Почему человек, прекрасно знающий о вреде голодания и таблеток для похудения, все равно к ним прибегает? Где проходит граница между обычной диетой и расстройством? И почему цифра на весах так и не приносит долгожданного «достаточно»? О психологических механизмах, превращающих желание похудеть в замкнутый круг, рассказывают клинические психологи Ольга Сагалакова и Дмитрий Труевцев, кандидаты психологических наук, доценты ИММТ НГУ.
Вопрос
Люди пьют таблетки для похудения, голодают, принимают слабительные. Они прекрасно знают, что это вредно, и все равно продолжают. Почему знание о вреде не останавливает?
Ольга Сагалакова
Начать, мне кажется, стоит с того, что здоровье и похудение – разные мотивы, находящиеся на очень разном расстоянии от человека. Здоровье где-то далеко, оно растянуто во времени и вероятностно, его не разглядеть в зеркале; результат похудения, напротив, можно взвесить уже завтра утром. Это различие хорошо описывает теория уровней конструирования Яакова Тропа и Ниры Либерман, согласно которой далекое мы мыслим абстрактно, общими словами, а близкое – конкретно, в деталях и ощущениях. Поэтому «беречь здоровье» звучит правильно, но так и остается общей формулой, тогда как минус килограмм к пятнице оказывается событием вполне осязаемым; когда эти мотивы сталкиваются в момент выбора, конкретное почти всегда берет верх.
Вопрос
То есть человек просто выбирает быстрый результат?
Дмитрий Труевцев
Так может показаться, однако картина сложнее, ведь для многих похудение со здоровьем почти не связано. В деятельностном подходе в психологии мотивы «только знаемые» и «реально действующие»; первыми мы объясняем свой поступок, тогда как вторые его направляют. Человек искренне знает о вреде, но здоровье остается для него мотивом знаемым, а действует нечто совсем другое. Диалектическая поведенческая терапия (М. Линехан) и терапия принятия и ответственности (ACT, С. Хейс) показывают, что голодание, слабительные и таблетки часто служат попыткой справиться с тяжелыми переживаниями – стыдом, тревогой, беспомощностью, недовольством собой. Отказ от еды дает чувство контроля, минус на весах приносит облегчение, и это немедленное облегчение, раз за разом закрепляя действие, которое к нему привело, оказывается учителем куда более убедительным, чем отдаленные последствия.
Вопрос
С чего все это начинается?
Ольга Сагалакова
Нередко с неуверенности, которая лежит глубже тех тяжелых чувств. Человек плохо понимает, что с ним происходит, – голоден он или встревожен, устал или обижен; еще труднее ему ответить на вопрос «что я за человек» – достоин ли любви, привлекателен ли, справляюсь ли. В исследованиях это называют своего рода низкой ясностью (четкостью) образа себя, и она связана как с усвоением идеала худобы, так и с тяжестью нарушений (или уже расстройств) пищевого поведения. Жить в такой неясности тревожно, и человек ищет опору, которой очень удобно становится тело – оно видимо и измеримо, его можно взвесить, сфотографировать, сравнить с чужим. Сложный вопрос «кто я и чего стою» постепенно сужается тогда до вопроса «сколько я вешу».
Механизм этот хорошо описан в модели заместителей внутренних состояний, которую Реувен Дар, Амит Лазаров и Нира Либерман разработали для навязчивостей – когда внутренний сигнал неясен, человек ищет ему внешнюю замену. Самооценка – состояние внутреннее, и она начинает считываться через тело как через внешний ориентир. Такой глазок дает ясность, однако очень узкую, ведь в него видно только тело; и чем пристальнее человек в него вглядывается, тем меньше остального он различает в себе.
Вопрос
Но ведь очень многие сидят на диетах, и это вовсе не болезнь. Где проходит граница?
Дмитрий Труевцев
Там, где похудение перестает быть средством. В терапии принятия и ответственности различают ценности и цели. Ценность – это направление, в котором человек хочет жить, будь то близость, здоровье или уверенность в себе; цель – конкретная точка на этом пути, например, определенный вес. Пока цель служит ценности, диета остается гибкой, ее можно отложить ради праздника с друзьями или изменить, если она мешает учебе. Трудности начинаются тогда, когда цель отрывается от ценности и начинает жить собственной жизнью. Леонтьев называл это сдвигом мотива на цель, а Борис Сергеевич Братусь показал, как по этому пути складываются зависимости. Цифра на весах, которая должна была служить чему-то важному, сама становится смыслом, и ради нее человек готов жертвовать как раз тем, ради чего когда-то начинал.
