„Добрый Дух“.
Весьма условное название для этой моей „внутренней фотографии“ одного детского сна. В нем я путешествовал с каким-то „дядей“, гидом или наставником или что-то на то похожее, одной мыслью преодолевая расстояния. Путешествовали мы по светлому, неземному миру, уголок которого я попытался спустя годы, вдруг вспомнив тот сон, изобразить.

„Письмо Николаю Константиновичу“.
Это духовное послание Н. К. Рериху, учеником которого (учеником, а не поклонником и восхищенным штамповальщиком копий) я хотел бы быть. По лени душевной, я не имею постоянных названий для картин, и эта называлась, на выставке прошедшей в Музее НГУ, — „Бухта Агни“.

„Покаяние“.
Я придумал для себя сказку, в которой Небесный Хан монголов (заимствовавший, как всякий провинциальный властитель титул из настоящей империи — Китая, Чингиз-Хан) не умер, как все думали. На некоторое время он впал в кому, после того как поперхнулся на пиру коньей ножкой. Его похоронила многотысячная процессия, убивавшая всех, кто попадался им по пути в секретную степь. Очнувшись, внутри огромной гробницы, внутри искусственного холма — царского кургана, набитой награбленным добром и умерщвленными наложницами со всей Евразии, он в полной темноте, ищет выход. Не найдя его, он начинает прокапывать золотой саблей, которую ему вложили в руку во время похорон, выход наружу. К тому времени, когда Чингиз-Хан, наконец-то выбрался на Свет Божий, его империя уже разваливалась. Он пошел на Юг — в тибетский монастырь одной буддийской секты пацифистов и навсегда слился с Шамбалой.