Новейшие данные согласуются с этой идеей. Так, долгое время считалось, что анорексия держится прежде всего на автоматических привычках, однако в недавнем исследовании с нейровизуализацией у подростков и молодых людей с анорексией повышенной склонности к привычкам не обнаружилось. Они справлялись с заданиями лучше здоровых сверстников и сильнее задействовали лобно-теменные отделы мозга, связанные с целенаправленным контролем, так что авторы говорят скорее о чрезмерном стремлении к цели. Слабая воля здесь, выходит, ни при чем; воля как раз сильна, только она целиком захвачена цифрой.
Вопрос
Хорошо, но цель ведь когда-то достигнута, вес снижен. Почему человек не останавливается?
Ольга Сагалакова
Потому что у похудения нет критерия завершения – любое действие где-то должно закончиться, и обычно сигнал «достаточно» приходит изнутри: человек насытился, устал или почувствовал, что дело сделано и сделано правильно. Это чувство «правильно» кажется само собой разумеющимся, пока оно есть; когда же оно ослаблено, точку остановки приходится искать снаружи. Метаанализы показывают, что при расстройствах пищевого поведения трудности распознавания телесных ощущений выражены сильно и нередко сохраняются даже после выздоровления. Весы же не могут ответить, достаточно ли этого, поэтому, когда целевая цифра достигнута, ожидаемого «теперь все правильно» не наступает, и планка опускается все ниже. Еще Фердинанд Хоппе, ученик Курта Левина, показал, что после успеха уровень притязаний повышается, а исследования Грэма Дейви и его коллег добавляют, что тревожный фон отодвигает чувство «достаточно» еще дальше.
Вопрос
Звучит как навязчивость.
Ольга Сагалакова
Очень точное наблюдение; здесь тема питания неожиданно встречается с навязчивостями – при обсессивно-компульсивном расстройстве человек моет руки или проверяет замок до тех пор, пока не почувствует, что «теперь правильно», и как раз этого чувства ему недостает. Лора Саммерфелдт, Мередит Коулз и Рэнди Фрост описали его как переживание незавершенности, ощущение «не совсем так». По той же логике бесконечные диеты, повторные косметические процедуры и операции могут превращаться в ритуал, у которого нет точки завершения. Родство подтверждает и генетика: крупные исследования показали, что анорексия имеет общие генетические факторы с обсессивно-компульсивным расстройством и тревожностью и вместе с тем связана с особенностями обмена веществ, поэтому сегодня ее описывают как метаболо-психиатрическое расстройство.
Вопрос
Вы упомянули косметические процедуры и операции. Как этот круг выглядит при дисморфическом расстройстве и какую роль в нем играют близкие?
Дмитрий Труевцев
Не случайно дисморфическое расстройство тела, которое в отечественной психиатрии традиционно называют дисморфофобией, а при бредовой убежденности – дисморфоманией, отнесено в современных классификациях к обсессивно-компульсивному спектру. Человек убежден в изъяне своей внешности, которого окружающие не замечают или считают незначительным; он подолгу проверяет себя в зеркале или, напротив, избегает зеркал, сравнивает себя с другими, маскирует «недостаток» и ищет его исправления у косметологов и хирургов. По данным Кэтрин Филлипс, такие процедуры редко приносят удовлетворение, и нередко внимание просто перемещается на новый «изъян».
Один из самых незаметных ритуалов – поиск заверений: «скажи честно, это очень заметно?», «я правда нормально выгляжу?». Близкие отвечают из лучших побуждений, и человеку на минуту становится легче; однако облегчение быстро проходит, сомнение возвращается, и вопрос звучит снова, всякий раз чуть настойчивее. Заверение, как и при навязчивостях, работает тем же немедленным подкреплением, о котором мы говорили в начале. Семья втягивается и иначе – готовит отдельную еду, подстраивает распорядок дня под ритуалы, избегает разговоров о еде и внешности; исследователи называют это приспособлением, и в когнитивно-межличностной модели Джанет Трежер и Ульрике Шмидт оно рассматривается как один из факторов, поддерживающих расстройство пищевого поведения. Сюда же относятся похвалы за снижение веса и привычные в компаниях и соцсетях разговоры о фигуре; каждое «похудение тебе к лицу» закрепляет связь между весом и ценностью человека. Поэтому в терапии работают и с близкими, помогая им сочувственно отказываться от бесконечных заверений и не участвовать в ритуалах, сохраняя при этом тепло и поддержку.
Вопрос
Что еще удерживает человека в этом круге?
Дмитрий Труевцев
Наиболее изученная терапия расстройств пищевого поведения, CBT-E, опирается на модель Кристофера Фэрберна, в которой центральным звеном считается чрезмерная значимость веса и фигуры для самооценки. Когда ценность себя измеряется килограммами, обычный ужин переживается как личное поражение. Кроме того, голод сам меняет психику; еще Миннесотский эксперимент Анселя Киза показал, что длительное ограничение питания даже у здоровых людей вызывает навязчивые мысли о еде, тревогу и раздражительность. Так круг и замыкается: ограничение порождает напряжение, а напряжение снимается новым ограничением.
Современная нейронаука добавляет к этому деталь поистине парадоксальную. Метаанализ исследований с функциональной томографией, вышедший в 2025 году, поддерживает гипотезу о смешении награды и наказания, согласно которой при ограничительной анорексии голодание начинает переживаться как награда, а еда – как наказание, словно у этих переживаний меняется знак. Связаны эти изменения прежде всего с самим истощением и после восстановления веса во многом выравниваются, хотя и не до конца; психика, по-видимому, восстанавливается медленнее тела. Иначе говоря, голод постепенно перестраивает само представление человека о том, что ему приятно.
Вопрос
Но почему каждое новое действие приносит облегчение лишь ненадолго?
Ольга Сагалакова
Здесь, мне кажется, главный парадокс – то, ради чего худеют на самом деле, абстрактно – заслужить любовь, обрести принятие, почувствовать себя в безопасности, вернуть уважение к себе; действия же предельно конкретны – пропустить ужин, выпить таблетку, взвеситься еще раз, – и прямой смысловой связи между ними нет. В обычной деятельности цель и действие связаны. Отказ от ужина сам по себе никого не делает любимым, поэтому никакое число таких отказов не приносит ощущения, что цель достигнута; действие служит мотиву, до которого оно не способно дотянуться. Абстрактная цель не задает точки остановки, а конкретное действие не может ее исчерпать, и в результате складывается замкнутый круг, где каждое повторение обещает завершенность, но приносит лишь короткое облегчение. И все начинается снова.
Вопрос
А почему именно таблетки?
Ольга Сагалакова
Таблетка обещает результат без ожидания и без внутренней борьбы. К очистительным средствам сегодня добавились препараты, созданные для лечения диабета и ожирения, – агонисты рецепторов GLP-1. По данным Николаса Пейпера и коллег, опубликованным в JAMA Psychiatry в 2026 году, около трети опрошенных пациентов с расстройствами пищевого поведения хотя бы раз принимали такие препараты, причем примерно каждый десятый делал это с нарушением назначений – повышал дозу, продлевал прием, делился лекарством с другими. Таблетка оказывается еще одним внешним заместителем внутреннего сигнала, из того же ряда, что весы и калории; она дает ясность взаймы, но чувства «со мной все в порядке» не возвращает. Поэтому ориентиров становится все больше, а собственное тело отдаляется все дальше.
Вопрос
Многие наши читатели – студенты и сотрудники университета. Как заметить, что с близким человеком или однокурсником происходит что-то подобное, и как с ним заговорить?
Дмитрий Труевцев
Насторожить должны прежде всего перемены в образе жизни – человек избегает совместных обедов, взвешивается по нескольку раз в день, жестко делит еду на «разрешенную» и «запрещенную», изнуряет себя тренировками, а его настроение начинает зависеть от цифры на весах. Заговорить об этом непросто, и здесь важно помнить, с чего мы начали. Рассказ о вреде для здоровья почти наверняка не поможет, ведь человек и так все знает, и очередное предупреждение скорее заставит его закрыться. Гораздо полезнее говорить о самом человеке – о его усталости, тревоге, о том, как ему сейчас живется, оставив в стороне вес и калории, – и дать понять, что вы рядом и готовы помочь найти специалиста.
Вопрос
Что помогает?
Ольга Сагалакова
Эти механизмы хорошо изучены, и с ними умеют работать. CBT-E помогает восстановить регулярное питание и ослабить зависимость самооценки от веса; навыки диалектической поведенческой терапии учат выдерживать тяжелые чувства без вреда для себя; терапия принятия и ответственности помогает снова соединить цель с ценностью и вспомнить, ради чего все начиналось. Вместе с тем мы понимаем и пределы собственного знания. Разговор начался с того, что знание о вреде не останавливает, и точно так же знание о механизмах, даже самое глубокое, само по себе никого не освобождает. Оно дает карту, путь же по ней проходится в живой работе – с терапевтом, с близкими, с собственным телом, которому заново учатся доверять. Если вы узнали себя в этом описании, важно помнить, что этот механизм захватывает очень разных людей, в том числе умных и волевых, и чем раньше обратиться к психологу, тем легче будет путь.
Вопрос
Если сформулировать коротко?
Дмитрий Труевцев
Здоровье далеко и абстрактно, цифра на весах близка и осязаема. Однако то, ради чего худеют на самом деле, – любовь, принятие, безопасность – на весах не измеряется, и поэтому точки «достаточно» здесь нет. Пока похудение служит ценности, человек им управляет; когда оно становится целью, оно управляет человеком. Вес остается показателем состояния тела, но мерой ценности человека служить не может, и, когда эти две вещи удается снова развести, у поведения появляется естественная точка остановки, а похудение возвращается туда, где ему и место, – в ряд обычных забот о здоровье.
